Флетчер и Славное первое июня

14

Я видел прекраснейший сон, когда Люсинда меня разбудила. О том, как я строю свою собственную контору и беру мистера Натана Пенденниса к себе клерком. Так что я был ничуть не рад, что меня потревожили.

— Милый, — сказала она, — просыпайся! Мне пора идти, и я должна тебе кое-что сказать сначала.

— Что? — спросил я. — Утром… — и я обнял ее, притянув к себе.

Но она оттолкнула меня и стащила с меня одеяло, чтобы я не мог снова заснуть.

— Нет, — сказала она, — ты скоро уедешь, и я должна сказать тебе сейчас.

— Что ты делаешь, девочка? — спросил я. — Холодно.

Тут я понял, что она сказала.

— Что значит «уедешь»? — спросил я.

— Ты ведь собираешься на тот корабль с мисс-тером Купером, да? — спросила она. — На тот большой корабль, которым он так чертовски гордится, там, на верфи Хартов.

— Кто тебе это сказал? — спросил я, ибо я-то уж точно не говорил.

— Ха! — фыркнула она. — Нет ничего в этом доме, чего бы я не знала. Мисс-тер Купер, он говорил с теми морскими капитанами, что заходили в дом. Он хвастался, что заставит тебя работать на его пушках.

— Чтоб мне провалиться! — сказал я. — Ах ты, маленький червяк! Когда это было, Люсинда, ведь я сам только сегодня решился?

— Это ты так думаешь, милый, — сказала она. — Мисс-тер Купер, он сказал тем капитанам десять дней назад, что он тебя на тот корабль заманит, потому что ты человек, который любит свои деньги.

«Будь я проклят!» — подумал я. Купер был хитрее, чем я предполагал. Вот только он, видимо, думал, что подцепил на крючок лейтенанта Королевского флота. Впрочем, как я скоро обнаружил, Люсинда думала так же.

— Почему ты мне это рассказываешь? — спросил я.

— Сначала ты мне скажи, что ты здесь делаешь? — сказала она.

Я не знал, как на это ответить, ибо не знал, сколько из моих маленьких секретов она уже могла знать.

— Милый, — сказала она, — ты ведь англичанин? И лейтенант?

— Да, — ответил я не задумываясь, ибо я так долго играл эту роль, что ложь стала для меня естественной. Ну, я же был англичанином, так ведь?

— Так что же ты делаешь на американском корабле, а? Что твои собственные люди об этом подумают?

Это озадачило меня еще больше, и я промолчал, позволив ей говорить, чтобы посмотреть, к чему это может привести.

— Разве ты не знаешь, что этот корабль собирается делать? Разве ты не знаешь, куда он идет?

— Он отправляется в плавание, — сказал я, — чтобы натренировать команду и проявить себя.

— Это то, что они тебе сказали, милый! — ответила она. — Послушай, парень, когда те капитаны были в библиотеке с мисс-тером Купером, и я принесла еду, они так и продолжали болтать при мне. Мисс-тер Купер, он сказал, — и тут она изобразила голосом Купера чертовски смешную пародию, — он сказал: «Ведите себя, как при мне, джентльмены, моя девочка Люсинда мне абсолютно верна», — его девочка Люсинда, как же! У него и смелости не хватит, чтобы попробовать!

— Неужели? — спросил я.

— Нет, не хватит, — ответила она.

— Так что же они сказали? — спросил я, заинтригованный.

— Ты знаешь про тот большой французский флот в Виргинии, что грузит все это зерно?

— Да, — ответил я.

— Ну так вот, — сказала она, — эти французы, они боятся, что вы, англичане, пошлете свои корабли, чтобы остановить зерновозы. Потому что если вы это сделаете, то эти французы, они ведь с голоду помрут.

— И что? — спросил я.

— И то, — сказала она, — что эти французы собираются послать в море большой-большой флот военных кораблей, чтобы встретить зерновозы и уберечь их от вас, англичан. А американцы собираются послать корабль мисс-тера Купера с зерновозами, чтобы встретить французский флот. Им даже сказали, где место встречи. Один из тех капитанов, он показал мисс-теру Куперу это место на карте и попытался прикрыть его руками, когда я подошла с едой.

— Но зачем им посылать корабль Купера с этим французским зерновым конвоем? — спросил я. — У лягушатников и так уже есть пара 74-пушечных и несколько фрегатов. Зачем им еще «Декларейшн»?

