Флетчер и Славное первое июня

4

Я слетел по вантам, словно гардемарин, играючи, и сунул подзорную трубу Хораса ему в руки.

— Разрешите открыть крюйт-камеру, капитан? — спросил я, и колени его застучали, словно барабанщик-морпех, бьющий сбор.

— Ах! Ах! — выдохнул он, — так это… неприятель? — и неловко запнулся.

— Так точно, сэр! — ответил я. — И если мы ничего не предпримем, то потеряем и корабль, и все, что на нем.

От этих слов он дернулся, ибо ему было что терять, и куда больше, чем мне.

— Ах! — проговорил он, глядя на меня водянистыми глазами. — Тогда что бы вы предложили, мистер Флетчер?

Вот что сделала с ним африканская лихорадка. Пять недель в гамаке, на пороге смерти, с ярко-желтой кожей, сведенным судорогой животом и помутившимся рассудком. Он так и не оправился полностью и был уже не тем человеком, что вышел из Лондона.

— Ключи от крюйт-камеры, пожалуйста, сэр, — сказал я. — Нам нужно поднять порох для орудий.

— Ах! — только и смог вымолвить он и откусил изрядный кусок от своей шляпы.

— Ключи у вас в столе, капитан, — сказал я, — в вашей каюте. Мне лучше принести их, не так ли, сэр?

Он посмотрел на меня с мучительным беспокойством. В глазах его стояли слезы, и он что-то бормотал, жуя свой кусок войлока. С этого момента я фактически принял командование и больше не обращался к нему за приказами.

— Так точно, сэр! — громко ответил я и коснулся шляпы, чтобы это видела команда.

Затем я метнулся вниз, в его каюту. Стол был заперт. Об этом я не подумал, а перспектива возвращаться к нему за еще одним ключом была невыносима. Но на кормовой переборке в стойке висели абордажные сабли, так что я схватил одну и поддел крышку стола. Полированное красное дерево легко поддалось, и через секунду я уже рылся в его бумагах. Помню, там было неоконченное письмо, в котором он обращался к жене «мой поросеночек».

Наконец ключи были у меня, и я открыл оружейный шкаф рядом со стойкой для сабель. Там лежало по дюжине пистолетов и мушкетов с кремнями в замках и готовыми патронами в ящиках. Это был потрепанный старый хлам, который Хорас по дешевке купил у капитана ост-индца. Я быстро зарядил пару пистолетов и сунул их за пояс вместе с саблей. Затем я набил карман картузами и побежал к крюйт-камере.

Это была настоящая крюйт-камера, как на военном корабле, расположенная ниже ватерлинии и освещаемая через маленькое оконце с двойным стеклом, выходившее из соседней фонарной. Она была вся уставлена стеллажами для корабельного пороха: бочонки на уровне палубы, а выше — готовые фланелевые картузы для орудий. Единственный путь внутрь лежал через короткий узкий коридор с дверьми на обоих концах. В безумной спешке я ворвался внутрь и оказался в кромешной тьме. Проклятье! В фонарной не горел свет. Я торопливо нащупал ближайшую полку. Когда мои руки скользнули по ряду пухлых фланелевых цилиндров, я ощутил под пальцами рассыпанный порох.

«Что это?» — подумал я и отдернул руку, поняв, что это порох.

Страх, словно ледяная вода, ударил в ноги и разлился по животу. Господи, что за идиот! Это была самая опасная часть всего корабля. Одна искра здесь — и от нас останутся одни щепки. Здесь следовало соблюдать строжайшие правила. Никакого открытого огня, это очевидно, но более того — ничего, что могло бы высечь искру, а значит, никаких железных инструментов. На королевских кораблях канонир и его помощники даже носили в крюйт-камере войлочные тапочки, чтобы гвозди в их башмаках не наделали беды. На борту «Беднал Грин» мы обходились босыми ногами — или должны были обходиться. А я ввалился сюда в башмаках, с саблей и парой заряженных пистолетов! Что, если один из этих пистолетов выскользнет из-за пояса и выстрелит при ударе о палубу? Это было вполне возможно, поскольку предохранительные взводы на этих старых пугачах были изношены, и надежности в них не было никакой.

