Флетчер и Славное первое июня

20

— «Фиандра»! — заорал я. — Эй, на «Фиандре»!

Я рискнул встать в шлюпке и замахать веслом над головой. Океан был огромен и пуст. «Декларейшн» давно исчез, и меня внезапно охватил страх, что «Фиандра» может пройти мимо. Если бы она это сделала, меня и моего полубессознательного спутника ждала бы мучительная смерть от жажды.

Но мне не стоило беспокоиться. «Фиандра» изменила курс и, колыхаясь, пошла ко мне под своими изорванными парусами, с рангоутом, шатающимся, как расшатанные зубы старика, и водой, хлещущей из ее шпигатов, где помпы выбрасывали ее за борт в попытке удержаться на плаву. Она больше походила на потерпевший крушение корабль, чем на военный, и чем ближе она подходила, тем очевиднее становилось, что ее сильно потрепали канониры «Декларейшн».

Я оглядел ее и с изумлением покачал головой. Трудно было поверить, что «Фиандра» все еще рвется в бой, в то время как «Декларейшн» уходит домой. Вскоре я услышал стук и грохот плотницкой команды, занятой устранением боевых повреждений, и даже стоны раненых. Я искал на ее борту знакомое лицо…

— Мистер Сеймур! — крикнул я во всю глотку. — Это Флетчер! Джейкоб Флетчер! Разрешите подняться на борт, сэр?

Сеймур был первым лейтенантом при капитане Боллингтоне, но из «Газетт» я знал, что Боллингтону дали другой корабль после его великой победы у Пассаж д'Арон. Так что я предположил, что Сеймур теперь может быть капитаном. Я оказался прав, и я увидел, как он откинул голову и заревел на своих людей. Он помахал мне тоже, что я счел добрым знаком.

Вскоре громада «Фиандры» нависла надо мной, и она легла в дрейф, обстенив грот-марсель, чтобы я мог подойти к ней с подветренной стороны. Они сбросили конец, и я поднялся по борту как мог, по бизань-русленям. Кто-то спрыгнул в шлюпку, чтобы помочь Брауну, потому что он сам взобраться не мог. (Будет этому паразиту наука, как тыкать в меня ножами!)

Как только я перевалился через борт на шканцы, я ужаснулся повреждениям, которые получила «Фиандра». Она держалась на плаву на одном мужестве, если хотите знать мое мнение. Лязг помп разносился от носа до кормы, ее фальшборт был смят в лепешку по всему борту, обращенному к врагу, орудия были разбросаны, как игрушки, грот-мачта треснула и была закреплена массивным бандажом из толстого каната, и, казалось, готова была рухнуть за борт при первом же порыве ветра, а ее палубы выглядели как поле фермера после плуга. Ни один человек на борту не бездельничал, и кипела яростная деятельность по починке и ремонту.

— Флетчер? — спросил капитан Сеймур. — Флетчер, наследник Койнвудов? Какого черта вы здесь делаете?

Его глаза были дикими, он был измотан. Он был деятельным, суетливым человечком, и даже в лучшие времена выглядел странно со своими неряшливыми манерами и большой головой на коротком теле. Но сейчас он походил на тролля из задымленной пещеры. Его мундир был в лохмотьях, он потерял шляпу, и один рукав пусто болтался от плеча, где разошлись швы, которыми он обычно был пришит. Он оставил руку у Пассаж д'Арон, и теперь ему приходилось резать еду левой рукой, как Нельсону.

— Сэр! — раздался крик, и какой-то лейтенант теребил Сеймура за его единственную руку. Новый лейтенант. Новый для меня, то есть, назначенный после того, как я покинул корабль в прошлом июле. — Еще людей на помпы, сэр! — сказал этот парень, салютуя. — Вода прибывает, сэр. В трюме по грудь. Можете выделить мне еще десять человек?

— Нет! — сказал Сеймур. — Мы сейчас потеряем обе мачты, если я сниму хоть одного человека с их крепления. Делайте, что можете.

