Флетчер и Славное первое июня

12

К ЧИТАТЕЛЮ — ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Крайне непристойное содержание некоторых частей этой главы таково, что даже низкопоклонство, подобающее работнику перед работодателем, должно уступить место моральному долгу того, кто стремится к христианским стандартам. Посему переписчик предупреждает, что к этой главе следует приступать лишь джентльменам зрелого суждения, а дамам следует ее и вовсе пропустить. Переписчик также заявляет, что лишь самые ужасающие угрозы со стороны автора заставили его записать это. С.П.

*

Дядюшка Езекия не спешил переходить к своему предложению. Сначала он поведал мне все о беззаконном состоянии европейской политики и мощно прошелся по лягушатникам. У него даже были бумаги, чтобы это доказать.

— Вот официальная французская «Газетт», сэр, только что прибывшая в Бостон: «Монитёр» от четвертого февраля. — Он сунул ее мне и ткнул пальцем. — Смотрите сюда, сэр, Национальный конвент Французской республики принял закон, гласящий, что все французские морские капитаны, сдавшие свои корабли, будут казнены на гильотине!

— Возмутительно! — сказал я, уставившись на страницу языческой лягушачьей тарабарщины, будто мог ее прочесть. С тем же успехом это мог быть рецепт пирога из гениталий осьминога (и, вероятно, так оно и было, зная французов).

— Именно, сэр! — сказал он. — Противно всем цивилизованным обычаям войны. И более того…

Он вбивал свою мысль, пока мне не стало до смерти скучно. Я и до него ненавидел лягушатников, как вы хорошо знаете, так что он мог бы и не тратить зря слова. Затем он продолжил, что из-за всего этого, как он выразился: «Долгосрочные интересы Соединенных Штатов противоречат интересам французов. Вы понимаете это, мистер Флетчер?»

— О да! — сказал я, весь серьезный и торжественный.

Да хоть против негра-мандинка с Невольничьего берега они могут себя настраивать, мне было все равно.

— Хорошо! — сказал он. — Теперь перейдем к вопросам торговли.

«Ага!» — подумал я и выпрямился.

— Хлопок, сахар и табак, — сказал он, — составляют девять десятых моей торговли по стоимости. Вы осознаете, мистер Флетчер, важность Лондона и Бристоля как рынков сбыта этих товаров?

Я не осознавал. По крайней мере, для янки, но он, очевидно, так считал, поэтому я кивнул.

— Короче говоря, мистер Флетчер, — сказал он, наклонившись ближе и понизив голос, — эта война между нами и британцами… она не может долго длиться, поверьте мне…

— О? — спросил я. — А как насчет французского флота, который вы набиваете пшеницей в Виргинии? Разве вы, янки, не хотели бы продать больше в следующем году?

— Тьфу! — сказал он. — В следующем году у французов может быть хороший урожай, и где мы тогда окажемся? Нет, сэр! Продажа зерна — это сиюминутная возможность, и ее нельзя сравнивать со связями, выкованными торговлей материалами, которые ваша страна не может производить сама: хлопком, сахаром и табаком!

— Мистер Купер, — сказал я, — мне интересно то, что вы говорите, но к чему это ведет?

— Мистер Флетчер, — сказал он, — это ведет к кораблю моего племянника, «Декларейшн оф Индепенденс», который очень скоро выйдет из верфи Эдмунда Харта. Это будет первый военный корабль, поднявший флаг нашей страны со времен Революции. Но это временная мера, сэр! Иностранный корабль, переделанный для нашей службы, в то время как весь Бостон ждет подтверждения, что настоящий американский корабль, «Конститьюшн», будет построен здесь, в Бостоне, — построен, сэр! С самого киля! — Он посмотрел на меня с долларами, блестящими в глазах, и продолжил: — Так вот, некоторые из нас, бостонцев, пытались убедить наше правительство выкупить верфь Харта и сделать ее официальной верфью Военно-морских сил Соединенных Штатов.

Он облизнул губы.

— Если бы они это сделали, сэр, то в этот город потекли бы огромные суммы денег… И Харт со своими покровителями значительно бы преуспели.

— Понимаю, — сказал я.

Очевидно, один из покровителей Харта сидел прямо передо мной и уже предвкушал, как запустит руки в денежные мешки казначейства США.

