Флетчер и Славное первое июня

2

Я люблю американцев, и мне нравится их страна. Мне нравятся люди за их предприимчивость и энергию, а страна — за то, что англичанин может сойти там на берег и не оказаться в окружении чертовых иностранцев, которые тараторят без умолку, воняют чесноком и размахивают руками. Иностранцы — это проклятие, и на них бы закон какой придумать. Но американцы — родня, и считать их чужаками, в полном смысле этого слова, никак нельзя. Следовательно, если бы, не дай бог, я не мог быть англичанином, я бы непременно захотел стать американцем.

Пусть это послужит объяснением моего истинного отношения к янки. Но с тех пор как я отказался от наследства Койнвудов, чтобы самому делать деньги, я питаю особую неприязнь ко всякому, кто пытается их у меня отнять. Поэтому, когда американский приватир гонится за мной по открытому морю с намерением сделать именно это, мой взгляд на вещи может и поменяться. Особенно если он угощает меня картечью и ядрами из восемнадцатифунтовой карронады британского производства, в то время как лучшее орудие на моем корабле — старая медная девятифунтовка с обвисшим от частой стрельбы дулом.

Началом моей карьеры независимого торговца я считаю 3 августа 1793 года, когда я нанялся вторым помощником на борт вест-индца «Беднал Грин». Это было построенное в Блэкуолле судно с прямым парусным вооружением, водоизмещением в 350 тонн. Длина корпуса — девяносто восемь футов, ширина — двадцать семь, глубина трюма — восемнадцать. Меньше и дешевле в содержании, чем громадный ост-индиец, оно могло обогнуть земной шар с командой в пятнадцать человек и вернуться домой с грузом на целое состояние. Это был лучший образец океанского торгового судна, какой только можно было найти в семи морях.

Корабль был оборудован для работорговли в рамках треугольной торговли с Африкой и Вест-Индией, а потому должен был уметь за себя постоять. Для этой цели он имел по десять пушечных портов на борт и нес на себе смешанное вооружение из четырех- и шестифунтовых орудий, а также одну девятифунтовую медную пушку на носу. А чтобы хватило рук для работы с орудиями, если понадобится, из Лондона он вышел с командой из тридцати девяти человек, считая двух юнг, корабельного кота и какого-то смуглого дикаря из Бразилии.

С капитаном Хорасом Дженкинсом, капитаном и владельцем «Беднал Грин», я сговорился так: я покупаю долю в его исходящем грузе на сто фунтов в обмен на эквивалентную долю в конечной прибыли по лондонским ценам. В качестве бонуса он пообещал обучить меня небесной навигации.

И он сдержал слово: научил определять местоположение и по лунным наблюдениям, и по хронометру. В те дни хронометры были на немногих торговых судах из-за высокой цены прибора. Но старина Хорас кое-каким состоянием обладал и вложился в покупку, поскольку тот давал большую уверенность в точности выхода к земле. Но какая же все это была показуха, это «Искусство и Таинство» навигации! Обученная обезьяна сможет снять углы секстантом. А что до вычислений, то они, конечно, утомительны, но ничего сложного в них нет. Я, бывало, делал их в уме. Не знаю, из-за чего весь сыр-бор.[1]

Хорас был изумлен, как быстро я все схватывал, ибо совершил ошибку: посмотрел на мои шесть футов и три дюйма роста и шестнадцать стоунов веса и решил, что раз я такой здоровый, то, должно быть, тупой. Уверен, он взял меня на борт, потому что думал, что я буду держать его команду в узде. Мистер Тэдкастер, его первый помощник, плавал с Хорасом много лет и раньше был его громилой, но теперь стал проявлять слишком большой интерес к рому.

Хорас во многих отношениях был тот еще чудак. Работу свою он знал, иначе и пяти минут не продержался бы в море. Уж точно не у побережья Африки. И он умел подбирать хороших людей в команду, даже когда вербовщики прочесывали весь Лондон. Но в некоторых вещах он был сущая баба, и выглядел усталым и седым не по годам. И слишком много беспокоился. Однако самой худшей его странностью была постоянная демонстрация заботы о матросах, а это означало — никаких понуканий, порки и побоев. Не знаю, как Тэдкастер вообще справлялся со своей работой. Вероятно, делал это, когда Хорас смотрел в другую сторону.

