Флетчер и Славное первое июня

36

Уровень насилия в отношении личности и масштабы преступлений против собственности, столь буднично описываемые далее Флетчером, наряду с подспудным предположением, что силы правопорядка не предпримут никаких попыток вмешаться в совершение этих преступлений, требуют пояснения. Дело в том, что в 1794 году в Лондоне не было полиции в современном понимании этого слова; столичная полицейская служба сэра Роберта Пиля появилась лишь тридцать пять лет спустя, в 1829 году. До тех пор между беспомощным приходским ночным сторожем и железным кулаком армии не было никакой промежуточной инстанции. Всего за четырнадцать лет до событий, описанных в этой главе, в Лондоне произошли печально известные бунты лорда Гордона, со 2 по 9 июня 1780 года. Десятки тысяч людей с преступными намерениями вышли на улицы. Тюрьмы были взломаны, а заключенные выпущены на свободу, дома знати разграблены и подожжены, и ночное небо пылало красным, пока целые районы города уничтожались огнем. Лишь армия, стреляя по людям залпами, словно на поле боя, смогла подавить эти величайшие гражданские беспорядки столетия. Бунты лорда Гордона были необычны лишь своим размахом, в остальном же они были типичны для многих подобных происшествий. Таково было беззаконие того времени. Такова была власть лондонской черни. С. П.

*

Сразу после десяти часов 9 июля, когда небо уже темнело, баркас уверенно шел вниз по реке с пятьюдесятью человеками на борту: я, Сэмми, Тоби и отборное сборище господ, нанятых на ночную работу. Некоторые из них пахли не слишком приятно, и ни один не отличался красотой, но они весело посмеивались и перешептывались, а те, что сидели на веслах, гребли с охотой. Сразу за нами шли еще два баркаса, так же набитые темными фигурами.

Каждый был вооружен, хотя и не более грозным оружием, чем дубина или палица. Тоби на этом особенно настаивал. Он категорически запретил приносить огнестрельное оружие или пики, особенно последние, которые имели явный красный революционный оттенок. Лично я бы выдал всем по мушкету, штыку и шестидесяти патронов, да еще и прихватил бы с собой артиллерийский расчет. Но в ту ночь капитаном был не я. Капитаном был Тоби Боун.

Река была забита стоявшими на якоре торговыми судами, и Собачий остров с его вереницей больших ветряных мельниц проплывал у нас по левому борту, пока мы шли к Гринвич-Рич.

— Заткнулись там! — прошипел Тоби, когда где-то в лодке рассмеялся мужчина.

— Ей-богу! — раздался голос. — Да я и так молчу!

Снова раздался смех.

— Чтоб мне провалиться, Тоби, — тихо сказал Сэмми, — ты уверен насчет этих ирландских язычников?

— Да, — ответил Тоби, — это как раз то, что надо для дела. Эти черти за шиллинг и бутылку джина хоть в пушечное дуло полезут.

— Ага, — сказал Сэмми, — это-то я знаю, но сможешь ли ты удержать этих кровопийц, когда дело будет сделано? — Он указал на массу фигур в темной лодке. — Эти, если дать им волю, весь Лондон нахрен сожгут.

— Сэмми, — сказал Тоби, — я же не учу тебя, как вязать булинь, верно? Так оставь мое ремесло мне!

— Ага, — сказал Сэмми, — но…

— Заткнись, Сэмми! — сказал я. — Ты знаешь, что нужно делать. Кого, по-твоему, мы должны были на это нанять, королевских морпехов?

Тем не менее я протиснулся вперед по лодке и дотянулся до того, кто, как мне показалось, смеялся громче всех. (На самом деле, это не имело значения, в таких случаях годится любой.) Я схватил его за глотку и немного потряс, чтобы у него в горле заклокотало, ибо в переполненной лодке нельзя сбить человека с ног, не рискуя ее перевернуть.

— Заткнись! — сказал я. — Следующий, кто откроет рот без команды, поплывет домой без оплаты!

Это на некоторое время утихомирило болтовню, хотя мне пришлось вытереть руку о бриджи после прикосновения к его сальной шее.

Вскоре мы миновали Дептфорд-Крик, и великолепный фасад Гринвичского госпиталя проплыл у нас по правому борту.

Но мы прошли мимо, ибо в самом Гринвичском морском госпитале и вокруг него было слишком много любопытных глаз, да еще и казенных, чтобы рисковать высадкой на Гринвичской пристани.