— Но все это зависит от успеха первого похода «Декларейшн», — сказал он. — Если она будет потеряна, то наш Конгресс может пасть духом и отступить перед огромными расходами на строительство новых военных кораблей.

Он снова посмотрел на меня, сильно взволнованный, и, очевидно, прилагал все силы, чтобы в чем-то меня убедить. Он казался и нервным, что было удивительно.

— Мистер Флетчер… Джейкоб, — сказал он, — вы ведь деловой человек, не так ли? Я не ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь, сэр, — ответил я, стараясь говорить ровно, ибо чувствовал, что скоро мы перейдем к торгу.

— Джейкоб, — сказал он, — что бы вы сказали, если бы я предложил вам полную компенсацию за ваши потери при захвате «Беднал Грин»?

«О радость! О счастливый день!» — подумал я и с трудом сдержал свои чувства, словно пытаясь обуздать взбесившуюся лошадь. Но реакция моя была инстинктивной.

— Я бы сказал, что этого и близко недостаточно! — выпалил я. — А где компенсация за мою боль и раны?

Езекию, казалось, этот ответ даже успокоил. Он был им доволен, откинулся на спинку стула и ухмыльнулся мне.

— Джейкоб, вы именно тот человек, каким я вас и считал! — сказал он. — Пятьсот серебряных долларов облегчат вашу боль?

Это было слишком просто. В моей голове зазвонили колокола тревоги. Но я продолжал игру.

— Тысяча, — сказал я. — Ни пенни меньше.

— Тысяча, — сказал он, кивая. — Тысяча плюс полная компенсация за ваши потери… при условии, что мы достигнем полного согласия.

«Осторожнее! — подумал я. — Вот оно…»

— Что вы имеете в виду, сэр? — спросил я.

— Джейкоб, — сказал он, — корабль моего племянника полностью оснащен. У него прекрасный состав штурманских офицеров и добровольная команда из отборных жителей Новой Англии. Но ему не хватает одного. — Он снова пристально посмотрел на меня. — Можете угадать, чего именно, Джейкоб?

Я покачал головой. Я был так поглощен ролью делового человека, что все остальное вылетело у меня из головы.

— Ему не хватает офицера с настоящим боевым опытом. Опытного морского офицера, знающего орудия и артиллерийское дело…

— Что? — вскричал я, вскакивая со стула. — Ни за что на свете!

Разочарование было горьким. Все это время я думал, что он впечатлен моими деловыми способностями, а он просто хотел заполучить меня, потому что считал проклятым лейтенантом проклятого Королевского флота!

Это было оскорбление моей гордости, прежде всего.

— Всего доброго, сэр, — сказал я и повернулся, чтобы уйти.

Но дядюшка Езекия пулей вылетел из-за стола, обогнул его, схватил меня за руку и потащил назад. Он совершенно неверно истолковал мои действия и подумал, что я счел его предложение оскорблением моей чести как британского морского офицера. И он принялся лепетать о чести и родине, и о том, что война не может длиться вечно, и что скоро между королем Георгом и президентом Вашингтоном воцарится любовь и согласие. Видите ли, он решил, что все испортил, и, как это бывает в подобных случаях, так стремился все исправить, что его язык понес его без удержу.

Я узнал, что он и его племянник действительно верили, будто я какой-то артиллерийский волшебник (они одурачили не только Бостон, но и самих себя!). Что ж, я ведь этого никогда и не отрицал, верно? А молодой Купер видел, как я одним выстрелом вывел из строя его погонное орудие. Еще более удивительным был тот факт, что молодой Купер с большим уважением относился к моему мнению во всех вопросах, касающихся кораблей и моря. Вот почему он таскал меня по верфи и по всему своему драгоценному кораблю — у этого салаги даже был блокнот, куда он записывал мои замечания (помоги ему бог). И он хотел видеть меня рядом с собой на шканцах, когда «Декларейшн» выйдет в море, в качестве своего рода наставника и ментора.

Последним откровением, от которого у меня на щеках выступил румянец из-за моих суровых суждений о молодом Купере, был тот факт, что его мучила совесть за то, что он отнял у меня корабль. Именно ему пришла в голову идея возместить мне убытки.