Лейтенант открыл рот, снова закрыл его, беспомощно посмотрел на меня, словно ища поддержки, отсалютовал и метнулся обратно к своей команде у помп.

— Флетчер! — снова сказал Сеймур, пристально вглядываясь в меня. — Какого, во имя всего святого, вы здесь делаете? Я думал, вы уехали делать состояние в Лондон? — Затем его глаза зло сузились, когда он заметил мой сюртук янки с блестящими пуговицами. — Вы поступили на службу к врагу? — спросил он.

Это был крайне нежелательный поворот разговора, которого я никак не ожидал. Но на мгновение меня спасла толпа матросов, пробежавшая мимо, налегая на канат. Нам с Сеймуром пришлось отскочить в сторону.

Одним из тех, кто тянул этот канат, был Сэмми Боун, мой старый товарищ по кубрику и, вероятно, лучший друг на всем белом свете. Он с изумлением уставился на меня, пробегая мимо, и тут же исчез. Вот в каком отчаянном положении была «Фиандра» в тот момент. Пока они неслись мимо под крики боцмана, Сеймур споткнулся, и с его усталостью и одной рукой он бы непременно упал, но я подхватил его, поставил на ноги и легко перенес через обломок рангоута, о который он запнулся. Он был человеком сообразительным и тут же обратил свои выводы на пользу кораблю.

— Хм! — задумчиво произнес он. — А вы выросли, мистер Флетчер!

— Так точно, сэр! — ответил я, и он снова взглянул на мой синий сюртук.

— И, похоже, вы теперь морской офицер, так что вы поймете трудности, с которыми я столкнулся, и я попрошу вас спуститься вниз и помочь с помпами. Живо!

— Так точно, сэр! — ответил я. Какая наглость! Командовать мной, как простым матросом. Но что я мог поделать? «Фиандра» тонула у нас под ногами, это было видно любому. Совсем не этого я ожидал, покидая «Декларейшн», но сейчас было не время блюсти свое достоинство. Ничего не оставалось, как занять свое место у помп.

Работа на помпах — худшая работа на корабле. Худшая, потому что она безостановочная и мучительная, и потому что, когда тебе действительно приходится ею заниматься, ты делаешь это, потому что альтернатива — утонуть. Основная работа легла на цепную помпу «Фиандры», самую мощную на корабле. За ее рукоятки могли взяться до тридцати человек, чтобы вращать большое зубчатое колесо, установленное в цистерне на орудийной палубе. Зубчатое колесо приводило в движение непрерывную цепь, спускавшуюся в льяло, далеко внизу, где собиралась трюмная вода. Цепь поднимала воду из льяла через водонепроницаемый кожух с помощью кожаных «блюдец», закрепленных на цепи через определенные промежутки и плотно прилегавших к внутренней стороне кожуха.

Если люди не уставали, а цепь не рвалась (что иногда случалось), то цепная помпа поднимала две тонны воды в минуту — неплохо для времен до паровых машин. Но я ненавидел эту работу. К несчастью, работа на помпах — одна из многих морских обязанностей, для которой, как все считают, Господь Бог меня и создал.

Так что я постарался извлечь из этого максимум пользы. Я оттолкнул трех-четырех смертельно уставших, полумертвых матросов, закатал рукава и занял их место. Некоторые из них упали бы и заснули там, где лежали, но подошли боцманские помощники и помогли им приступить к другим обязанностям пинками своих сапог, в то время как я вместе с остальными вращал рукоятки и гнал пенящуюся воду из шпигата помпы.

Таким было мое возвращение «домой». Уж лучше бы я остался на «Декларейшн» с Купером, его лошадиной мордой и его бесстыдным обращением с правдой. «Фиандра» была похожа на муравейник, который перевернули лопатой. Бедные, обезумевшие твари носились во всех направлениях, пытаясь предотвратить катастрофу и таская снасти во все стороны. Все кричали, и ни у кого не было времени на разговоры. Еще один мой старый товарищ по кубрику, Норрис Полперро, был в команде у помпы. Я видел его краем глаза, но он был слишком измотан, чтобы даже заметить меня.

