Флетчер и Славное первое июня

18

Сказать по правде, поначалу я не был уверен, что это «Фиандра». Да, не бывает двух совершенно одинаковых кораблей, как не бывает двух одинаковых лиц. Но некоторые различия незначительны, а большую часть времени на «Фиандре» я провел внутри нее, если вы понимаете, о чем я, так что я не привык разглядывать ее через океан.

Но как только я уверился, то принялся проклинать свою злую судьбу. В конце концов, в начале 94-го года у Королевского флота было что-то около сотни фрегатов в море, так что я хотел знать: что, во имя всего святого, делали остальные девяносто девять? Почему тот, что пришел за мной, оказался единственным, на борту которого были все мои старые сослуживцы?

Хуже того, я знал, чего она стоит. Когда она пошла на сближение, и дозорные «Декларейшн» доложили, что это 32-пушечный фрегат, раздался еще один громкий радостный крик, и каждый матрос осклабился своей янки-улыбкой и сказал своим янки-приятелям, что они съедят этого лайми на завтрак. И почему бы нет? Ибо команда «Декларейшн» знала, что ни один британский фрегат не несет 24-фунтовых орудий, как они.

Что ж, я лучше любого на обоих кораблях знал, каким будет расклад, и вот он:

«Фиандра» —

700 тонн водоизмещения

32 18-фунтовых длинноствольных орудия

10 24-фунтовых карронад (Вес бортового залпа 408 фунтов)

«Декларейшн» —

1100 тонн водоизмещения

36 24-фунтовых длинноствольных орудий

20 32-фунтовых карронад (Вес бортового залпа 704 фунта)

Итак, вы бы подумали, что уверенность янки не лишена оснований, не так ли? Но они не знали «Фиандру». Они не знали, что на них несется, сгорая от нетерпения, один из элитных чемпионов Королевского флота. Корабль, чья непобедимая артиллерия одолела противника, вдвое превосходившего ее по весу, у Пассаж д'Арон, и чей каждый матрос был закаленным в боях ветераном. Так что, когда дошло до дела, я не имел ни малейшего понятия, кто может победить в грядущем поединке: «Декларейшн» с ее корпусом линейного корабля и тяжелыми орудиями или «Фиандра» с ее превосходным мастерством?

Тем временем «Декларейшн» гудел от деятельности, и людей отозвали от орудий для уборки парусов перед боем. Вниз полетели брамсели и бом-брамсели, спускали стеньги, реи и все остальное. Были заведены брасы и цепные стропы, а нижние паруса взяты на гитовы. Остались только марсели, раздувавшиеся на сильном норд-норд-весте, который гнал нас вперед. Он гнал вперед и «Фиандру», которая ровно шла на сближение, круто к ветру, левым галсом.

На орудийной палубе «Декларейшн» царило напряженное возбуждение. Едва ли кто-то из команды бывал в настоящем бою, и они высовывали головы из пушечных портов, чтобы поглазеть на британский корабль, подходивший все ближе и ближе. Купер и его офицеры на шканцах вели себя так же. Они взобрались на карронады и висели на вантах — где угодно, лишь бы получше видеть из-за коечных сеток, ограждавших шканцы. Они махали шляпами, хлопали друг друга по плечам, смеялись и шутили. Волны радостных криков поднимались, затихали и снова поднимались. Можно было подумать, что мы идем на какой-то клятый балаган.

Наконец, когда между двумя кораблями оставалось не более полумили, канониров «Декларейшн» призвали к исполнению долга, и они встали (в точности как я их учил) в аккуратные ряды, каждый командир орудия со спусковым шнуром в руке, с нетерпением всматриваясь поверх огромного толстого казенника своего тяжелого орудия.

«Декларейшн» и «Фиандра» сближались нос к носу, каждый корабль шел со скоростью пяти-шести узлов. Когда между нами оставалась четверть мили, казалось, будто «Фиандра» маневрирует, чтобы занять наветренное положение и отрезать нам возможность уйти под ветер. Купер определенно так и думал, ибо я слышал его крик.

— Старшина, — сказал он рулевому, — идите на абордаж! Она думает, мы попытаемся сбежать, как французы! Покажите, на что способен американец!

Это вызвало еще один громкий радостный крик. Но мгновение спустя они уже не кричали, ибо «Фиандра» сыграла с ними злую шутку.