В итоге мне пришлось искать свой собственный путь, когда через два дня, на пути вниз по Ла-Маншу, один из матросов на приказ ответил ругательством. Это был уроженец острова Мэн по имени Джервис, жилистый и проворный малый, твердый как гвоздь, первый кулак среди матросов бака. Он нарывался на неприятности с самого моего появления на борту. Я был не против. Для корабельной команды совершенно естественно выяснять, чья рука орехи колет. Беда была в том, что при правилах Хораса я не знал, как мне быть с мрачными взглядами и угрюмым бормотанием, которыми меня одаривал мистер Джервис.

Но в тот раз он зашел слишком далеко, и мне пришлось действовать по-своему. «Беднал Грин» мерно качался на волнах, ветер был попутный, снасти уложены в бухты, и вахте почти нечего было делать. Большинство матросов слонялись по палубе, благо погода стояла прекрасная. Хорас был на шканцах, у штурвала, а Тэдкастер внизу, с очередной бутылкой. Джервис сидел, скрестив ноги, у трапа и штопал рубаху, когда я велел ему подвинуться, чтобы кто-нибудь о него не споткнулся.

— Да пошел ты, козел! — буркнул он, и все разговоры мигом смолкли. Матросы с живым интересом уставились на нас, ожидая, что будет дальше, а Хорас сделал вид, что ничего не слышал, хотя стоял всего футах в двадцати. Зная, однако, его взгляды, я счел за лучшее проявить осторожность, а потому повернулся, спустился по трапу на нижнюю палубу и поманил Джервиса за собой.

Джервис с ухмылкой поднялся и пошел за мной вразвалку, показывая похабные знаки пальцами у меня за спиной на потеху своим дружкам. Раздался дружный хохот, но это было неважно, потому что, как только он оказался внизу, этот салага был мой.

Я сгреб его за шиворот и за штаны, оторвал от палубы и, размахнувшись им, как мешком, раза два-три смачно приложил его головой о ближайшую дубовую переборку. Я не злился и стремился скорее наставить его на путь истинный, нежели наказать. Когда я решил, что с него хватит, я бросил его на палубу. Но Джервис вскочил, как чертик из табакерки! И этот негодяй со всего размаху врезал мне по челюсти. Я тряхнул головой. Было больно. И это разожгло мой гнев, так что я выставил кулаки и дал мистеру Джервису то, чего он напрашивался с самого моего появления на борту.

Позже, когда он вернулся к своему шитью, его подбитые глаза, распухшие губы и расквашенный нос говорили сами за себя всей команде. И знаете что? После этого у меня ни с кем из них не было ни малейших проблем. Особенно с Джервисом.

Так я усвоил важнейший урок управления кораблем. Если бы я разобрался с Джервисом сразу, как и следовало, мне не пришлось бы так сильно его колошматить. С тех пор я взял за правило, поступая на корабль, немедленно отыскивать среди команды местного «Джервиса» и тут же его вздувать. Я нашел, что это весьма гуманный и действенный способ управления судном, и в доказательство тому — на каждом корабле, где я имел полную власть, все шло как по маслу, а матросы прыгали, едва заслышав приказ. О да, еще как прыгали, уж поверьте мне!

Так что на самом деле Хорас получил от меня именно то, чего хотел. То есть своего силовика и громилу. Поначалу он думал, что я только на это и гожусь. Но я быстро его переубедил и взамен получил то, что хотел от него самого. Ибо у Хораса было одно достоинство: он умел распознавать талант, и как только он увидел, в чем заключаются мои истинные дарования, он позволил мне их применить. Само собой, это касалось торговли и коммерции.

Впервые мы столкнулись с чрезвычайно важным делом торга за цену с португальским евреем по имени Парейра-Гомеш, который был управляющим факторией казарм-барракун в Западной Африке.[2]

У Парейры было лицо острое, как бритва, и он, без сомнения, заставлял собственных детей платить за молоко матери. Торг начал Хорас, но я его быстро оттеснил, и ему хватило ума предоставить дело мне, хотя он вполне мог бы позволить своей гордыне взять верх. Решающим стало слово самого Парейры-Гомеша. Когда мы наконец ударили по рукам, он склонил голову набок и ухмыльнулся, как кобра.