Не знаю, как долго я трудился у помп, знаю лишь, что достаточно долго, чтобы моя одежда высохла после купания, но в конце концов два фрегата, которые были лишь марселями на горизонте, «Эндемнон» и «Файдор», подошли и прислали шлюпки с людьми для помощи.

Это принесло передышку, так как на корабль хлынули сотни свежих людей. Они роились повсюду с энергичной инициативой британских моряков, и каждый, казалось, делал две работы одновременно, ни разу не мешая другому.

А меня вызвали наверх, и я получил возможность поговорить. Норрис Полперро уставился на меня, когда маленький мичман торопливо увел меня прочь, и у меня даже не было времени поздороваться. Меня ждали на шканцах, где капитан Сеймур совещался с мистером Барроу, первым лейтенантом «Файдора», и еще одним лейтенантом с «Эндемнона», чьего имени я так и не узнал. Все трое бросали на меня странные взгляды, потому что не знали, что обо мне думать. В начале 94-го я был знаменитостью. Все газеты Англии рассказывали историю Джейкоба Флетчера и наследства Койнвудов, и о том, как я от него отказался. Но с другой стороны, вот он я, одетый в сюртук янки, только что из лона врага. Так что они думали… офицер ли я, джентльмен и миллионер, или же я обычный предатель без гроша за душой?

И вот там, в бушующей Атлантике, на борту «Фиандры», качавшейся, как пьяная, и с сотнями моряков, изо всех сил старавшихся удержать ее на плаву, я прошел один из самых серьезных допросов в своей жизни.

— Флетчер, — сказал Сеймур, — когда вы служили на этом корабле, у вас была хорошая репутация, так что я дам вам шанс объясниться, как вы оказались на борту американца — и в этом сюртуке!

Проклятый сюртук янки! Несколько ярдов синего тонкого сукна и несколько пуговиц с эмблемами. Вот и все, что это было, но если я не буду осторожен, он утащит меня на дно так же верно, как если бы вся палата лордов застала меня ссущим в королевский кларет. Сеймур и его лейтенанты уже хмурились и начинали закипать от возмущения. Если я не скажу чего-нибудь чертовски убедительного, то я пропал. На кону стояло либо быть принятым своими как один из них и вернуться домой в Англию, к славе и богатству, либо быть притащенным обратно в цепях, как самая презренная форма человеческой жизни — предатель.

В таких случаях, когда они держат твои самые драгоценные части тела перед катком и раздумывают, пропустить ли их через валы, абсолютно необходимо строить свой рассказ как можно ближе к правде и только правде. Эти две, но никогда не всю правду.

— Капитан Сеймур! Джентльмены! — сказал я. — Все, что я делал в последние месяцы, было ради Англии. — Я посмотрел на Сеймура, как честный Джек Оукхэм, внимающий проповеди капеллана против пьянства. — Могу ли я спросить, что вы, джентльмены, знаете о зерновом конвое контр-адмирала Ванстабля и о его важности для французской нации?

Это заставило их подпрыгнуть, скажу я вам! Если бы им приложили к задницам раскаленное железо, они бы не дернулись сильнее.

— зерновой конвой? — переспросил Сеймур. — Что с ним?

С этого момента я их поймал. Я видел это в их глазах, которые вылезли из орбит. Но Сеймур продолжал лепетать:

— Первостепенная задача этой эскадры — обнаружить зерновой конвой, — сказал он. — Лорд Хау ждет с Флотом Канала, двадцать шесть линейных кораблей, чтобы перехватить зерновой флот… — Внезапно он оборвал себя и виновато огляделся по палубе. Лейтенант Барроу догадался, о чем он думает.

— Я бы не беспокоился, сэр, — сказал он, глядя на людей, которые роились вокруг нас, — сомневаюсь, что в эскадре есть хоть один человек, который не знает, что в наших приказах. Вы же знаете, как это бывает!