Когда я это узнал, до моей тупой башки наконец дошло, что предложение дядюшки Езекии на самом деле содержало все, чего я хотел. Просто оно было завернуто в причудливую обертку. Суть его сводилась к следующему: семья Куперов добудет мне американское гражданство, и я буду служить на борту «Декларейшн» в качестве четвертого лейтенанта с особой ответственностью за артиллерию.

Так что все, что мне нужно было сделать, — это согласиться, пережить несколько месяцев в море, и я мог бы вернуться в Бостон и забрать деньги — и свою жизнь. Я поднял руку, чтобы прервать непрекращающийся поток красноречия Езекии.

— Если я скажу «да», мистер Купер, — сказал я, и его глаза загорелись, — то это будет всего на один поход, я так понимаю?

— Да! Да! — воскликнул он. — Важен только первый поход. Как только корабль себя зарекомендует, все будет в порядке.

И мы ударили по рукам, после чего перешли к практическим деталям. Мы договорились о единовременной выплате в пять тысяч долларов, которую я настоял получить авансом. Езекия согласился, но перевел деньги векселем, подлежащим оплате через три месяца.

— К тому времени, Джейкоб, — сказал он, смеясь, — вы либо утонете, либо победите, и вопрос будет решен.

Он, может, и смеялся, но говорил серьезно. Он не давал мне ни единого шанса сбежать с его деньгами. Но и я ему не доверял и отнес его вексель в пару банков на Эксчейндж-стрит, чтобы они его проверили. То, как они лебезили при виде подписи Езекии, было очень обнадеживающим.

И вот я отправился прочь, мечтая о грядущих днях. И я оставил генерала-швейцара счастливым, ибо я выпросил у Езекии двадцать долларов наличными, и этот достойный слуга все-таки получил свой серебряник.

Я считал, что провернул хорошее дельце. Если я выжил на нижней палубе нашего флота, то сомневался, что флот янки доставит мне какие-либо проблемы в качестве офицера. Не считая необходимости пережить следующие несколько месяцев, я был счастливым человеком без единой заботы на свете.

После этого я немного побродил по городу, купил несколько лент для Люсинды и вернулся в Полумесяц Тонтины как раз к ужину. Купера не было, когда я вернулся, и мне удалось застать Люсинду, чтобы вручить ей мой подарок. Она была довольна, как слон.

— Зачем ты это сделал? — спросила она, но пожала плечами, надула губки перед зеркалом и принялась лебедем плавать по комнате, прикладывая ленты к лицу.

«Ага! — подумал я. — Куй железо, пока горячо».

И я подкрался к ней сзади, обнял и прошептал на ухо.

— Люсинда, — тихо сказал я, — почему бы нам не…

— Нет, — ответила она, — у меня дела.

— Ах, — сказал я, — но ты не знаешь, что у меня на уме!

— Ха! — фыркнула она, презрительно отмахнувшись. — Будь хорошим мальчиком и отпусти, и, может быть, я постучу в твою дверь сегодня ночью.

Так что пока никаких забав не предвиделось. И мне пришлось довольствоваться ожиданиями.

В одиночестве я съел ужин, поданныйм дворецким, а после этого слонялся по библиотеке, чувствуя себя обиженным, проклиная Люсинду и размышляя, не поискать ли мне развлечений где-нибудь еще.

Я слышал от матросов с «Джона Старка», что в районе Саутэк-стрит в западном Бостоне есть местечко, известное как Гора Блуда, — то, что надо для похотливых моряков. Это звучало интересно, и я уже решил туда заглянуть, когда вошел этот салага Купер, разодетый в форму и полный самодовольства. У него был великолепный день: он гонял команду «Декларейшн» по палубам, готовя ее к выходу в море, и теперь был готов отдохнуть. С небрежностью человека, выросшего со слугами, он разбросал свой сюртук и сапоги в трех разных направлениях и плюхнулся в кресло. Ему не терпелось похвастаться своей дневной работой, но прежде чем открыть огонь, он хотел кое-что узнать.

— Ну, старина? — спросил он, глядя на меня лукаво и таинственно. — Ты ходил сегодня к моему дяде?

— Ходил, — ответил я, наблюдая за его реакцией.

— Ну? — спросил он, как терьер у крысиной норы.