Когда Тоби наконец повернул руль и подвел нас к гринвичскому берегу, болтовня в лодке возобновилась. А когда к нам присоединились два других баркаса и на берег сошло более ста пятидесяти человек, половина из которых были ирландцы — рабочие, носильщики портшезов, грузчики и угольщики, — их уже было не остановить.

Внезапно в воздух взметнулись дубины и зажглись факелы от лодочных фонарей. Появилась выпивка, и они начали реветь, петь и украшать свои шляпы белыми лентами, которые им раздал Тоби, чтобы все было как положено — ибо в лондонских уличных боях существовал непреложный принцип: фракции должны узнавать друг друга по цвету лент. Иначе как человеку узнать, кого лупить дубиной?

— Теперь их уже не удержать! — крикнул мне на ухо Тоби. — На самом деле, пора их немного подзадорить!

Глаза Тоби горели от возбуждения, и я видел, что, хотя он и организовал это ночное мероприятие ради меня, оно ни в коем случае не противоречило его собственным склонностям.

— А ну, ребята! — крикнул Тоби, взобравшись на ящик, который прихватил с собой для этой цели. — Мы что, позволим, чтобы адмирала Уильямса убили французы?

— Нет! — взревели они.

— Позволим ли мы проклятым французам править Лондоном?

— Нет!

— Мы что, истинные британцы или проклятые предатели?

— Да! — кричали они, и — Нет! — в зависимости от того, как поняли вопрос (особенно в случае с ирландцами). Но это было неважно. Важен был только шум и азарт начавшейся игры. Они явились за полкроны на брата (огромная сумма) и столько джина, сколько смогут выпить. Причина, как им объяснили, заключалась в том, чтобы спасти адмирала Уильямса от сборища предателей, левеллеров и французских шпионов, которые держали старого героя в плену в его собственном доме. За это они будут драться, о да! За это и за возможность немного пограбить.

И вот мы двинулись, ревя и распевая песни, а большинство братвы уже было пьяно в стельку и потело, с красными рожами в свете факелов.

Клянусь святым Георгием, это было дьявольское зрелище, скажу я вам. Есть в сочетании ночи, факелов и мерной поступи нечто такое, что вскармливает в толпе мужчин глубокие и опасные чувства. Мы двинулись на юг, оставив реку за спиной, пересекли Ванбро-Филдс, где глупые дураки падали в канавы и вытаскивали друг друга, нашли Мейз-хилл с Гринвичским парком с одной стороны и улицей с домами с другой и направились к дому № 208.

Едва мы свернули на Мейз-хилл, как ревущая толпа позади нас увидела то единственное, что могло взвинтить их до предела.

Вверх по улице с другой стороны двигались сыновья Тоби и сухопутные «клещи» нашего похода. Еще три сотни, точно таких же, как и мы: белые ленты, пылающие факелы и палки, задранные в воздух. Оглушительное «ура» вырвалось из обеих толп, когда они хлынули навстречу друг другу и обнимались, словно братья, некогда разлученные, но теперь воссоединившиеся в радости. Они прыгали и кривлялись, орали и хохотали, пили из чужих бутылок, с любовью братались. Ибо есть у толпы истинная и единственная в своем роде особенность: когда одна встречает другую, идущую с той же целью, азарт от прибывшего подкрепления и горячее чувство собственной правоты творят чудеса посильнее любого пойла, толкая их вперед, безжалостных и абсолютно решительных.

Это, и не только. Во-первых, это лишает толпу последних остатков разума, и теперь особая ненависть к «анархистам» и «предателям» в доме № 208 начала расползаться, охватывая всю Мейз-хилл. Вверх и вниз по улице полетели камни и комья земли, зазвенели разбитые окна.

— Спасайте адмирала! — крикнул Тоби, и мы с Сэмми и ребятами Тоби подхватили клич. — На двести восьмой, парни! — ревел он, и достаточное число наших головорезов прислушалось, чтобы толпа хлынула вперед.

И вот он, центральный в коротком ряду из трех домов, трехэтажный, с подвалом, выходящий на парк. Дом № 208 был увенчан дополнительным этажом с двускатной крышей. Несколько окон уже были выбиты, и — бах! бах! бах! — когда я добрался туда, с первого этажа ударили пистолеты, и люди, корчась, повалились на землю.

— А-а-ах! — взвизгнул один прямо у моих ног. — Мама! Мама! — кричал он, разрывая на себе одежду в поисках раны.

В животе у него была дыра, и он был уже не жилец. Он стонал и плакал, его шляпа с белой лентой была втоптана в грязь, а из разорванного живота хлынули кровь и джин.

