Флетчер и Славное первое июня

24

Одно хорошо в трехдечном корабле — на борту полно кают для сверхштатных пассажиров вроде меня. По крайней мере, если сам адмирал распорядился, чтобы каюту нашли, а кого-то, если понадобится, вышвырнули вон. И все же на флоте чин почитают, и только самому младшему лейтенанту пришлось уступить мне свою каюту. Но лейтенант есть лейтенант, так что он занял каюту помощника штурмана, тот — каюту боцмана, тот — каюту помощника канонира, который надавал пинков матросам с жилой палубы, пока все снова не стали совершенно счастливы.

Кроме того, мне нашли рубашки, ботинки, бритвы, зубной порошок и щетку, постельное белье и прочие вещи, в которых я остро нуждался (я также получил роговую табакерку, которую храню по сей день и которая мне так и не понадобилась). Все эти вещи были любезно оплачены моим могущественным покровителем, адмиралом лордом Хау. Но лучшее, что он сделал, — это подтвердил мой статус джентльмена. Это означало, что я обедал в кают-компании, абсолютно ничего не делал и мог прогуливаться по шканцам и вообще совать нос куда угодно и смотреть, что происходит. Это было самое близкое к отпуску, что у меня когда-либо было, ибо было на что посмотреть, хорошая компания и вся еда и напитки, какие я только мог принять на борт.

Была еще одна вещь, которую мне дали, и которая имела отношение к моему статусу джентльмена. Собственно, это была пара вещей. Черный Дик прислал мне пару седельных пистолетов, запасную пару своих собственных, работы «Гриффин и Тау» с Бонд-стрит. Двадцатилетние и немного потертые, но прекрасные экземпляры с хорошими, быстрыми замками. Он приложил к ним записку, написанную его собственной рукой.

Мой дорогой Флетчер,

Вы не похожи на фабриканта, скорее на воина. Возможно, они вам пригодятся, если мы сойдемся с врагом на абордаж.

Хау.

И вот еще одно небольшое наблюдение о человеческой натуре. Хау я нравился, и потому он полагал, что я должен быть похож на него и жаждать убивать французов. Он также, должно быть, думал, что делает мне одолжение, помогая избежать моих низких торговых корней. Но если вы дочитали мои мемуары до этого места, то знаете, кого я считаю лучшим — воина или торговца.

Но вернуть их было нельзя, и намек был очевиден. Если дойдет до рукопашной, я не смогу улизнуть вниз и найти тихое местечко.

Тем не менее, я полагаю, мне следует быть благодарным (хотя я и не благодарен) за непревзойденную возможность увидеть события следующих нескольких дней. Ибо великая битва, свидетелем которой я вот-вот должен был стать, на самом деле была беспорядочной погоней в течение пяти дней с 28 мая 1794 года по 1 июня 1794 года.

С 26 мая до восхода солнца 28 мая Флот Канала нес все паруса и тяжело двигался на север, к точке рандеву лягушатников. Впереди шли фрегаты прикрытия, а за ними — грозная линия линейных кораблей. В течение этих нескольких дней было немало контактов с другими судами, включая возвращение части голландского конвоя из Лиссабона, который был захвачен французским флотом. Голландцы были вне себя от радости, что их освободили, и передали всевозможную информацию о флоте Вилларе де Жуайёза. Среди прочего была и радостная новость (для каждого человека в британском флоте, за одним исключением), что лягушатники настроены на ближний бой и яростную схватку.

Но что за вздор это был! 28-го, в половине седьмого утра, наши фрегаты наконец-то заметили вражеские паруса. Это был не зерновой конвой, а сам Брестский флот. И они не хотели драться! Лягушатники были с наветренной стороны от нас, что давало им легкий выбор — вступать в бой или нет, ибо в морском сражении под парусами наветренный флот может легко обрушиться на врага, но ему приходится идти против ветра, чтобы уйти. В то время как подветренный флот может легко уйти по ветру, но должен идти против ветра, чтобы атаковать.