— Это покажет тем французам, какие американцы хорошие, хорошие друзья, чтобы те французы вернулись в следующем году и купили еще зерна. Так сказал тот капитан, который и сообщил мисс-теру Куперу место встречи.

«Ну и ну, — подумал я, — вот тебе и американцы, „противоположно настроенные“ против лягушатников!»

Я задумался, какова же на самом деле позиция дядюшки Езекии во всем этом, со всеми его щедрыми предложениями и тостом за британских гренадеров. Вероятно, хитрый старый хрыч играл на обе стороны в политике янки. Но тут мне в голову пришла более важная мысль.

— Почему ты мне это рассказываешь? — спросил я Люсинду.

— Потому что ты английский лейтенант, не так ли? Так что же ты делаешь на американском корабле, который, скорее всего, пойдет сражаться против английского флота?

На этот раз у меня не было хорошего ответа. Ибо я думал, что мы обсуждаем верность, и не хотел говорить, что делаю это за деньги.

— Либо ты какой-то странный англичанин… — сказала Люсинда, — либо ты кто-то другой…

— Что? — переспросил я, понимая, что она свернула на совершенно другую тропу.

— Ты шпион, не так ли? — прошептала она, и я почувствовал, как в ней нарастает возбуждение. — Ты собираешься выкрасть это место встречи и сказать своему флоту, где найти эти зерновозы!

Я видел, как блестят ее глаза: круглые и полные изумления. Она дышала чаще, и рядом со мной она была мягкой и дрожащей.

«Ого!» — подумал я и, снова следуя максиме Веллингтона, заключил ее в объятия, так что ее гладкое, теплое тело прижалось к моему.

— Вы меня раскрыли, мэм, — сказал я глубоким, печальным голосом. — Я в вашей власти, и моя жизнь в ваших руках. Одно ваше слово — и моя обнаженная грудь окажется перед мушкетами расстрельной команды.

(Чертовски здорово, а? Импровизация, к тому же. И, клянусь святым Георгием, как же это сработало!)

— Любовь моя, любовь моя, — простонала Люсинда, — мой дорогой! — и осыпала меня такими горячими и страстными поцелуями, каких я еще не знал, даже от нее. А потом она отплатила мне за те случаи, когда я насиловал ее, сделав то же самое со мной — по полной программе. Но, в отличие от Люсинды, я никогда не жаловался.

*

Две недели спустя я стоял рядом с капитаном Купером на квартердеке национального корабля Соединенных Штатов «Декларейшн оф Индепенденс», когда он проходил мимо Северной батареи и Лонг-Уорф, салютуя Форт-хиллу пятнадцатью залпами. Для жителей города это был объявленный праздник, и десятки тысяч из них выстроились вдоль восточных причалов и пирсов, чтобы увидеть, как единственный военный корабль их страны гордо выходит в море. Нас окружала стая мелких суденышек, толпы кричали, играли оркестры, развевались знамена, а дамы падали в обморок.

Я повидал немало подобных зрелищ, и они заразительны. Нога сама отбивает такт под музыку, и ты подпеваешь, если знаешь слова. Это неудивительно, когда поют британскую песню, но странно, как даже музыка иностранцев производит тот же эффект. Должен признаться, я в свое время даже приветствовал французов, когда они играли «Марсельезу». Но это лучший марш из когда-либо написанных, и он слишком хорош для проклятых лягушатников.

Странно было и снова оказаться на корабле. Большая часть меня считала это ужасной скукой и отвлечением от истинного пути моей жизни. Но частичка меня (та частичка, которую я бы вырезал у ближайшего хирурга, если бы только знал, где она находится) радовалась соленым брызгам, крикам чаек и работе большого корабля под давлением ветра в парусах. Мощь его была видна в натянутых снастях и гнущихся стеньгах.

Он вышел в море на отливе при хорошем западном ветре, под командованием лучшего лоцмана города. Ибо морской канал из Бостона в те дни был извилистым и мелким, петляя между десятками островов и отмелей. Приходилось красться под зарифленными марселями, с лотом, работающим на фор-русленях. Когда мы проходили между островом Говернорс и мысом Дорчестер, под килем было меньше трех саженей. Но лоцман знал свое дело и благополучно вывел нас через пролив Нарроуз к северу от Нантакет-роуд на главный фарватер, где командование принял Купер.

Тут матросы принялись кричать «ура» всему подряд. Они кричали «ура» лоцману, они кричали «ура» звёздно-полосатому флагу, они кричали «ура» Куперу и, насколько я помню, даже теще корабельного поросенка. Ибо парень Купер сумел создать на своем корабле счастливую команду.