— У-р-р-гх! — рыдал он. — Ах, матушка моя, матушка…

Но сотни людей вокруг взревели от ярости, и я пробился вперед, когда грохот ног понесся дальше, к парадной двери дома № 208.

Там меня впечатало в полотно двери, ирландские безумцы теснили меня до самых подмышек, и со всех сторон градом сыпались кулаки и палки, молотя по упрямой двери.

Хорошо в моем положении в тот момент было то, что я был вне поля зрения стрелков, непрерывно паливших с первого этажа. Теперь между ними с их огнестрельным оружием и толпой с ее булыжниками и обломками кирпичей шла яростная перестрелка. Плохо же было то, что дверь была из прочного дуба, и не было очевидного способа ее выломать. А я к тому времени и сам обезумел, обезумел от желания прорваться внутрь и покончить с этим делом.

*

Слайм взбежал по лестнице на предостерегающий крик. В гостиной на первом этаже полдюжины его людей вытягивали шеи, пытаясь разглядеть, что приближается по улице. Островки света от уличных фонарей делали немногое, лишь обозначая линию тротуара, в то время как тусклое красное зарево и глухой, низкий гул голосов говорили им, что надвигается нечто большое и угрожающее.

— Прочь! — сказал Слайм, протискиваясь вперед. Он рывком поднял раму и высунулся, чтобы посмотреть на улицу. — Черт побери, — сказал он, — чернь на улицах! И чего им надо?

Он откинулся назад и увидел встревоженные лица своих людей.

— Это не обязательно имеет к нам отношение, ребята, — сказал он. — Просто держитесь подальше от окон и дайте этим ублюдкам пройти. Бог знает, чего они хотят. — Он решительно подтолкнул одного из мужчин к двери. — Это не твой пост, парень! — сказал он. — Возвращайся на свое место. — Он рыкнул на остальных. — Будьте вы прокляты! Что с вами такое? Никогда не видели толпу? — Он прошелся по ним своей терновой тростью. Несильно, но достаточно, чтобы их взбодрить и разогнать по местам. Сделав это, он пошел искать Сару.

Она уже поднималась по лестнице, выглядя взволнованной, но все еще спокойной.

— Что там? — спросила она. Рев толпы теперь был отчетливо слышен даже внутри дома.

Он пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он, — но держись подальше от окон.

— Это может быть он? — спросила она. — Флетчер?

— Сомневаюсь, — ответил он. — Не представляю, как он мог поднять толпу. У него здесь нет друзей.

— Тем не менее, — сказала она, — я пойду к нашей пленнице и лично возьму ее под свою опеку. Если нам придется торговаться, я хочу, чтобы она была у меня под рукой.

— Сара, — внезапно сказал он, — уходи через черный ход, сейчас же! Я присмотрю за домом. Если поспешишь, сможешь пересечь поля, прежде чем они доберутся сюда. Возьми с собой старуху Коллинз, она за мужика сойдет.

Она на мгновение с недоумением посмотрела на него.

— Ты останешься здесь? — спросила она. — Зачем?

— Неважно, — сказал он. — Беги, сейчас же!

— Но ты же сказал, что это не он.

— Да, но я не уверен.

— Тогда почему бы нам не бежать обоим?

— Сара, — сказал он, видя, что она играет с ним, даже сейчас. — Я хочу, чтобы ты ушла. Я останусь здесь и займу их. Так они не станут ни за кем гоняться.

— А не безопаснее ли мне будет здесь? — спросила она.

— Нет, — ответил он, — они либо вышибут дверь, либо подожгут дом. Их сотни, а я готовился к одному или двум.

— Но если я убегу, а ты останешься, что будет с тобой?

— Это мое дело, — сказал он, — и мое удовольствие. — Под нарастающий вой толпы он отбросил последние остатки сдержанности. — Я знаю, что ты обо мне думаешь, моя девочка, но ни один мужчина не тронет и волоска на твоей голове, пока жив Сэм Слайм.

— Le bon chevalier sans peur et sans reproche, — сказала она и поцеловала его в щеку. Сэм Слайм не знал французского и на этот раз не смог прочесть выражение ее лица.

— Не насмехайся надо мной, девка, — сердито бросил он. — Просто убирайся, пока можешь.

— Нет, — сказала она, — даже если бы и могла, а я думаю, теперь уже слишком поздно. Я хочу, чтобы ты убил Джейкоба Флетчера, и я хочу это видеть.

— О, Христос! — сказал он, когда раздался звон разбитого стекла. — Поднимайся наверх! — сказал он. — Охраняй свою заложницу, если так надо, но не лезь в это!