Я заставил себя замереть и вцепился в полку, чтобы устоять на ногах при качке. Несколько минут ушло на то, чтобы взять себя в руки, поскольку я понял, что такое поведение никуда не годится. Если бы я повел себя так на глазах у людей, они бы запаниковали, и мы бы причинили себе больше вреда, чем могли бы янки.

Я ведь видел, как надо себя вести, наблюдая за офицерами Королевского флота. Я видел, как они вышагивают во время боя, заложив руки за спину, с этим своим особым, напускным безразличием к опасности. Я знал, что мне придется им подражать. Господи! Смогу ли я? Я весь взмок от страха, а сердце радостно колотилось в груди. К тому времени я уже был опытным моряком, и это помогало. Я видел и скалы, и штормы, и пожары в море, но вести команду корабля в бой против сильного врага — это совсем другое.

Беда была в том, что все держалось на мне. Единственный раз, когда я ходил в бой, это было на борту фрегата Его Величества «Фиандра», под командованием элитных офицеров и с командой, обученной до совершенства. Все, что от меня требовалось, — это выполнять приказы, которые отдавали эти знатоки. Теперь же, для сравнения, у меня был капитан, который ел свою шляпу, и команда, слишком малочисленная, чтобы как следует обслуживать орудия, и, что хуже всего, — станут ли они сражаться?

Это были суровые мужики, но гнались за нами не лягушатники и не макаронники, которые были их естественными врагами. И не африканские дикари, с которыми приходилось драться из-за жутких рассказов о том, что черномазые сделают, если до тебя доберутся. Напротив, большинство команды «Беднал Грин», если на то пошло, с равной охотой служили бы и на корабле янки, и на британском. Так что я собирался просить их пойти на смерть или увечье за свое жалованье и те малые доли в грузе, что были у некоторых из них.

С другой стороны, за месяцы совместного плавания я узнал их, а они — меня. Пусть Хорас и не позволял мне муштровать их так, как я хотел, они знали, что ни одного моего приказа ослушаться нельзя, пока я стою над душой. И пока я стоял в темноте крюйт-камеры, в голове у меня зародился план боя. Была крохотная вероятность, что, если мне очень повезет, я смогу не просто заставить янки заплатить, а спасти свои деньги.

Итак, я глубоко вздохнул и осторожно вышел из крюйт-камеры, закрыв за собой обе двери. Затем я поднялся на палубу и осмотрелся. Я искал Джонаса Спрая, нашего канонира (он также был бондарем и портным, но чего еще ждать от малочисленной команды). Вот он, со своими товарищами, укрылся от ветра под прикрытием баркаса, закрепленного на шкафуте. Типичные английские моряки — у них вся душа на лице написана.

Они были угрюмы. Они знали, что я хочу драться, и знали, что силы не равны. Если я не воодушевлю их, можно с тем же успехом спускать флаг и прощаться со своими денежками прямо сейчас, а я, черт побери, не собирался этого делать. Очевидно, настал мой час сыграть свою роль. Я знал, что требуется, потому что видел это десятки раз. Все, что мне нужно было сделать (помоги мне бог), — это скопировать их манеру, и тогда, если я буду выглядеть уверенно, люди пойдут за мной. С моряками всегда так. Итак, я глубоко вздохнул и явил собравшимся мое изображение офицера Королевского флота Его Величества, командующего стопушечным кораблем, который готовится дать бой скорлупке, укомплектованной квакерами-пацифистами.

— Мистер Спрай, — зычно крикнул я, — будьте добры открыть крюйт-камеру и подать наверх порох для полного бортового залпа. А также можете принести из своих запасов кремневые замки для орудий. Я намерен утереть нос неприятелю и привести наш корабль домой, в Англию!

Боже, видели бы вы, как они переменились в лице. Это сработало! Они заулыбались и стали толкать друг друга в бок, а что до Спрая, так он чуть не проломил палубные доски, отдавая мне честь по-матросски — с притопом.

— Так точно, мистер Флетчер, сэр! — выпалил он.