— Хм, — сказал Сеймур, кусая губу, но все же понизил голос. — Мы должны остановить этот конвой! Если мы лишим французов продовольствия, которое везут эти корабли, то Франция будет голодать, и мы сможем навязать им любые условия! — Он еще немного посомневался, сколько можно мне рассказать, а затем отбросил последние сомнения. — Флетчер, — сказал он, — вы должны рассказать мне все, что знаете о зерновом конвое. Лорд Хау ждет, чтобы их перехватить, но мы даже не знаем, когда конвой выйдет в море. — Он посмотрел на меня. — В этом и есть наша цель, Флетчер. Если мы не сможем доставить его светлости сведения о местонахождении конвоя, то Флоту Канала не останется ничего лучше, как патрулировать Бискайский залив в тщетной надежде перехватить конвой случайно!

— Он уже вышел, сэр, — сказал я. — Второго апреля, из Норфолка, Виргиния.

— ЧТО? — кажется, в этот раз все трое и впрямь подпрыгнули на месте.

— Боже мой! — подавленно вымолвил Сеймур. — Значит, мы провалились.

— Нет! — возразил Барроу. — Лорд Хау должен узнать об этом без малейшего промедления. Мы должны немедленно повернуть домой!

— Джентльмены! — сказал я, выкладывая свой главный козырь.

Я помахал у них под носом приказами Купера. Мокрые, липкие, отсыревшие, но все еще совершенно разборчивые.

— Я говорил, что все мои действия были на благо Англии. Что ж, вот результат. У меня здесь приказы американского Конгресса капитану корабля Соединенных Штатов «Декларейшн оф Индепенденс».

Теперь они буквально таращились на меня, как рыба, выброшенная на берег.

— Эти приказы содержат великую тайну, доверенную французами их американским союзникам, — точку рандеву, где французский флот, вышедший из Бреста, должен встретить зерновой конвой и сопроводить его домой. — Я опустил глаза и зачитал ключевые детали: — Широта 47 градусов 48 минут северной; долгота 15 градусов 17 минут западной от Парижа…

Что ж, никто бы не сказал, что Сеймур тугодум. Мы с ним оказались на борту «Файдора», флагмана маленькой эскадры, так быстро, как только можно было спустить шлюпку. С вытаращенными от важности глазами он выпалил мои новости коммодору Катлеру, и в течение часа в большой каюте «Файдора» состоялось совещание офицеров эскадры.

И вот я снова герой. Моя история молнией разнеслась по эскадре, и я стал спасителем Старой Англии, веселым парнем, который обвел янки вокруг пальца и унес с собой секрет, который выведет лорда Хау и его Флот Канала на зерновой конвой и задушит эту войну в колыбели. Это очень походило на мои первые дни на борту «Джона Старка», когда Купер с открытым ртом слушал мои рассказы о Пассаж д’Арон.

Но это было другое. Это было куда масштабнее и серьезнее. Во-первых, слушателями моей истории была не пара «офицеров»-янки, которые еще вчера были пиратами. Это были три пост-капитана Королевского флота, дюжина лейтенантов и разномастные штурманы со своими помощниками, не говоря уже об офицерах морской пехоты. Море красных и синих мундиров, золотого шитья и белых отворотов, столпившихся вокруг стола Катлера под кормовыми окнами его большой каюты. И никакой глупости вроде сбора всей команды, чтобы послушать байку. Еще бы, черт возьми!

И вот тут-то и пригодилась правда и ничего, кроме правды. Я рассказал им чертовски складную байку о том, как меня захватил капер, оторвав от моих законных обязанностей первого помощника на борту «Беднал Грин», и о моих ужасных ранах, и о том, как капитан-янки предложил мне службу на своем корабле, предложение, которое я принял лишь ради возможности добыть сведения о зерновом конвое. Ну а что — почему бы им не поверить? В конце концов, вот он я, без сомнения, покинувший янки в открытом море и с несомненными приказами Купера в кармане. Я удостоился троекратного «ура» и поднятых бокалов всей компании.