Как только рулевые «Декларейшн» (четверо, помните, плюс команда внизу у румпель-талей) положили руль на борт, чтобы повернуть нос прямо на «Фиандру», британский корабль совершил поворот фордевинд и, крутанувшись, как волчок, дал по носу «Декларейшн» продольный залп из своей батареи правого борта — быстрый и прицельный.[8]

Полагаю, я должен сказать, что мне выпала честь увидеть лягушачьими глазами, как британский военный корабль делает свое дело, но в тот момент мне так не казалось. Это было прекрасное зрелище, но и чертовски ужасное. Ровная череда сотрясений вырвалась из смертоносных черных квадратов гладкого корпуса, сопровождаемая оранжевым пламенем и клубами белого дыма. Шум был оглушительным, и если вы мне не верите, то попробуйте постоять перед артиллерийской батареей, когда она дает королевский салют в одном из лондонских парков.

Тут же череда рвущих, кромсающих, раздирающих ударов обрушилась на «Декларейшн», когда ядра «Фиандры» врезались в ее нос и пронеслись по всей длине палуб. Полетели пыль и щепки, люди закричали от боли и ужаса. В нескольких футах от меня я увидел двух мертвецов и разбитое орудие у самого носа.

Но тут мучитель исчез. «Фиандра» уходила по правому борту «Декларейшн», в двухстах ярдах под ветром. Она была вне эффективной дальности выстрела и уходила вперед по слегка сходящемуся курсу.

Корабль поменьше «Декларейшн» и с менее решительной командой после такой обработки мог бы и дух испустить. Было пятеро или больше убитых и вдвое больше раненых. Одно орудие было опрокинуто, и причинен большой урон. А янки еще даже не выстрелили. Но янки в бою похожи на британцев, и люди «Декларейшн» стояли у своих орудий и ждали своего шанса.

Вскоре им показалось, что он представился. «Фиандра», прибавив парусов, все еще удалялась, но так как ее курс сходился с нашим, расстояние между нами сократилось настолько, что канониры главной палубы «Декларейшн», развернув орудия правого борта до отказа на нос, смогли дать по «Фиандре» бортовой залп со ста пятидесяти ярдов. И они исполнили упражнение, которому я их учил, и никто не мог сказать, что они сделали это плохо, каждое орудие стреляло, как только его командир считал нужным. И пока они спешно перезаряжались, я сжался в ожидании того, что мы получим в ответ. Ибо если орудия «Декларейшн» доставали, то и орудия «Фиандры» тоже.

Но бортового залпа не последовало, и «Фиандра» стала уходить от нас. Со стороны янки послышались насмешливые крики, и казалось, что «Фиандра» бежит. Но тут, черт меня подери, она не сыграла ли тот же трюк снова! Она вышла нам на нос и вдруг снова начала поворот фордевинд, чтобы пересечь курс «Декларейшн». Клянусь святым Георгием, не зря она была первоклассным кораблем! Кто-то на шканцах «Фиандры» хорошенько рассмотрел «Декларейшн» и решил, что она слишком тяжела для дуэли борт к борту, и потому стал ее переигрывать маневром.

И снова британский корабль прошел по носу американца и прошил его от штевня до штевня бортовым залпом с двойным зарядом. На этот раз повреждения были куда хуже, хотя людей погибло меньше (по крайней мере, на орудийной палубе), поскольку канониры догадались броситься на палубу между орудиями, когда ядра «Фиандры» пронеслись над ними. Еще три орудия были разбиты, помпы разворочены, и, судя по крикам с бака (который я не видел), там тоже были нанесены ужасные раны.

В суматохе, пока люди пытались все привести в порядок и сбросить за борт обломки и щепки, мимо меня, воя от ужаса, пробежал юнга. Он бросил свой ящик с картузами и попытался нырнуть в люк, чтобы спрятаться внизу. У люка стоял часовой-морпех с парой пистолетов и разрешением стрелять в любого, кто попытается это сделать, но морпех просто схватил мальчишку за ремень, оторвал от палубы и швырнул обратно, откуда тот прибежал.

После этого «Фиандра» повторила свою тактику еще два или три раза.