Весьма ободренный, я поддал еще жару, вставив небольшую шутку, как и подобает хорошему командиру.

— И вот еще что, мистер Спрай, — добавил я, — пошлите юнг носить картузы к орудиям, но смотрите за ними в оба. Я знаю, что на вас могу положиться, но мы же не хотим потерять корабль из-за того, что мальчишки будут дурачиться в крюйт-камере среди пороха!

Все рассмеялись, и я передал Спраю ключи, как будто мне и в голову не приходило самому входить в крюйт-камеру, не говоря уже о том, чтобы ввалиться туда с целой скобяной лавкой, бряцающей на поясе.

Спрай сорвался с места как угорелый, а я повернулся к одному из его товарищей.

— Хейворт, — приказал я, — живо в капитанскую каюту и тащи наверх стрелковое оружие. Выдать всем по абордажной сабле и зарядить все ружья. Но сложить их у штурвала, под присмотром капитана. Никому не трогать без моего слова. — Я оглядел остальных. — А вы… Все по местам! — взревел я. — Поднять абордажные сети!

Это заставило их зашевелиться. Никогда я не видел на этом судне ничего столь похожего на воинский порядок. Я взглянул на капитана, стоявшего у штурвала, и с щегольским жестом приподнял шляпу. Меня захлестнул азарт момента. Он кивнул в ответ, радуясь, что я взял все на себя, пока он сосредоточился на своей шляпе. Похоже, он уже доел поля и собирался приняться за тулью. Интересно, как он справится с серебряной пряжкой на ленте.

Итак, я с важным видом расхаживал по палубе, рявкая на матросов и помогая поднимать сети, которые нужно было крепить талями к топам мачт вверху и к фальшборту внизу. Таким образом, они накрыли наши палубы огромным провисающим шатром из тяжелой сети, чтобы не пустить на борт вражеских абордажников. Люди работали слаженно, и мой дух воспрял. Я как раз поздравлял себя с тем, каким человеком действия я оказался и насколько лучше справляюсь, чем бедняга Хорас, когда заметил красно-коричневое лицо и жидкие, черные как сажа волосы Матти, бразильца, который подпрыгивал у моего локтя, что-то тараторя, согнувшись в три погибели от почтения и яростно костяшками пальцев растирая лоб.

Этот плут не знал ни слова по-английски, но приказы он понимал достаточно хорошо и был работягой. Так почему же он не ставил сети вместе со своими товарищами? И тут я увидел, что юнги пялятся на меня, разинув рты: один с парой зарядных картузов, другой — с горстью кремневых замков. Туман рассеялся. Матти напоминал мне, что пора снимать с орудий крепления по-походному и готовиться к заряжанию.

Какая наглость! И это от дикаря из джунглей, который качался на деревьях с обезьянами, пока иезуиты не поймали его и не напялили на него штаны! Дело в том, что он был одержим пушками. В душные ночи у африканского берега, когда комфортно себя чувствовал один лишь Матти, а те, кто мог спать, пытались делать это на палубе, я видел, как Матти сворачивался калачиком рядом с орудием, что-то бормоча этой чертовой железяке и прикладывая к ней ухо, чтобы услышать ответ. А в тех редких случаях, когда мы стреляли, он прыгал и скакал от радости, щелкая пальцами и смеясь.

— Да, конечно, язычник ты этакий! — сказал я. — Как только закрепим сети. Всему свое время!

Господи! У меня это совсем вылетело из головы. Но никто не заметил, и, как только сети были поставлены, я отдал команду заряжать и выкатывать орудия. Я видел, как Матти в восторге бросился к ближайшей пушке. Он деловито склонился над ней, снимая крепления, и я отвесил ему хорошего пинка под зад за то, что он был слишком, черт побери, умным. Для верности я еще и подергал за уши юнг. Им это только на пользу.

И все же я скинул сюртук и стал тянуть вместе с матросами. Батарея левого борта «Беднал Грин» состояла из пяти шестифунтовых и пяти четырехфунтовых орудий, столько же было и по правому борту. Чтобы как следует обслуживать эту артиллерию, требовалось сорок человек, так что можете себе представить, как нам было туго, имея всего двенадцать матросов.