Из четырехсот пятидесяти моряков и тридцати юнг на борту не было ни одного, кто бы не пошел на службу добровольцем (если не считать меня, конечно). Даже две роты морских пехотинцев и их офицеры были полны рвения. А что до Купера и его морских офицеров (трех лейтенантов и штурмана), то они были как мальчишки на каникулах. Одному богу известно, как этот человек вообще поддерживал дисциплину среди своих людей. Все было совершенно иначе, чем в Королевском флоте с его насильно завербованными матросами и постоянным страхом мятежа.

Правда, у него на нижней палубе были и крутые ребята, и одного из них он высек за драку на второй день плавания. И грог выдавали так же, как и в нашем флоте. Так что не верьте тем, кто говорит, будто флот янки в те дни состоял сплошь из трезвенников, богобоязненных святош, проводивших свободное время в пении псалмов.

Но рвения им было не занимать, всем до единого. И в то утро, когда «Декларейшн», свежевыкрашенный, со снастями с иголочки, выходил в Северную Атлантику, любо-дорого было смотреть, как работает ее команда. Для сборища новичков, едва знавших друг друга, они были на удивление хороши. Матросы работали весело и с охотой, и боцманам почти не приходилось подгонять их линьками, а Купер, как и его офицеры, был хорошим моряком. Ибо все они, и офицеры, и матросы, постигали свое ремесло на торговом флоте.

И все же чего-то не хватало. Они просто не были настоящими военными моряками. Не по меркам Королевского флота. Пока еще нет. И я говорю не просто о необходимости сплотить команду любого корабля. Я говорю о тех стандартах, по которым судят себя офицеры и матросы. Я видел, что они не дотягивают до нужной планки, потому что знал, как бывает по-настоящему: на кораблях Его Величества есть та самая хватка, та самая четкость и готовность сорваться с места по первому слову, которым на торговом судне просто не научишься. И никто из офицеров Купера этого не осознавал.

Конечно, это не значит, что «Декларейшн» не был внушительным кораблем, отнюдь. Он был большим, крепко построенным и чрезвычайно мощно вооруженным. Против другого фрегата, против лягушатников или макаронников, я бы поставил на него и его команду в любой день. Вот только мерились-то они не с ними, верно?

Короче говоря, Купер и его дядя были правы. «Декларейшн» нуждался в совете от настоящего знатока — а достался им я! Эта мысль заставила меня перебрать в уме все, чему меня учили на «Фиандре», и я забеспокоился, справлюсь ли я с задачей обучить орудийные расчеты Купера. А потом я подумал о Люсинде, о ее прощании в слезах и шепоте мне на ухо.

— Я всегда буду любить тебя, милый! — сказала она. — Я знаю, ты не вернешься, потому что ты английский офицер, и у тебя есть долг…

Боже, как же меня удручала эта мысль! Люсинда была первой женщиной, которую я знал, любившей меня просто за то, какой я есть, без всякой на то нужды. И теперь я не только скучал по ней, но и от всех ее слов мне становилось не по себе.

Я сосредоточился на двух вещах, которые стали для меня большим утешением. Во-первых, Люсинда ошибалась. Я вернусь в Бостон, как только поход «Декларейшн» закончится. Мои документы на американское гражданство лежали в моем морском сундуке внизу, а вексель дядюшки Езекии на пять тысяч долларов был положен на мое имя в бостонский банк. Вернувшись в Бостон, я распрощаюсь с морем и сколочу состояние на торговле. Может быть, куплю дом в Полумесяце Тонтины, и уж точно переманю Люсинду у Купера и заберу ее жить к себе. И тогда я буду трахать ее до косоглазия каждый вечер, а по воскресеньям — дважды.

— Мистер Флетчер! — раздался голос. Это был Купер со своими офицерами. Все они ухмылялись. — Вы меня не слушали, сэр! — сказал Купер. — Так вы присоединитесь ко мне в моей каюте или нет?

Раздался смех, и я понял, как глубоко я задумался о своих планах. Купер говорил со мной, а я не слышал; на королевском корабле мне бы за такое уши оторвали. Но привычка пришла на выручку.

— Есть, сэр! — ответил я не задумываясь и коснулся шляпы.

— Тогда будьте добры следовать за мной вниз, сэр! — сказал он и повел нашу процессию в большую каюту, оставив за главного нервного старшего офицера.