Бах! — выстрелил пистолет. Затем еще полдюжины. Люди теперь боялись за свои жизни, и ничто не могло остановить их стрельбу. Он бы и сам приказал им стрелять. Из толпы вырвался яростный вой, и из окон полетело еще больше стекла.

— Иди! — крикнул он и буквально вытолкал ее вверх по лестнице. Она рассмеялась и побежала на чердак.

Сэм метнулся в гостиную, теперь клубившуюся пороховым дымом. Вокруг него люди заряжали и забивали шомполами оружие для следующего залпа. Снаружи улица представляла собой море колышущихся голов и плеч и ревущих глоток. В ночи вспыхивали факелы, и один или два были брошены вперед, чтобы, описав ревущую дугу и оставляя за собой шлейф дыма и искр, с треском удариться о фасад дома. Огонь! Это было излюбленное оружие толпы. Жги, грабь, круши — но никогда не забывай жечь! Слайм сбежал вниз и крикнул своим людям, чтобы они наполнили ведра водой из насоса на кухне, но в тот же миг возникла более непосредственная опасность. Парадная дверь, сдерживавшая толпу, внезапно загудела и треснула, когда что-то нанесло по ней чудовищный удар снаружи.

— Дэнни! Джимми! — крикнул он. — И все остальные! Ко мне, вниз — они вламываются!

Слайм отшвырнул свою драгоценную терновую трость и выхватил тесак, пробуя большим пальцем лезвие двухфутового изогнутого клинка.

Хрясь! Парадная дверь снова содрогнулась. С нее посыпалась пыль и хлопья краски. Хрясь! И тупой конец чего-то черного, покрытого комьями земли, пробил дыру в середине двери. Из толпы донеслось одобрительное «ура», и доски и филенки двери с треском подались внутрь под напором дюжины тел. Люди повалились друг на друга, сражаясь за право прорваться внутрь. Сэм Слайм сжал свой короткий меч и приготовился к бою, а за ним — Дэнни, Джимми и те из его людей, у кого хватило духу.

В гуще толпы, в самых первых рядах, Слайм увидел очень большого человека. Он узнал Джейкоба Флетчера и с твердой решимостью убить его бросился вперед.

Вжавшись в парадную дверь дома № 208 на Мейз-хилл, я мало что видел, но заметил, что, пока основная часть толпы была занята здесь, ее крайние отростки атаковали дома по обе стороны. Похоже, в этом квартале Лондона намечалась веселая ночка.

Затем в толпе произошло завихрение, и дюжина фигур с дикими глазами протиснулась вперед с чугунным фонарным столбом, вырванным с корнем, чтобы служить тараном. В своем рвении они даже не потушили фонарь, который чадил и плевался, подпрыгивая на ходу и разбрызгивая горящее масло на тех, кто находился у фонарного конца железной колонны. Впрочем, им, казалось, было все равно, и они продолжали напирать, а их сюртуки тлели и дымились. Так это тяжеловесное орудие двинулось вперед, раскроив череп какому-то бедолаге, не успевшему вовремя убрать голову. Он рухнул под каблуки двадцати или тридцати человек, сражавшихся у парадной двери дома № 208, втиснувшихся на узкие ступени с перилами, перекинутые через обрыв, ведущий в подвальный этаж и к его окнам.

— РАЗ! — заорали мы, ударив нашим тараном в дверь. ХРЯСЬ! Он вошел как по маслу, снеся дверную ручку, которая отвалилась и покатилась прочь.

— ДВА! — и дверь треснула сверху донизу.

— ТРИ! — и дерево сдалось, разлетевшись в щепки.

Мы тут же прорвались сквозь обломки и осколки, бросив фонарный столб, который с лязгом ударился о каменные ступени, подскочил и сбил с ног людей. Тела хлынули в дверной проем, и я споткнулся о тех, кто упал передо мной. Клянусь святым Георгием! Это было точь-в-точь как одна из жутких осад Веллингтона в Испании в начале 1800-х, с безумными ирландцами, первыми идущими в пролом стены.

Затем изнутри дома раздались крики, и четыре или пять обреченных бросились на нас с короткими изогнутыми мечами, похожими на укороченные абордажные сабли. Одним из них был мистер Сэмюэл Слайм, и этот ублюдок пошел прямо на меня. Он бы раскроил мне череп до подбородка, если бы я вовремя не подставил свою дубину. ГЛУХОЙ УДАР! Клинок глубоко вгрызся в дерево, и я отшатнулся от удара, высвободил дубину и замахнулся ему в голову.