Если бы Хорас не был таким упрямцем, я бы приказал зарядить и выкатить орудия, как только мы вышли из Чарльстона, и держал бы их так на всякий случай. Но он и слышать об этом не хотел. Утверждал, что брызги отсырят порох и заржавят кремневые замки. Моим ответом на это были ежедневные артиллерийские учения с боевой стрельбой. Но и этого он не хотел из-за расхода пороха и ядер. По крайней мере, так он говорил. Но я думаю, он так панически боялся попасться приватиру, что не мог заставить себя признать, что это может случиться.

Так что нам пришлось пройти через всю процедуру: снять крепления с дульной части, где орудия были принайтовлены к борту, затем вкатить их внутрь, чтобы было место для работы прибойниками, а потом возиться с кремневыми замками и зарядами, ядрами, пыжами, пороховницами, затравочными трубками и всем прочим из рундуков у каждого орудия. О том, чтобы зарядить и выкатить все пушки одновременно, не могло быть и речи, поэтому я разделил людей на три орудийных расчета, и мы делали все по частям, пока оба борта не были готовы к бою.

На этом этапе, когда все было готово, насколько это возможно, корабль весело несся вперед, и в нас пока еще никто не стрелял, мне в голову ударил энтузиазм. Я ходил по палубе, хлопая матросов по спинам, называя их удалыми молодцами и британскими львами (даже Матти) и рассказывая, какую трепку мы зададим этим янки, чтоб им пусто было.

Но тут вид старины Хораса с размокшей шляпой в руках привел меня в чувство. Боже, какой же у него был унылый вид. Он увидел, как вытянулось мое лицо, и это, должно быть, что-то в нем всколыхнуло — в конце концов, он был капитаном дальнего плавания больше двадцати лет. Он предпринял жалкую попытку выпрямиться и нахлобучил шляпу на голову, отчего стал выглядеть еще хуже, учитывая ее состояние.

Но пора было снова взглянуть на янки. Я одолжил у Хораса трубу и взобрался на ванты. Брамсели, марсели и нижние паруса приватира были отчетливо видны с палубы, а черный силуэт его корпуса то появлялся, то исчезал в волнах. Он, без сомнения, нас нагонял, хотя и не так быстро, как я опасался. По моим прикидкам, он должен был поравняться с нами через пару часов. Идея, пришедшая мне в голову в крюйт-камере, снова всплыла. Похоже, погоня будет в корму, а в таком случае мы должны использовать нашу девятифунтовку, чтобы обстреливать янки, пока он подходит сзади. Это было лучшее орудие на корабле, и, если повезет, мы могли бы проделать в мистере Янки достаточно дыр, чтобы замедлить его и дать нам уйти. При условии, конечно, что он не сделает того же с нами.

Однако сначала нам пришлось бы переместить нашу длинную девятифунтовку с ее места на носу и установить ее для стрельбы через сплошной дубовый гакаборт на корме, в котором не было прорезано порта для орудия. Но это было дело нехитрое, и я лишь отдал приказ и отошел в сторону, пока команда сама организовывала работу. Моряки поразительно изобретательны в подобных вещах, особенно когда берутся за дело с охотой. А они взялись, потому что было очевидно, что установка этого орудия на корме дает нам шанс оторваться от преследователя без боя — лучший из всех возможных исходов.

Ствол орудия был семь с половиной футов в длину и весил двадцать один центнер. Но десять человек рычагами сняли его с лафета и, подхватив груз веревочной люлькой, перетащили пушку на корму. Трапы (с бака на шкафут и со шкафута на шканцы) доставили им некоторые хлопоты, но все матросы взялись за дело, и за десять минут они проделали работу, на которую сухопутные крысы потратили бы неделю.

Затем, для разминки, они притащили орудийный лафет и установили пушку, готовую к использованию, подложив под колеса клинья, чтобы она не двигалась, и разложив рядом все тали. Все это было сделано задолго до того, как плотник с помощником закончили прорубать дыру в гакаборте и ввинтили по обе стороны от нее по большому рым-болту для брюк-талей, которые должны были сдерживать откат орудия.