Внизу он угостил своих офицеров бокалом вина: трех лейтенантов, штурмана, а также хирурга, капеллана, казначея — и меня.

Мое положение на борту «Декларейшн» было двусмысленным. В судовых книгах я был записан как мичман, поскольку даже влияние Куперов не могло обеспечить мне офицерский чин за две недели. Но у меня была каюта в кают-компании вместе с офицерами, и обращались со мной во всех отношениях так, словно я лейтенант. Более того, среди моих сотрапезников я пользовался авторитетом опытного морского офицера, коим они меня и считали. И никто из них не считал меня предателем. Американцы такие. Они так чертовски гордятся своей страной, что думают, будто иностранец, желающий стать одним из них, просто взялся за ум. В любом случае, на нижней палубе (они называли ее «кубриком») было с дюжину или больше британцев или бывших британцев, так что я не был в новинку.

Купер в одном из своих приступов щедрости снабдил меня личными вещами, включая синий мундир и треуголку. Так что и выглядел я соответственно. А что до матросни, то мой авторитет был при мне: шестнадцать стоунов веса, и когда я говорил «прыгай», они прыгали.

В большой каюте я снова вспомнил о деньгах Купера. У него была любая роскошь, какую только мог вообразить человеческий разум: патентованные серебряные лампы, качающиеся в карданных подвесах, элегантная мебель, ковры, шторы и ряды книг на аккуратных полочках с медными поручнями, чтобы их не сбросило качкой. Перед широкой дугой кормовых окон, тянувшихся через всю каюту, стоял обычный длинный стол с дюжиной стульев для приемов или, как в этом случае, для совещаний с офицерами.

Я задумался, что станет со всем этим, когда «Декларейшн» будут готовить к бою. Капитан Боллингтон с «Фиандры» устраивал учебную подготовку к бою через день, и каждый раз всякая мелочь из его каюты отправлялась в трюм. Но тут я заметил, что в каюте Купера нет орудий. Это давало ему больше места и избавляло от беспокойства, но в Королевском флоте такое было бы немыслимо. Подобная забота об удобствах капитана считалась бы моральным эквивалентом того, чтобы семенить по Друри-Лейн с кружевным платочком в руке и страусиным пером в заднице.

Видимо, янки смотрели на вещи иначе, потому что никто, казалось, не был удивлен.

*

Как только мы расселись, Купер произнес речь. Все обычные слова о долге и родине, и о том, какие великие дела он совершит на этом корабле, если только небеса дадут ему шанс. Я все это слышал раньше и слышал после. Я и сам такое произносил, ибо в таких случаях это ожидается. Но я бы задремал, если бы не заметил, что один или двое из присутствующих (особенно мой старый друг Юстас Хант, который был первым лейтенантом) впервые по-настоящему ощутили на себе море, теперь, когда «Декларейшн» вырывался в бушующую Северную Атлантику с хорошим западным ветром в парусах.

Слава богу, морская болезнь не беспокоила меня после моего первого плавания, и одной из вещей, которые поддерживали во мне бодрость духа все эти годы в море, было удовольствие наблюдать, как мои товарищи по кораблю ей поддаются: сначала они потеют, потом сереют, потом зеленеют и, наконец, извергают все свое нутро в дань уважения отцу-Нептуну. В тот раз мистер Хант проходил все эти стадии так идеально, что я едва мог смотреть на него без смеха. Так ему и надо, этому салаге, у него на банковском счету лежали призовые деньги с «Беднал Грин».

Покончив с формальностями, Купер объявил, что это плавание — не просто поход для проверки корабля, но имеет конкретную цель. Я это уже знал, благодаря Люсинде, и, думаю, лейтенант Хант тоже, будучи близким дружком Купера, но его невозмутимость могла объясняться и тем, что он надеялся умереть, лишь бы избавиться от своих страданий. Все остальные, однако, подались вперед, как собаки, учуявшие кролика, и не было слышно ни звука, пока Купер рассказывал им о французском зерновом конвое и о том, как «Декларейшн» пойдет вместе с ним, чтобы продемонстрировать флаг янки.