— Парень, — говорит, — ты точно не еврей хоть капельку, а? Ну и чертовски же ты хорош, ублюдок!

Я всегда буду дорожить этими словами как искренним комплиментом одного знатока другому. После этого старина Хорас позволял мне вести все дела корабля. Так что все шло хорошо, если не считать того, что мы потеряли треть команды от какой-то гнусной африканской хвори, которая к тому же загнала мистера Тэдкастера еще глубже на дно бочки с ромом, а Хораса превратила в седого старика.

Тем не менее Парейра-Гомеш поставил нам прекрасный груз черных в обмен на наши товары. Отличная сделка, поскольку наши товары были дешевым барахлом, крепким джином и ржавыми мушкетами (причем еще вопрос, что из двух последних было смертоноснее для пользователя). Я весьма приглянулся Парейре, и он пригласил меня пройти с ним вверх по побережью, чтобы познакомиться с местным королем, с которым он вел дела. Там меня потчевали и развлекали со всевозможной любезностью, пока воины короля сгоняли последних наших рабов.

К февралю 1794 года мы шли в Америку — второй этап треугольной торговли. Мы продали наш груз в Чарльстоне, в Каролине, со второй солидной прибылью и взяли на борт третий груз — хлопок и табак для обратного рейса. Как только мы продали бы этот груз в Лондоне, мы бы получили тройную прибыль на каждый пенни, изначально вложенный в «Беднал Грин»! Чувствуете, в чем прелесть?

Но сперва нам нужно было доставить груз домой. И пока мы были в Чарльстоне, до нас дошли очень дурные вести. Весь город затаил дыхание в ожидании, что Конгресс янки в Вашингтоне объявит войну Англии.

Сегодня люди забыли американскую войну 1794 года, ибо ее затмили события в Европе, да и свелась она всего лишь к нескольким стычкам одиночных кораблей в море. Все из-за того, что янки пеклись о своих деловых интересах после чудовищно огромных закупок американской пшеницы лягушачьим правительством. Когда 10 марта «Беднал Грин» бросил якорь в Чарльстоне, огромный французский конвой из 117 судов под командованием контр-адмирала Ванстабля, с парой 74-пушечников и несколькими фрегатами, вовсю грузил пшеницу на севере, в Норфолке, штат Виргиния. Пшеница предназначалась, чтобы накормить мсье простолюдина-лягушатника, поскольку благодаря Революции и всем благам свободы и братства лягушатники так основательно запороли урожай 93-го года, что в 94-м им грозил голод (туда им и дорога).

К несчастью, все это французское золото, потраченное в Америке, склонило чашу весов мнения янки в пользу мсье. И вот Конгресс вошел в раж, припомнил, что Королевский флот годами забирал янки на королевскую службу, и внезапно решил, что это повод для войны. Разумеется, на самом деле Конгресс просто задабривал лягушатников в расчете на будущие продажи пшеницы.

А уж небольшая война с Англией сама по себе была делом выгодным. Это означало, что янки могли спустить с цепи своих каперов, по сути узаконив пиратство против наших торговых судов. Приходилось обходиться каперами, поскольку с 1785 года у них не было своего флота. Зато у них хватало вооруженных торговых судов, только и ждавших своего часа, и Конгрессу оставалось лишь выдать этим кораблям каперские свидетельства, и целый рой их тут же ринулся бы в Атлантику, вынюхивая британские торговые суда — то есть такие, как «Беднал Грин».

Перспектива была безрадостная, ибо янки были отличными моряками и дрались как британцы. В такой ситуации нам оставалось одно: убраться из Чарльстона как можно скорее, в надежде уйти до того, как начнется эта игра. И тут нам повезло, ибо Чарльстон раскололся в своих симпатиях. Часть горожан поддерживала войну, но торговцы табаком и хлопком, которые вели дела в основном с Лондоном, не хотели, чтобы их рынки закрылись. Так что нам, по сути, всячески содействовали, чтобы мы поскорее завершили дела, приняли груз и снова вышли в море.