Наконец, коммодор Катлер поднял руку, призывая к тишине, и отдал нам всем распоряжения.

— Благодарю вас, мистер Флетчер, — сказал он, махнув мне рукой, чтобы я сел, словно царь, отпускающий своих музыкантов. — Друзья мои и братья-офицеры, — продолжил он с сияющими глазами.

Это был лысеющий, морщинистый старик, состарившийся на службе и получивший командование этими тремя фрегатами благодаря какой-то подковерной интриге. Он и так был счастлив, подняв свой брейд-вымпел коммодора над палубой «Файдора», но теперь Господь в своей бесконечной мудрости и милосердии даровал Филиппу Катлеру шанс совершить нечто великое для своего короля и страны.

— Братья мои, — повторил он со слезами на глазах, — мы немедленно поворачиваем в Англию! Наш прямой долг — доставить эту потрясающую новость лорду Хау на предельной скорости. Мой клерк делает копии американских приказов с деталями рандеву, чтобы каждый корабль мог везти по одной. — Он повернулся к капитану «Эндемнона». — Вы, сэр, будете искать лорда Хау на берегу, на случай если флот будет вынужден бросить якорь у Сент-Хеленса или в Спитхеде, в то время как я со своей копией буду искать его светлость в море. Мои собственные приказы говорят мне, где его можно найти.

Наступила короткая тишина, и все присутствующие кивнули. Разделение сил было очевидно разумным, поскольку никто не мог предсказать, как погода повлияет на планы лорда Хау относительно его похода с Флотом Канала в поисках зернового конвоя.

Лишь один человек выглядел угрюмо: капитан Сеймур с «Фиандры». Думаю, он уже знал, что ему предстоит, но ему еще никто ничего не сказал, и ему пришлось спросить.

— А «Фиандра», сэр? — спросил Сеймур. — Мы залатали большинство течей, и помпы справляются…

Катлер достал платок и медленно высморкался, избегая взгляда Сеймура.

— Мой дорогой мальчик, — сказал этот слезливый старый гном, — мне так жаль. «Фиандра» тяжело ранена, все ее мачты повреждены. Она не сможет нести паруса, а вы без остановки работаете на помпах. — Он повернулся к своему первому лейтенанту. — Не так ли, Барроу?

— Так точно, сэр, — ответил Барроу. — Сомневаюсь, что ее можно спасти…

— Можно! — тут же возразил Сеймур.

— Нет, Сеймур! — сказал Катлер. — Она потеряна.

— Нет, сэр! — сказал Сеймур. — До Галифакса в Новой Шотландии не более двух дней ходу, и моя команда…

— Нет! — отрезал Катлер. — При первом же шторме вы лишитесь мачт и ляжете на борт. Это если янки вас раньше не догонят. У вас на борту двести первоклассных моряков, и я не позволю им погибнуть. — Он сделал паузу и принял решение. — Я заберу ваших людей и все возможные припасы… и сожгу корабль.

Так он и поступил. Не спрашивайте меня, правильно ли это было, но, по крайней мере, старина Катлер умел действовать, когда это было нужно. Может, он был и не так стар, как казался. Так что снова началась суета и толкотня, и шлюпки эскадры были заняты перевозкой людей и снаряжения. «Файдор» принял команду левого борта «Фиандры» и половину ее офицеров, а «Эндемнон» — команду правого борта и всех остальных. Это означало, что на каждом корабле теперь было около четырехсот человек, включая юнг, — тесновато для пары 38-пушечных фрегатов. По крайней мере, это означало, что у нас будет много рук для предстоящей гонки через Атлантику.

И это означало, что Сэмми и Норрис были со мной на «Файдоре». Это должно было быть счастливое воссоединение, ибо я был очень рад их снова видеть, и они улыбались во весь рот, когда нам наконец удалось поговорить наедине. Но тут что-то прервало нашу болтовню и погасило улыбки: дым, поднимающийся от «Фиандры», когда наша последняя шлюпка отчалила от нее.