Она планомерно и эффективно сводила на нет преимущество «Декларейшн» в металле. Она была более маневренной, морские условия ей благоприятствовали — свежий ветер и лишь легкая зыбь, — и она кружила вокруг неуклюжего «разе» с его тяжелым рулем и командами бедолаг, налегавших на румпель-тали внизу, в румпельном отделении.

Но затем, около двух часов пополудни, британский капитан, должно быть, решил, что хватит, и пора показать янки, на что способен британский военный корабль, ибо он внезапно прекратил маневренный бой и просто поставил «Фиандру» борт к борту на пистолетный выстрел, чтобы сразиться с врагом орудие к орудию. Без сомнения, он полагал, что «Декларейшн» уже достаточно потрепан и готов спустить флаг.

И если бы он сражался с лягушатниками или какой-нибудь другой, низшей породой, он, вероятно, был бы прав. Но на этот раз он принял неверное решение, ибо как только команда «Декларейшн» увидела, что происходит, весь гнев и разочарование от того, что их бьют, а они не могут ответить, были вложены в работу у орудий. Результатом стала одна из самых яростных дуэлей один на один, какие я когда-либо видел, на убийственно близкой дистанции, и каждый бортовой залп вздымал ужасное облако щепок, рваных досок и разорванной плоти. Шум и дым были неописуемы. Каждый человек работал, оглохший и почти ослепший в густых клубах порохового дыма, извергаемого одновременной стрельбой десятков тяжелых орудий.

Вопрос был лишь в том, какой корабль сможет выбросить больший вес металла за кратчайшее время и чья команда выдержит дольше. И вот почему я говорю, что еще неделя тренировок канониров «Декларейшн» изменила бы мою жизнь. Они были хороши и хорошо обслуживали свои 24-фунтовые орудия, но они еще не были готовы к людям «Фиандры» и получали два бортовых залпа в ответ на один от «Декларейшн». Или что-то очень близкое к тому: скорострельность, которая с лихвой компенсировала разницу в количестве орудий.

И так продолжалось. Каждый частичка «Декларейшн» дрожала от голоса ее орудий. Рангоут, трупы и обломки загромождали ее палубы. Люди превратились в почерневших от пороха маньяков, и сама ткань корабля лопалась и содрогалась, когда на борт влетали ядра «Фиандры».

Почти час «Декларейшн» и «Фиандра» стояли борт к борту. Звездно-полосатый флаг сражался с «Юнион Джеком», и ни один не уступал ни дюйма. Если бы каждый выстрел в том ужасном поединке попал в цель, оба корабля превратились бы в барахтающиеся, окровавленные развалины. Но обычно в таких случаях точно прицелиться удается лишь в первых нескольких залпах, и худшего удается избежать. Вот почему так важно придержать первый выстрел до момента, когда он действительно будет иметь значение.

Наконец «Фиандра» начала отставать. Вернее, «Декларейшн» вырвался вперед до такой степени, что орудия ни одного из кораблей уже не могли вести огонь. Когда пушки умолкли, густой туман дыма немного рассеялся, и показалась «Фиандра» с фок-мачтой за бортом, и ее люди роились на обломках, расчищая завалы.

Это должно было стать сигналом для очередного крика «ура» со стороны янки, но его не последовало, и я увидел, что люди «Декларейшн» измотаны. На орудийной палубе было тридцать или больше убитых, а что до живых, то огромное усилие, которое они приложили, истощило их, и на данный момент они больше ничего не могли дать. Они встретили врага лицом к лицу и не сдались, но они были в той отчаянной стадии, когда еще один натиск противника сломил бы их.

Купер делал все возможное. Он ходил по кораблю, призывая их развернуть «Декларейшн», чтобы снова атаковать врага, но люди смертельно устали, и его парусная команда двигалась, как старики, неуклюже и медленно. И вскоре матросы «Фиандры» обрубили разбитую мачту, и она снова была на ходу. Ее сильно потрепало. Ее верховые матросы все еще вязали и сращивали снасти, пока она шла, чтобы исправить повреждения в рангоуте. А на миделе четыре или пять орудий ее батареи левого борта были разворочены во все стороны. Но она шла, чтобы возобновить бой, и над водой разнеслись британские крики «ура».

При этом янки стиснули зубы и гордо подняли головы. Я видел это, и это было зрелище. Они родственный британцам народ, как я уже говорил, и они нашли в себе волю сражаться дальше, как и люди «Фиандры».