В итоге нам это почти удалось. Мы покинули Чарльстон пятнадцатого числа с попутным западным ветром в парусах, в тот самый день, когда Конгресс принял роковое решение, но еще до того, как весть об этом достигла Чарльстона. До наступления ночи земля скрылась из виду. Весь следующий день мы сидели как на иголках, и каждый из нас вглядывался в горизонт в поисках чужих парусов. Но те, что мы видели, не приближались, и на второй день мы почувствовали себя в безопасности.

Единственным примечательным событием стало внезапное появление на палубе мистера Тэдкастера и его эпическое восхождение на грот-мачту, чтобы спастись от синего гоблина, который выгнал его из каюты. Он резво карабкался вверх, громко призывая на помощь всю команду, и уже добрался до брам-вант, когда разжал руки, чтобы стащить что-то со спины. Так он и вернулся на палубу, вцепившись в невидимую шею, которую изо всех сил пытался задушить, и ревя победное: «Попался, ублюдок!»

Он приземлился в баркас, стоявший на шкафуте, с таким глухим ударом, что судно содрогнулось, и, как только парусный мастер плотно зашил его в койку, мы предали его морской пучине. Команда стояла с непокрытыми головами, капитан читал из Священного Писания, а бразилец Матти бормотал свои молитвы тем богам, которых он почитал. Я упоминаю это происшествие, поскольку оно утвердило меня в должности первого помощника не только де-факто, но и де-юре, и теперь я был вахтенным офицером, неуязвимым для вербовщиков Королевского флота.

Затем, около полудня семнадцатого февраля, наш наблюдатель с грот-мачты заметил корабль, идущий на нас с северо-запада. Он неуклонно приближался, и Хорас от беспокойства принялся жевать свою шляпу. Северо-запад — как раз то направление, откуда мог появиться капер янки. Хорас прищурился, глядя на наши паруса, и повернулся ко мне.

— Как думаете, мистер, наш корабль понесет еще парусов? — спросил он. Я сделал вид, что осматриваюсь.

— Он понесет брамсели на фоке, гроте и бизани, сэр, — ответил я. Как обычно, Хорас шел под малыми парусами. Это было так на него похоже. Таким образом, ему пришлось бы убирать меньше парусов, если бы разыгралась непогода. По-моему, это была чистая трусость. Да, у него не было огромной команды военного корабля, где по одному слову сотни людей бросаются исполнять приказ. Собственно, после африканской лихорадки у нас осталась лишь горстка настоящих марсовых матросов. Но другие торговые шкиперы были посмелее. Посмотрите, как нынче гонят чайные клиперы домой из Китая, имея в команде всего двадцать человек.

Но в тот раз он меня послушал, потому что перепугался, и вот «Беднал Грин» поставил дополнительные паруса и понесся вперед еще быстрее.

— Бросайте лаг, мистер, — велел Хорас. — Посмотрим, сколько она делает.

Это было бессмысленно. Корабль от этого не пошел бы ни на узел быстрее, но это заняло Хораса, так что я свистнул двух юнг и велел одному переворачивать песочные часы, пока другой бросал лаг за корму и держал большую катушку, с которой сбегал лаглинь, пока корабль уходил вперед. Я сосчитал узлы на лаглине, сбегавшем с катушки. Судно шло со скоростью семь с половиной узлов, что было неплохо для торгового судна с тупым носом при сильной зыби.

Если хотите знать мое мнение, «Беднал Грин» был славный кораблик и старался для нас изо всех сил. В конце концов, он не был построен для скорости. Его корпус был почти квадратным в сечении, чтобы вместить максимальный объем груза. Он был хорошим, мореходным судном, но не быстрым. Никто в здравом уме не стал бы состязаться на нем в скорости с новоанглийским судном, с его изящными обводами, мощным рангоутом и глубокими парусами. К несчастью, в тот день мы пытались сделать именно это.

— Семь с половиной узлов, капитан, — доложил я Хорасу, но он и так уже знал. Он стоял у меня за спиной. Он посмотрел на преследующие паруса, теперь видимые и с палубы, и на секунду вынул из рта край своей шляпы.