Это ужасное зрелище — видеть, как горит корабль, но мы не могли отвести глаз. Вы можете удивиться, как корабль горит посреди всей этой воды, но деревянный корабль, построенный из выдержанного дерева и набитый смолой, канатами и парусиной, горит яростно, как только огонь его охватит.

Поскольку в крюйт-камерах «Фиандры» все еще был порох, не могло быть и речи о том, чтобы задерживаться и смотреть, как она пойдет ко дну, даже если бы у нас не было срочной задачи найти лорда Хау. Так что «Файдор» и «Эндемнон» наполнили свои паруса и ушли под сильным, свежим ветром, который гнал их на восток с хорошей скоростью в десять узлов. В конце концов, когда старый корабль, пылая, как погребальная ладья викинга, остался в милях позади в нашем кильватере, произошла яркая оранжевая вспышка, и его мидель поднялся из воды, когда его хребет переломился, и он подбросил свои мачты в воздух, как копья. Тяжелый гул взрыва донесся позже. Взрослые мужчины стояли и плакали, и я был одним из них.

Это был вечер 26 апреля. При попутном ветре два фрегата направились в путь, готовые к быстрому переходу. Как вы, возможно, знаете (а может, и нет), ветры в Северной Атлантике, как правило, дуют с запада, поэтому переход с запада на восток под парусом быстрее, чем с востока на запад. В те дни для достаточно хорошо оснащенного корабля можно было рассчитывать на сорок-пятьдесят дней до Америки или Вест-Индии, в то время как обратный путь домой мог занять тридцать дней или меньше. Цифры грубые, и в последующие годы клиперы показывали лучшее время, но они дают представление о том, чем мы занимались в дни до того, как пароходы все изменили.

Коммодор Катлер решил, что я джентльмен и должен обедать с его офицерами, а также занимать каюту в кают-компании. И в самом деле, я обедал в кают-компании, но поскольку на «Файдоре» нужно было разместить и его собственных людей, плюс капитана Сеймура и трех-четырех джентльменов с «Фиандры», я в итоге делил каюту с помощником канонира на орлоп-деке. Но я не жалуюсь. Со мной обращались как с офицером, и меня снабдили рубашками, бритвой и другими необходимыми вещами за собственный счет Катлера. Он все знал о деньгах Койнвудов, и я подозреваю, что он хотел заслужить мою благосклонность. Я уже видел это раньше с капитаном Боллингтоном с «Фиандры». Как только они думают, что ты миллионер, они обращаются с тобой как с королем. В результате я не нес вахт, спал в тепле, ел досыта и почти ничем не занимался, кроме как вычеркивал дни до прибытия в Англию.

Впрочем, одно я все же сделал: избавился от этого сюртука янки. Он меня смущал. Так что я выбросил его за борт и втиснулся в приличный, бутылочно-зеленый сюртук, который одолжил у капеллана «Файдора» — он был хотя бы примерно моего размера. Но мои плечи ни в какой сюртук, не сшитый по мне, без помощи не влезут, так что Сэмми Боуну пришлось его перешивать. Как и многие моряки, Сэмми был лучшим портным, чем многие, кто называл себя мастерами этого ремесла.

С таким количеством рук на борту работа для команды была легкой, и наконец-то у меня появилось много возможностей посидеть и поболтать с Сэмми и Норрисом. Я рассказал им все, кроме своих артиллерийских подвигов на борту «Декларейшн». Я подумал, что для всех будет лучше, если я оставлю это при себе. Но это не могло оставаться в тайне. Этот проклятый немецкий швед, Браун или Броун, или как его там, был на борту «Файдора» и учился говорить по-английски.

Однажды вечером, дней через десять после битвы с «Декларейшн», сразу после смены первой собачьей вахты, когда у Сэмми не было дел, мы сидели у одной из баковых карронад. Сэмми хотел что-то сказать. Я это понял по выражению его лица. Но он не торопился. Он расспрашивал меня о Бостоне, о Куперах и о всяком разном, а потом перешел к моим обязанностям на борту «Декларейшн». Мы уже все это обсуждали, так что я гадал, чего же хочет Сэмми.