Поразительно, как ему не терпелось. Очень лестно, в некотором роде. Одному богу известно, что, по его мнению, я мог сделать для его несчастного корабля. Но мне не хотелось играть в игры.

— Я в вашем распоряжении… капитан, — сказал я.

— Ура! — воскликнул он в искреннем восторге. — Я бы подошел и пожал тебе руку, если бы не был так уставшим. Молодец, Флетчер! Если ты позвонишь слуге, старина, мы могли бы выпить, чтобы отпраздновать. И кстати, ты видел, что мои карронады установлены с винтами у казенной части. Я хотел спросить твое мнение о винтовом механизме подъема по сравнению с клиньями?

Он мучил меня до полуночи, а я каждую минуту поглядывал на часы и гадал, не махнула ли Люсинда на меня рукой. Наконец Купер заснул в своем проклятом кресле. У меня мелькнула мысль найти чем-нибудь его укрыть, но к тому времени он мне до смерти надоел, так что я оставил его как есть, в надежде, что он замерзнет ночью.

Потом я пошел спать. Едва я улегся, как, к моему великому восторгу, в дверь тихонько постучали. Я вскочил с кровати за секунду и чуть не сорвал дверь с петель. Я подхватил Люсинду на руки, бросил на кровать и запер за собой дверь. Стащил с себя ночную рубашку, прыгнул в постель рядом с ней и накрыл нас одеялом. Я с жадностью схватил ее, уткнулся лицом ей в шею, вдыхая восхитительный запах ее тела, и попытался провести руками по ее телу — что мне не удалось, по крайней мере, с должным удовольствием, так как на ней все еще были ночная рубашка и шаль.

— Подожди! — сказала она. — Дай мне время, милый!

Я немного отстранился и позволил ей выпутаться из шали и избавиться от нее. Затем она выскользнула из ночной рубашки и села прямо, протягивая мне руки, чтобы я мог их рассмотреть. Лунного света было ровно столько, чтобы различить блеск ее кожи и тонкие полоски лент, которыми она перевязала себе шею и запястья.

— И здесь тоже, — сказала она и откинула одеяло, показав еще ленты, обвитые вокруг ее бедер.

— Господи боже! — удивленно сказал я. — Я думал, они для волос!

Она подавила смех.

— Ха! — сказала она. — Они там, где им больше всего идет.

И разве они не шли ей? Контраст между туго завязанными лентами и обнаженной эбеновой плотью был так искусен и волнующ, что делал ее в десять раз более нагой, чем если бы на ней не было совсем ничего. Она засмеялась, помахала руками над головой, надула губки и затрясла телом так, что ее груди подпрыгнули.

Я счастливо вздохнул и снова схватил ее, прижав к себе. Нет ничего на божьем свете, что сравнилось бы с ощущением прохладной, свежей, обнаженной женщины: мягкой, гладкой и скользкой, как шелк. Поверьте мне, парни, половина наслаждения — это чудесное ощущение их кожи на твоей. Что не означает, что не следует брать и вторую половину, и к тому времени похоть ревела во мне, как печь, а в чреслах горело жаркое наслаждение. Если я не получу Люсинду в эту же секунду, я взорвусь.

Так я перекатил ее на спину, расположил ее длинные ноги на своей талии и ринулся вперед. Но как раз когда я почувствовал, что ничто не остановит меня, кроме удара молнии, Люсинда снова меня удивила.

Она вывернулась из-под удара и изо всех сил стиснула мой ствол большим и указательным пальцами, прямо у основания.

— Ай! — вскрикнул я, это было больно, и вулкан был заткнут как раз в тот момент, когда он собирался извергнуться. Я бы не поверил, если бы это не случилось со мной. Клянусь святым Георгием, эта девушка где-то научилась кое-каким трюкам.

— Черт побери, Люсинда! — сказал я, чувствуя себя обиженным и злым. — Зачем ты это сделала?

— Потому что ты невежа и у тебя нет манер! — сказала она. — Ты кем себя возомнил, хряком со свиньей? — Она оттолкнула меня на расстояние вытянутой руки. — А теперь слушай, милый, я дала тебе позабавиться в те разы, потому что ты мне нравишься, понимаешь?