— Поворачивайте по ветру, мистер, — сказал он. — Будем уходить.

— При всем уважении, капитан, — ответил я, — мы уже идем самым выгодным курсом. Быстрее она не пойдет.

— Может, они не опасны, — сказал он, кивнув на далекие паруса. — Мистер Флетчер, возьмите мою трубу и посмотрите с топа мачты.

Он дал мне свою подзорную трубу, и я полез на салинг грот-мачты.

Вы, конечно, не знаете, что это такое, так что я объясню. Возьмите карандаш и сломайте пополам. Положите обломки рядом на стол, будто это две стороны воображаемого квадрата. Теперь возьмите еще три карандаша и положите их параллельно друг другу, поперек двух обломков, чтобы получилась решетка, а длинные концы целых карандашей торчали по обе стороны от обломков.

Теперь посмотрите на то, что у вас получилось, и мысленно увеличьте это так, чтобы оно было сделано из дубовых брусьев, где длинные — шесть футов в длину и шесть дюймов в толщину. Затем скрепите все это болтами и поместите в ста футах над палубой корабля в открытом море; из решетки торчит топ стеньги, а к стеньге принайтовлена брам-стеньга, возвышающаяся еще на пятнадцать футов. Вот это и есть салинг — штука, на которую я карабкался. Работа, надо сказать, не из легких для человека моей комплекции.

Там, наверху, нет ни укрытия, ни удобств, а высота мачты многократно усиливает качку, так что тебя мотает из стороны в сторону, будто ты подвешен на нитке. Нужна обезьянья хватка и кожаный зад, чтобы просто продержаться там пять минут. Бог знает, как наблюдатели выстаивают там часами, но они ведь не люди, как мы с вами, — они моряки.

Наблюдателем в тот раз был лондонец по имени Уэллс, в неизменной красной шерстяной шапке. Он почтительно коснулся костяшками пальцев лба. «Мистер Флетчер», — прошептали его губы, но я не мог его расслышать. Так высоко над морем ветер выл так громко, что говорить было невозможно. И брызг было куда больше, чем на палубе. Они жалили глаза и насквозь промачивали одежду. Уэллс показал куда-то и беззвучно что-то прокричал. Я посмотрел, но не увидел ничего, кроме бесконечной серо-зеленой ряби волн.

Боже мой, что за гнетущее зрелище. Ничто так не заставляет почувствовать себя ничтожеством, как вид с топа мачты посреди океана. Проклятое море тянется вечно, оно катится, ворочается и играет с тобой. Но Уэллс уже дергал меня за руку и снова указывал. Я смотрел не в ту сторону. Слишком легко ошибиться, когда голова кружится от качки. И тут я его увидел. Вот он. Я навел на него трубу и попытался удержать в поле зрения. Это заняло какое-то время, но в конце концов я его разглядел.

Первое, что я увидел, был флаг янки, затем я насчитал по меньшей мере дюжину орудий по борту и увидел, что палубы кишат людьми: пятьдесят или больше против нашей дюжины. А корабль несся вперед, и брызги разбивались о его узкий нос, как прибой о скалы. Внешне он был похож на наш, трехмачтовый и примерно того же тоннажа. Сухопутный человек никогда бы не заметил разницы. Но я видел, что он был быстроходнее и лучше вооружен, чем мы. На нем было написано «капер», и, если не случится чуда, он нас догонит.

Это был миг острого разочарования. Я вспоминал, как сам брал призы, служа в Королевском флоте, и считал это отличной забавой, никогда не задумываясь, каково это — оказаться в роли дичи. Что ж, теперь я это узнал, и мне это ни капельки не понравилось.

Все, чего я добился за месяцы тяжкого труда, собирался отнять какой-то проклятый, жадный, узаконенный пират. Я был в ярости и тут же решил, что без боя они моих денег не получат. Много раз в жизни мне приходилось сражаться по причинам и за дела, которые не были моими, но только не в этот раз. Сейчас я буду драться за себя и за собственную прибыль. Пусть в конце концов победа останется за ними, но сначала я перебью нескольких из этих сволочей.