Если бы бой между этими двумя кораблями возобновился, я искренне верю, они бы потопили друг друга. Ибо ни один не сдался бы. Но мы были спасены от этой крайности криком с топа мачты.

— Вражеский парус на виду!

Я увидел, как Купер сунул голову в пушечный порт, чтобы посмотреть, что приближается, и выпрямился с лицом, искаженным отчаянием.

Он прошел в нескольких футах от меня на пути к своим шканцам, и взгляд, которым он меня одарил, заставил бы завянуть цветы и погубить невинность. Он не сказал ни слова, но по его виду я понял, что этот салага винит в случившемся меня. Меня! Я прошу тех, кто знает лучший пример вопиющей неблагодарности, прислать мне письмо с ближайшей почтой, ибо я хотел бы о нем услышать! Возможно, он думал, что я недостаточно усердно работал над его орудиями. Возможно, он думал, что я лично несу ответственность за то, что «Фиандра» была таким первоклассным кораблем — мы прошли достаточно близко, чтобы прочитать название, написанное на ее гакаборте, так что, надо полагать, он знал, с каким кораблем только что сражался, — и, возможно, он думал, что я лично наколдовал еще два британских фрегата, которые приближались с юго-востока, потому что именно их он только что увидел через пушечный порт.

На самом деле, ему следовало бы радоваться, этой маленькой твари. Это давало ему почетный выход. Он не мог сражаться с тремя врагами и потому мог отступить с честью, вместо того чтобы вести всех на верную смерть против «Фиандры».

Все, что ему нужно было сделать, — это поставить нижние паруса, уйти под всеми парусами и затем вернуться домой в Бостон и рассказать им, как он сражался с «Фиандрой» до полной остановки и был на грани абордажа, когда на горизонте показались ее товарищи.

«Да, джентльмены, — мог бы он сказать, — я говорю о той самой „Фиандре“, которая снискала такую славу в своей бессмертной битве против французов, но которая, столкнувшись с американской доблестью… и так далее, и тому подобное».

А что же я? Я завис в неопределенности. Меня разрывало надвое, я был парализован раздвоенной верностью. Я хотел свои пять тысяч долларов и Люсинду, и превыше всего — жизнь бостонского торгового принца.

Но против этого стояла ужасная необходимость стрелять в корабль, на борту которого были Сэмми Боун и мои старые сослуживцы.

Некоторое время я просто стоял и смотрел, как «Декларейшн» набирает ход, идя в крутой бейдевинд с бушпритом, нацеленным на запад, к американскому побережью, а «Фиандра» изо всех сил пытается ее преследовать. Но даже с пробитыми выстрелами парусами и такелажем у «Декларейшн» было три целых мачты и далеко не такие повреждения в рангоуте, как у «Фиандры». И вот янки начал отрываться, в то время как два свежих, приближающихся фрегата были не более чем брамселями и бом- брамселями на горизонте.

Орудийная палуба «Декларейшн» была в ужасном состоянии. Невозможно было ступить и шагу, не наступив на какой-нибудь обломок разбитого снаряжения. С исчезновением перспективы боя люди погрузились в изнеможение и выполняли свои обязанности, как живые мертвецы. И тут, оглядевшись, я увидел нечто, что заставило меня задуматься. В одно мгновение несколько вещей, которые вихрем носились в моей голове, вдруг встали на свои места, щелк-щелк, как шестеренки в часах. И все они заработали в едином порыве.

Я увидел, как переборка, ведущая в кормовые каюты на задней оконечности орудийной палубы, разнесена в щепы выстрелом «Фиандры», а от бедолаги-морпеха, который стоял там, охраняя священные врата капитанского логова, остались лишь куски, разбросанные в разных местах. Если не считать мушкета, самой большой частью, которая от него осталась, была шляпа.

В тот миг я узрел возможность и осознал несколько вещей. Меня тошнило от Купера и его проклятого корабля, а Купера тошнило от меня. Следовательно, учитывая престиж клана Куперов, шансы на то, что меня радушно встретят в Бостоне и позволят насладиться моими деньгами, были примерно такими же, как у того морпеха-часового стать полковником.