Дальше дело было за мной. Я был командиром, и благодаря времени, проведенному на борту «Фиандры», лучшего обученного канонира на корабле не было. Так что я выбрал полный орудийный расчет, зарядил и выкатил пушку, и стал ждать, пока Янки-Дудл не окажется в пределах досягаемости. На самом деле, прошел где-то час, прежде чем я смог открыть огонь, и во время ожидания я распорядился раздать людям еду и постоянно настраивал паруса, пытаясь выжать из корабля еще узел. Наш курс был ост-зюйд-ост, а янки приближался с северо-запада. В результате он шел на нас с левого борта по корме, обеспечивая девятифунтовке хороший обзор через новый порт.

Янки медленно становился все больше, пока мы не смогли разглядеть каждую деталь, вплоть до людей, толпившихся на его баке, и деловитых верховых матросов, работавших наверху. Они тоже выжимали из своего корабля последнюю каплю скорости. Он нес огромную площадь парусов, и казалось, что каждый из них работает на полную. Наконец, ближе к вечеру, когда враг был в полумиле за кормой, я посмотрел вдоль ствола своего орудия, выбрал слабину вытяжного шнура и дернул.

Чтобы понять, что я пытался сделать, вы должны отбросить все ваши современные представления об артиллерии. Забудьте о нарезных пушках Армстронга, выточенных из стали с точностью до тысячной дюйма. Забудьте о колоссальных железных пароходах, обеспечивающих устойчивую платформу для орудия. Представьте себе медную гладкоствольную пушку, стреляющую с маленького деревянного кораблика, который качается на волнах могучей Атлантики. Да у этой пушки даже нормальных прицелов не было, и целиться приходилось в два приема.[4]

В таких условиях хороший канонир попадал бы в другой корабль каждым выстрелом на любой дистанции до пятидесяти ярдов. На ста ярдах он мог попасть раз из пяти. На двухстах ярдах попадание было бы большой удачей. Так почему же я стрелял с полумили?

Ну, во-первых, я стрелял для своих людей, потому что грохот пушек собственного корабля — прекрасная музыка, когда на тебя надвигается враг (Матти уж точно так считал). Что более важно, янки догонял нас с относительной скоростью около двух узлов, так что у меня не было бесконечного времени, чтобы в него попасть. Даже открыв огонь с полумили, при всей возможной скорости моих полуобученных канониров, я бы успел сделать не больше дюжины выстрелов, прежде чем враг поравнялся бы с нами. Да и вообще, мне надоело ждать. Попробуйте-ка сами как-нибудь, и посмотрим, как долго вы сможете удержаться от того, чтобы не всадить в этих ублюдков заряд.

Весь расчет радостно взревел после моего первого выстрела (который улетел бог знает куда), и матросы чуть ли не локтями расталкивали друг друга за честь перезарядить и снова выкатить орудие, но вскоре вошли в рабочий ритм, пока пушка бухала, не оказывая ни малейшего влияния на продвижение янки. Я, конечно, не великий канонир, но учился у одного из лучших: у Сэмми Боуна с «Фиандры», человека с волшебными руками. Так что, полагаю, я не хуже большинства, и в тот день я отдал этой задаче все, что у меня было.

С другой стороны, пушка была ни к черту не годна. Я уверен, дуло у нее обвисло — беда всех старых, изношенных медных орудий. Так что белые всплески от моих ядер стали падать рядом с врагом только тогда, когда янки подошел совсем близко. В конце концов, я все же увидел, как от его носа полетели щепки, — мое первое попадание. К тому времени он был уже на расстоянии мушкетного выстрела и до сих пор с презрением не отвечал на наш огонь. Но это попадание заставило его задействовать одно из своих погонных орудий. Я к тому времени уже весь взмок и устал, и помню, как деловитые канониры янки взялись за свою пушку, а я орал на своих людей, чтобы они с удвоенной силой заряжали нашу.

Их первый выстрел прошел сквозь наш такелаж, не причинив вреда, а затем случилось нечто совершенно невероятное. Наша медная девятифунтовка к тому времени раскалилась докрасна — дотронешься, и кожа слезет, — и ядра летели куда угодно, только не туда, куда я целился, так что случившееся было чистой случайностью.