— В том ящике, — сказал Купер, указывая на ящик большого стола, сверкающего медью и полировкой, — в том ящике лежат мои приказы с широтой и долготой точки рандеву, где Брестский флот под командованием адмирала Вилларе де Жуайёза должен встретить зерновой конвой, чтобы безопасно привести его в гавань. — Он сделал паузу, чтобы все это осознали, а затем продолжил: — Я знаю от мистера Нокса, военного министра, что президент Вашингтон весьма удовлетворен тем, что французы доверили нам тайну, потеря которой для их врагов могла бы привести к гибели их нации. — Купер обвел взглядом стол. — И, джентльмены, — сказал он, — президент полагается на наши действия на борту этого корабля, чтобы сцементировать будущие отношения с нашим европейским союзником.

Вот это, скажу я вам, заставило меня призадуматься. Так французы, значит, и впрямь «наш европейский союзник»? Но за столом все мудро кивали, и после того, как мы осушили бокал-другой портвейна Купера, он распустил нас по местам. Хант сорвался с места, словно жокей на старте, и взлетел по трапу на шканцы, как горный козел. Впрочем, всякому было видно, сколь неотложны его обязанности. Остальные выходили более чинно, но меня окликнули.

— Мистер Флетчер, — крикнул Купер, — на пару слов!

Я снова сел, и как только морпех-часовой затворил дверь, Купер подвинул через стол графин.

— Не желаете еще, Флетчер? — спросил он.

— Нет, благодарю, сэр, — ответил я. Я и так уже выпил три бокала, а было еще раннее утро.

— Флетчер, — сказал он, — надеюсь, вам понравится на моем корабле.

— Я тоже надеюсь, сэр, — сказал я, ожидая, когда он перейдет к делу.

— Вы ведь теперь американский гражданин, не так ли?

— Да, сэр, — ответил я. Уж ему-то следовало знать. Он был со мной в мэрии, когда я приносил присягу на верность.

— И в Бостоне вас ждет многое, к чему стоит вернуться?

И впрямь ждало. И куда больше, чем он думал.

— Да, сэр, — сказал я.

Он прикусил губу, что-то обдумывая, а затем посмотрел на меня с чем-то вроде робости.

— Джейкоб, — сказал он. Джейкоб, надо же! — Я доверю вам тайну, столь же великую, как та, что была доверена мне. — Он махнул рукой на ящик стола с его скрытыми секретами. — Президент хочет продать французам еще зерна. Это жизненно важно для фермерских кругов, которые составляют его главную опору в Конгрессе. Но он не хочет долгой или тяжелой войны с британцами. Вы понимаете?

— Не совсем, сэр, — ответил я.

Он тужился еще сильнее, словно воробей, пытающийся снести куриное яйцо. Наконец он выдавил из себя:

— Война с Британией окончена. Наши представители встретятся с британцами в Лиссабоне, как только дипломатические курьеры доставят туда и обратно необходимые сообщения. И будет заключен мир. — Он пристально посмотрел на меня. — Это величайшая тайна, Джейкоб, — сказал он. — Никто другой на борту этого не знает.

— Можете на меня положиться, сэр, — ответил я с таким благочестивым видом, будто епископ в публичном доме.

— Мои приказы, — продолжал Купер, — присоединиться к зерновому конвою в Норфолке, предоставить мой корабль в распоряжение командующего конвоем, контр-адмирала Ванстабля, и оказывать ему всяческое содействие в пределах моих сил… Но… я должен избегать боевых действий против британцев.

В тот миг я увидел, какое бремя забот на нем лежит. Он казался человеком более весомым, чем я думал, ибо он очень хорошо это скрывал. Я бы и не предположил, что на него оказывается такое давление. Очевидно, президент мистер Янки-дудл Вашингтон хотел усидеть на двух стульях. Он хотел дружить и с британцами, и с французами, а Купер оказался меж двух огней. Что было делать бедняге, если адмирал-лягушатник прикажет ему атаковать британский корабль? Поднять мятеж, может быть?

— Я понимаю вашу проблему, сэр, — сказал я, — но почему вы говорите это мне?

— Я говорю вам это, — сказал он, — потому что мне нужен ваш опыт, который вы приносите на мой корабль, но я понимаю, какая борьба противоположных привязанностей должна кипеть в вашей душе. Я хотел, чтобы вы знали: у меня приказ не воевать против ваших бывших соотечественников.

Что ж, сказано было благородно, полагаю. Но в одном он ошибался. Никакой борьбы во мне не было, я просто с нетерпением ждал возвращения в Бостон.

После этого он пожал мне руку, а затем вскочил с улыбкой на лице.

— Ну а теперь, Флетчер, — сказал он, — я соберу всю команду для вашей первой артиллерийской тренировки. Сцена готова! Настало время вам явить нам своего Гамлета!