С другой стороны, я вспомнил, что дома, в Англии, я был наследником состояния, в тысячу раз превышающего эти жалкие пять тысяч янки-долларов (по самым скромным подсчетам), и от этого состояния я по-дурацки имел наглость отказаться. Итак, в итоге, какого, во имя всего святого, черта я вообще делал в стране янки? На деньги, которые были моими в Англии, я мог бы стать купцом, членом парламента, герцогом или, дьявол меня подери, архиепископом, если бы захотел, и, прежде всего, я мог бы выбрать не быть проклятым моряком!

В мгновение ока я покинул засыпанную щепками орудийную палубу и, пригнувшись, проскользнул сквозь сломанные брусья в дневную каюту Купера. Внутри царил хаос из сломанной мебели, карт, клочьев модных ковров Купера, а под ногами хрустели осколки стекла и металла от хронометра ценой в триста гиней. Я прошел прямо в большую каюту и закрыл за собой дверь. Большая каюта почти не пострадала, и я был там один, никто не видел, что я делаю.

Я подошел к столу Купера и дернул ящик, где хранились его приказы. Он был заперт, так что я поднял всю эту махину с ее аккуратных ножек в виде шаров с когтями и со всей силы грохнул об палубу. Две-три энергичные попытки убедили ящик образумиться, и он развалился, высыпав на палубу бумаги. Я опустился на колени, чтобы порыться в них, и сразу же нашел то, что искал. Письмо Куперу с тяжелой печатью Военного департамента янки. Как и на британской службе, оно было вложено в просмоленный холщовый конверт с картечиной внутри, чтобы в случае необходимости утопить секретные приказы. Я взял все это, закрыл конверт и повернулся к кормовым окнам.

(Теперь, как вы уже поняли, в тот момент я не был своим обычным расчетливым «я». На самом деле, я был взвинчен до предела от гнева, и даже сегодня, когда я думаю о том позере, интригане, малыше Купере, у меня до сих пор волосы дыбом встают. Так что я не прошу прощения за тот безумный, глупый поступок, который я совершил дальше. Но я настоятельно не советую вам, молодежь, когда-либо делать подобное). Я решил сменить корабль посреди океана и уходил через кормовые окна. Но, к несчастью, то ли они не открывались, то ли я был слишком туп, чтобы найти защелку. Так что я снова обратился к своему другу-столу и вышиб им свинцовые переплеты окон Купера с их ромбовидными стеклами.

Затем я вскочил на стул и протиснул свою тушу в дыру. В этот момент кто-то вошел, ибо я услышал выстрел пистолета и почувствовал, как пуля пролетела мимо моей задницы. А потом я кубарем полетел в холодный, мокрый Атлантический океан.

Я вынырнул, отплевываясь, и изо всех сил пытался удержаться на плаву, скованный одеждой и ботинками. И было холодно. Клянусь святым Георгием, было холодно! Я научился плавать в реках Западной Африки с африканскими девицами в качестве подружек по играм — еще одна из маленьких любезностей, которыми меня одарил африканский король Парейры-Гомеша, — и там вода была мягкой и теплой, как материнская грудь. Но Северная Атлантика в апреле пробирала до костей и сморщивала твой стручок. Было страшно. Корабль возвышался надо мной, но быстро удалялся. На самом деле, я был в опасной близости от того, чтобы утонуть, в одиночестве, тихо и незаметно. Ибо все зависело от того, смогу ли я ухватиться за шлюпку, которая тащилась за «Декларейшн», как теленок за фермерской телегой.

Это была идея Купера. Многие корабли тащили за кормой на лине спасательный буй, чтобы упавшие за борт могли доплыть до него, прежде чем корабль уйдет вперед и оставит их. Купер пошел дальше и велел тащить за кормой свою гичку с сетями, свисающими по бортам, для удобства тех, кому может понадобиться в нее взобраться. И вот за ней-то я и гнался. Но шлюпка приближалась быстро, а я был низко в воде. Она настигла меня прежде, чем я успел опомниться, и лишь инстинктивный рывок к нависшей черной громадине, как раз когда она проскальзывала мимо, спас мне жизнь.

Мои руки сомкнулись на узлах сети. Плечи вывихнуло от рывка, когда шлюпка потащила меня за собой, а затем я изо всех сил пытался в нее забраться. Не знаю, справился бы я, даже тогда, ибо я онемел от холода и нахлебался соленой воды, когда волна от движения шлюпки накрыла меня с головой. Но кто-то мне помогал! Пара сильных рук тащила меня наверх. Я успел заметить размытое белое лицо и синий бушлат, когда перевалился через борт и рухнул на дно шлюпки, сильно кашляя.