— Э-э, да, — сказал я, — кажется, понимаю…

— Но на этот раз я нарядилась для тебя по-настоящему, потому что ты принес мне подарок, как и подобает джентльмену для леди. Так что если ты хочешь быть хоть немного джентльменом, то будь им до конца…

— Что? — переспросил я.

— Скажи мне, милый, — сказала она, — какие у тебя были девушки? Расскажи Люсинде…

— Ну, э-э… Ну… — промычал я. Какие, черт возьми, по ее мнению, у моряков бывают девушки?

— Ха! — фыркнула она, прекрасно все понимая.

— Ну, ни одна женщина еще не жаловалась, мадам, могу вас заверить! — сказал я. Вот так-то.

— Конечно нет, милый, — сказала она, — потому что вся эта шваль после говорила только одно: «Где деньги?».

— Ну, по крайней мере, я не проклятый девственник, мадам! — сказал я, по-настоящему разозлившись.

— Конечно, — сказала она, — но ты ничего не знаешь! Ты знаешь только, как ублажать себя. А как же я, милый? Нас здесь двое. Ты думаешь, все сводится к «трах-бах-спасибо-вам-мадам»?

Это меня рассмешило. И она тоже рассмеялась. Как сказал герцог Веллингтон, всегда используй преимущество. Он сказал это в другом контексте, но с женщинами это тоже работает. Так что я проглотил свою обиду и вместо этого поцеловал ее, и она вздохнула, смягчилась и провела руками по моей спине, зарываясь пальцами в волосы на затылке.

— Так скажите мне, мадам, — сказал я, — что делает джентльмен, чтобы доставить удовольствие леди?

— Ну, — сказала она, — много чего. Можешь начать с поцелуев.

Я наклонился, чтобы поцеловать ее в губы…

— Не только здесь, милый, — сказала она, — везде.

— Везде? — переспросил я.

Это звучало интересно, так что я откинул одеяло, чтобы получше рассмотреть цель, а Люсинда вытянула руки над головой и откинулась назад с закрытыми глазами.

— Медленно, милый, — сказала она, — делай это медленно…

Так я и сделал, и учился правилам по ходу дела. Я обнаружил, что лучше всего встать над ней на четвереньки и опускать голову, как кот, лакающий сливки. И легчайшее прикосновение, легчайшее скольжение моих губ по ее коже вызывало сильнейший отклик. Это, и случайные покусывания зубами, чтобы разнообразить темп. Клянусь святым Георгием, что за игра! Люсинда стонала, вздыхала и извивалась, ее ноздри раздувались, а рот был полуоткрыт.

Так я постепенно исследовал ее ландшафт, сам все больше возбуждаясь и гадая, как долго я смогу себя сдерживать.

Но Люсинда была чертовски хорошей учительницей, и я думаю, что научился у нее большему, чем у кого-либо до или после.

— Вот здесь, милый, — говорила она, — поцелуй меня здесь, — и, — держи меня здесь, нет… вот здесь, и подними меня… вот так хорошо… да… да. (Черт побери, я и сейчас в пот бросаюсь, только подумав об этом.) Наконец она расположила меня между своих ног, и я, подхватив руками прекрасные круглые ягодицы, приподнял её, чтобы мне было удобнее целовать её прямо между бедер. Она была великолепно сложена, с нежнейшим пушком на лобке, круглыми бедрами, плоским животом и глянцевой кожей. Она была влажной внутри от желания и соленой, когда я ее попробовал. И когда я ввел язык внутрь и прошелся им повсюду, она вдруг застонала и задрожала так, что, казалось, дом рухнет, а потом вздохнула, затихла и умоляла меня заключить ее в объятия.

Но она была такой же леди, каким джентльменом она сделала меня. И когда она немного пришла в себя, она взобралась на меня и принялась покусывать мои уши зубками (она знала, что мне это нравится — я от этого смеюсь и весь трепещу, и это очень весело, вот только я едва мог дышать от возбуждения).

Затем она насадилась на мой ствол и закрутила бедрами. Наконец, невыносимо сладкая волна экстаза, с которой я боролся, нахлынула на меня, и я дал залп с огромной силой и чистой совестью.

После этого мы задремали, заключенные в объятиях друг друга, довольные, как пара мышей в зернохранилище. Но позже Люсинда меня разбудила. Ей нужно было мне кое-что сказать: кое-что, что ставило под угрозу все мои аккуратные планы.