Через секунду после выстрела янки я ответил своим, и мои люди заорали во всю глотку, когда с вражеского корабля донесся ужасающий лязг: наше девятифунтовое ядро угодило прямо в их орудие, сбив его с лафета и осыпав все вокруг страшными чугунными осколками.

Я оказался в окружении ухмыляющихся лиц, а эта обезьяна из Бразилии бросилась передо мной на колени и крепко обхватила мои ноги. Пришлось отдирать его гандшпугом.

Но на этом игра закончилась. Медная пушка становилась все хуже и хуже, и больше попаданий, насколько я мог видеть, не было. А янки посадил своих снайперов на фор-марс и открыл частый огонь. По треску и вспышкам мушкетов я бы сказал, что их там было трое, и все хорошие стрелки. И на самом деле, по нам палили не только из мушкетов, но и из винтовок (американцы питают слабость к этому оружию), так что пули с треском впивались в гакаборт и со свистом залетали в наш пушечный порт, слишком близко, чтобы их игнорировать. Нам пришлось оставить орудие и укрыться.

Всем, кроме Матти. Он и слушать не хотел, что надо пригнуть голову, и скакал вокруг, визжа и воя на врага, пока один из них не всадил ему пулю аккурат в центр груди. Тогда он сел, с усталым видом, и как раз успел прочитать свои молитвы, прежде чем отправился туда, куда отправляются такие, как он.

Хуже того, у янки было два погонных орудия, и он открыл огонь из второго. Это была как минимум девятифунтовка, и ядра стали реветь в нашем такелаже. Расстояние было уже настолько мало, что снасти начали лопаться, а от наших рангоутных деревьев полетели щепки, когда они стали попадать. Они целились высоко, чтобы не повредить корпус и не испортить приз, и скоро они сбили бы мачту и взяли бы нас голыми руками. А сделать было нечего, поскольку ни одно наше орудие не могло по ним стрелять.

Я пытался что-то придумать. Команда попряталась по углам, подальше от выстрелов. Те из них, то есть, кто еще не сбежал вниз. Об отражении абордажа можно было забыть. Эта команда никогда бы не отбила абордажную партию, которая уже предвкушала призовые деньги, облизываясь, как волк на добычу. И тут я увидел Хораса, единственного, кто еще стоял на ногах. Он был у штурвала, поскольку рулевой исчез. Это навело меня на мысль; я вскочил и подбежал к нему.

— Поворачивайте, капитан, — сказал я. — Наведите на них орудия левого борта. Может, еще успеем сбить им рангоут!

Он уставился прямо на меня водянистыми глазами.

— Если ветер продержится, мы доберемся до Лондона за тридцать дней, мистер Флетчер, — сказал он. — Как думаете, по какой цене пойдет лучшая виргинская табачная кипа?

Боже правый и все его ангелочки! Старый дурак спятил! Он бредил!

Бум! — снова пальнули янки. Хрясь! — и фор-стеньга рухнула, повиснув в обломках, с хлопающим и разорванным парусом.

— Иисусе! — выдохнул я и, схватив штурвал, крутанул его и сунул обратно в руки Хорасу. — Держите ровно! — крикнул я, и он рассеянно кивнул.

Я подбежал к нашему самому кормовому орудию. Янки был уже очень близко, может, ярдах в тридцати. Когда «Беднал Грин» послушался руля, приватир проплыл через нашу линию огня, и я, перебегая от пушки к пушке, поджигал запалы. Получилось эффектное шоу с громким шумом, но ни один выстрел не был прицельным. Это было лучшее, что я мог сделать в тех обстоятельствах. Или, возможно, худшее. Потому что, когда дым моего залпа рассеялся, я увидел, что янки разворачивается, чтобы угостить нас своим бортовым залпом, на этот раз нацеленным в корпус. У меня хватило ума броситься на палубу, когда его длинные девятифунтовые пушки и четыре восемнадцатифунтовые карронады ударили по нам картечью и ядрами.