В шлюпке уже был человек! Он ухмыльнулся мне и залопотал на каком-то иностранном языке. Это был матрос, парень с жилой палубы.

Крупный мужчина с черными волосами и бакенбардами. Он указал на «Декларейшн», и я понял, что он был сбит в море во время боя.

Я смутно его припомнил. Его звали Браун или что-то вроде того. Он был шведом, или немцем, или кем-то в этом роде. Их там был целый орудийный расчет, но я не знаю, какой они были породы. У меня нет ни таланта, ни склонности классифицировать иностранцев по звукам, которые они издают.

В любом случае, действовать нужно было быстро. Со стороны кормы «Декларейшн» раздался мушкетный выстрел, и что-то с сильным ХРЯСЬ! ударило в шлюпку. Браун разинул рот.

Я метнулся на нос и отдал буксирный конец. Шлюпка потеряла ход и закачалась на волнах. Бах! Еще один мушкетный выстрел. Купер, должно быть, догадался, что я задумал. Я оглянулся на корму «Декларейшн». Там было два орудийных порта, а за ними — 18-фунтовые пушки, и, о Христос! Они открывались! Меня разнесло бы в клочья картечью, если бы я быстро не вышел из зоны досягаемости.

Я схватил весла и вставил их в уключины. Я с силой налег на правое весло — промахнулся мимо океана на дюйм, полетел кувырком между банок, снова вскочил и налег еще раз. Шлюпка развернулась, и я вложил всю свою силу, чтобы гнать ее прочь, курсом, прямо противоположным курсу «Декларейшн».

Через плечо я видел реи «Фиандры» над волнами, а иногда и ее нос, когда она с трудом продвигалась вперед в безнадежной попытке догнать «Декларейшн». Время от времени оглядываясь, я мог держать курс на «Фиандру», пока моя скорость и скорость «Декларейшн» уносили меня из-под пушечного огня. Но я забыл о Брауне.

— Тары-бары-растабары? — спросил он, и выражение его лица было комичным. Он не понимал, что происходит. Его корабль исчезал, а я изо всех сил греб к врагу. Но он привык относиться ко мне с уважением — как к офицеру, по сути, — так что, полагаю, он вежливо спрашивал, что мы делаем.

— Заткни свою проклятую пасть! — сказал я в качестве объяснения. Это его на время успокоило, но вскоре он занервничал.

— Тары-бары! — сказал он, становясь злее, и принялся размахивать руками, а затем схватился за весла, так что я не мог грести.

Этого я стерпеть не мог, так что я попытался его ударить. Но драться на кулаках, сидя в качающейся шлюпке, — дело нелегкое. Так что я промахнулся.

— Так! — сказал он, единственное понятное мне слово, и вытащил нож. Он указал на «Декларейшн» и помахал лезвием у меня под носом. Очевидно, он хотел вернуться на корабль.

Это был тупик. Я не собирался разворачивать шлюпку, но он не давал мне грести. Мы некоторое время сидели, сверля друг друга взглядами, а затем… Бум! Выстрелило одно из кормовых погонных орудий «Декларейшн». К счастью, они не зарядили картечью, иначе нам был бы конец, ибо то ли по счастливой случайности, то ли по меткому расчету, ядро плюхнулось в море в нескольких ярдах от нас.

Бум! Шлеп-шлеп-шлеп! Браун съежился и уставился на бурлящую воду. Поскольку он сидел лицом ко мне, совсем близко, расставив колени, я воспользовался этой минутой его замешательства и со всей силы врезал ему по яйцам. Он охнул от боли и сложился пополам, как перочинный нож. Я оттолкнул его назад с банки и оставил его, свернувшегося калачиком, на дне шлюпки. Я подумывал было пришибить его деревянным черпаком, но в этом не было нужды. После этого он не доставил мне ни малейших хлопот. Это лишь доказывает, что любой человек поддается доводам разума, если только найти правильный подход.

Так я вернулся к веслам и вскоре, оглянувшись через плечо, увидел фигуры, смотрящие на меня со шканцев и бака «Фиандры». Я возвращался домой.