— Так ты был офицером на шканцах, значит? — спросил он. — И вахты нес, и все такое?

— Э-э… да, — ответил я.

— А как насчет пушек? — спросил он, вперив в меня взгляд. Это заставило меня задуматься, но Сэмми ждал ответа.

— А что с ними? — сказал я.

— Я слышал, ты учил этих янки нашей британской выправке, — сказал он.

— Не больше, чем любой другой офицер, — ответил я как можно естественнее. — Ты же знаешь янки. Они дерутся, как мы. Мы все по очереди проводили артиллерийские учения. Все офицеры.

— Да ну? — сказал Сэмми. — А вот Юхан Броун говорит другое.

— Кто? — спросил я.

— Тот швед, которого ты привез с собой, в шлюпке. Его взяли на корабль, и он теперь в соседнем с нами бачке.

— Тьфу! — сказал я. — Он ни слова по-английски не знает. Он был в бачке, где все были шведами, как и он сам.

— Ну, теперь уже нет! — сказал Сэмми. — Учит английский, да еще как, у своих новых товарищей. — Сэмми как-то странно на меня посмотрел. — Броун говорит о тебе забавные вещи, Джейкоб. Говорит, ты по пушкам просто зверь. Говорит, ты научил этих янки всему, что они знают.

Это было очень трудно. Я не хотел, чтобы это стало известно. Но я не мог лгать Сэмми. Он и так знал все мои остальные секреты.

— Ну, может, и так, — сказал я. — Сэмми, это был единственный способ попасть на тот корабль. И мне пришлось это сделать, чтобы… — я запнулся, увидев усмешку на его лице.

— Чтобы узнать место рандеву зернового конвоя? — сказал он. — Не вешай мне лапшу на уши, Джейкоб! Оставь это для тех, кто не знает тебя так, как я! — сказал он. — Можешь посмотреть мне в глаза, парень, и сказать, что ты пошел на борт того янки только чтобы шпионить для Старой Англии? Ты хочешь сказать, что там не было для тебя каких-то денег?

Я почувствовал, как мое лицо заливается краской, и опустил глаза. Сэмми просто рассмеялся.

— Клянусь богом, — сказал он, ткнув меня в ребра пальцем, твердым, как железный банник, — ну ты и жук, Джейкоб Флетчер, и это точно! Давай, рассказывай. Сколько?

— Пять тысяч долларов, — сказал я и тоже рассмеялся. Ни один другой человек на всем свете не вытянул бы из меня этого. Но таков был Сэмми Боун. Ему бы в парламенте заседать.

— Ладно, — сказал он, — теперь, когда мы расчистили палубу, давай всю историю, с самого начала.

И я ему рассказал. Он пару раз рассмеялся, время от времени качал головой и задал несколько вопросов. Когда я закончил, он заговорил.

— Ну ты и жадина, — сказал он. — У тебя все на деньгах, да? Черт его знает, почему ты мне нравишься. — Но он ухмыльнулся. — Я сделаю для тебя все, что смогу. Нельзя, чтобы нижняя палуба думала, что ты был так близок к врагу. Но если хочешь знать мое мнение, это гонка между тем, как быстро Броун выучит английский, и тем, как быстро мы найдем лорда Хау! Потому что тогда у нас у всех будут другие заботы. Лягушатники, например.

В итоге гонка получилась напряженной. Катлер знал, где Хау намеревался быть в течение мая — бороздить Бискайский залив с севера на юг. Но это все равно что искать иголку в стоге сена без точного места встречи. Так что, вероятно, столько же по удаче, сколько и по расчету, мы заметили один из фрегатов Хау 25 мая и, наконец, встретили сам Флот Канала 26-го.

И вот так я стал свидетелем одного из великих морских сражений той эпохи, но, по крайней мере, я был избавлен от сплетен о моих делах на борту «Декларейшн». Так я думал, во всяком случае.