А-а-ах! Кто-то закричал рядом со мной, и пара человек налетела на меня, один вонзал клинок в живот другому. Они сбили меня с удара и встали между мной и Слаймом. Я со всей силы огрел фехтовальщика по затылку, так как на нем не было белых лент, и протиснулся сквозь толпу, чтобы добраться до Слайма.

Вжик! Меч Слайма рассек воздух над моей головой, когда я пригнулся. Затем нас впечатало друг в друга, когда сотни людей снаружи попытались втиснуться внутрь, заполнив прихожую разъяренными, дерущимися людьми.

Дерущимися между собой, надо сказать. Дюжина или около того защитников была сметена численным превосходством, так что сопротивления почти не было. Но англичане из нашей толпы уже сцепились с ирландцами.

Тем временем у меня были полны руки забот с мистером Слаймом. Он был злобным мерзавцем, жестким и умелым, научившимся драться в трущобах Уайтчепела. Он укусил меня, негодяй, прямо в подбородок, до которого только и мог дотянуться, и изо всех сил ударил коленом в пах. Я взревел от боли и принялся молотить его кулаками по ребрам. Но он извивался, как скользкий поросенок, уворачиваясь от ударов, и я так и не смог нанести ни одного хорошего. Затем он бросил свой меч, которым все равно не было места размахнуться, и сунул руку в карман сюртука. Я схватил эту руку, которая наверняка тянулась за чем-то скверным, и, взяв с него пример, вцепился зубами ему в ухо и дернул головой назад, чтобы оторвать хороший кусок.

Не то чтобы это его остановило! Он даже не вздрогнул, но вырвал руку и выхватил пистолет, за которым тянулся. Бах! Ш-ш-ш! Проклятая штуковина выстрелила, опалив нас обоих своей вспышкой и продырявив ковер под ногами. Но он не мог сосредоточиться на двух вещах одновременно, и мне удалось хорошенько вмазать ему под дых, пока он возился, пытаясь сделать второй выстрел из своего двуствольного пистолета.

Он пошатнулся от удара, и я треснул дубиной по его руке с пистолетом, выбив оружие. Он тут же набросился на меня, как проклятый тигр. Он схватил дубину обеими руками, и мы яростно за нее боролись. Но снова между нами покатились тела, так как дикая схватка продолжалась повсюду. Я потерял свою дубину, раздалось еще несколько выстрелов, сверкнули клинки, засвистели палки, и шум стоял оглушительный. И над колышущимися головами и плечами виднелось холодное, злое лицо Слайма, сверкавшее на меня, а по лицу стекала кровь из разорванного уха. Он просто горел желанием покончить с этим.

Что ж, я тоже. И я сбивал людей с ног направо и налево, чтобы добраться до него. Оказавшись лицом к лицу, мы сошлись в кулачном бою.

Он был старше меня и не так силен, но, клянусь святым Георгием, дрался он как дьявол! Я до сих пор не знаю, одолел бы я его или нет, потому что в тот момент подоспел Сэмми с Тоби, его ребятами и теми из наших, кто еще был склонен подчиняться приказам.

Они тут же навалились на Слайма, и он рухнул под градом сапог и дубин.

— Обыскать дом! — заорал Сэмми.

— Спасайте адмирала! — крикнул Тоби, придерживаясь своей легенды, и еще больше людей ввалилось в разбитый дверной проем. К этому времени они уже обезумели от драки и джина, хотя всякое сопротивление прекратилось, когда Слайм упал, присоединившись к остальным своим людям, мертвым или без сознания лежавшим на полу.

— Джейкоб, — сказал Сэмми, — найди Кейт! Вытащи ее, быстро! — Он указал на ухмыляющуюся обезьяну, пытавшуюся поджечь обои своим факелом. — Это место через миг вспыхнет!

— Вперед! — сказал я и толкнул ближайшую дверь. Это была гостиная, которую быстро опустошали проворные руки. Я увидел ребят Тоби (обоих трезвых как стеклышко), уходивших с серебряными подсвечниками и прекрасными каминными часами. Занавески уже вовсю пылали, и люди весело размахивали стульями над головами, чтобы разбить их об пол на растопку. Дым уже был удушающим.

— Бесполезно! — сказал Сэмми. — Наружу.

И когда мы повернулись, чтобы уйти, я услышал то, что пронзило меня ледяным страхом и ужасом. Это был девичий крик, пронзительный и высокий от ужаса.

— Боже всемогущий! — взревел я. — Кейт! — и я швырял людей в стороны в яростной спешке, чтобы добраться до источника этого ужасного звука.