Полезно думать о наветренной и подветренной сторонах как о подъеме и спуске с горы. Корабль, идущий по ветру, подобен человеку, бегущему с горы. Корабль, идущий против ветра, — наоборот. Для большого неуклюжего флота кораблей с прямым парусным вооружением следует представлять себе очень крутую гору и людей, обремененных тяжелыми рюкзаками. Так что, пытаясь сблизиться с французами тем утром, корабли Хау карабкались «в гору» и во многом зависели от того, решат ли французы спуститься к нам.

К десяти часам утра флоты уже видели друг друга, и лягушатники, казалось, смело шли нам навстречу. На борту «Куин Шарлотт» боевой дух поднялся, и все надеялись на бой еще до ужина.

Если не считать их пяти фрегатов, поскольку фрегаты не участвуют в линейном сражении, у лягушатников было двадцать шесть кораблей, ровно столько же, сколько и у нас, но некоторые из их кораблей были крупнее наших, а большинство — лучше на ходу, то есть, несмотря на скверное мореходное искусство их лягушачьих команд, сами корабли были построены лучше. А флагман Вилларе де Жуайёза, «Монтань», был колоссом о 120 орудиях, поистине великолепным кораблем, вызывавшим зависть у каждого британского офицера, который на него смотрел. Более того, у лягушатников было еще три корабля первого ранга, каждый по 110 орудий, против наших трех 100-пушечных. И не только это, но и корабли, номинально равные по числу орудий, не были равны на самом деле. С нашей стороны самым тяжелым орудием было 32-фунтовое, в то время как у лягушатников эквивалентом было 36-фунтовое французской меры, стрелявшее ядром весом в 38 британских фунтов! Есть еще много подобных сравнений, все в пользу месье Лягушатника, но и тех, что я перечислил, вполне достаточно, чтобы вы поняли суть.

Сразу после десяти, когда лягушатники были в девяти или десяти милях от нас, они привели к ветру левым галсом и легли в дрейф. Громовые крики «ура» прокатились по британскому флоту, когда стало видно, что французы выстраиваются в боевую линию.

Представьте себе нитку жемчуга, лежащую на столе. Потяните за концы, пока она не выпрямится. Теперь представьте, что каждая жемчужина — это двух- или трехдечный корабль, и вы поймете, что такое боевая линия. Флотам приходилось сражаться именно так, потому что огневая мощь каждого корабля была сосредоточена почти исключительно на борту.

Классическое линейное сражение заключалось в том, что две линии жемчужин маневрировали бок о бок так, чтобы у каждой жемчужины была пара в другой линии, которую можно было бы разнести в окровавленные, почерневшие от дыма обломки.

Битвы, в точности подобные этой, происходили много раз на протяжении веков. Особенно против голландцев в 1600-х и начале 1700-х годов, ибо голландцы — народ доблестный и мореходный, который никогда не уклоняется от боя. И если бы у янки был линейный флот, я не сомневаюсь, что они бы выстроили свои корабли бок о бок с нашими точно так же. Наконец, чтобы отдать должное лягушатникам (что я делаю нечасто, ибо им мало что причитается), старый королевский французский флот тоже знал свое дело в этом отношении. Но красные республиканские лягушатники — это совсем другое дело.

К 28 мая 1794 года еще не было ни одного сражения между британским и французским флотами с начала войны в предыдущем году. С нашей стороны каждый, от лорда Хау до самого сопливого юнги, просто рвался в бой с французами. Это правда, я был там. Я видел это своими глазами. И потому, когда французы выстроились в боевой порядок, радость была безграничной.

Но лягушатники так и не спустились на нас. Они топтались на месте и перестраивали свою линию, пока мы напрягали все силы, чтобы догнать их. Хау расхаживал, рыча на все подряд, и в половине второго он послал летучий отряд из своих самых быстроходных кораблей вперед флота, чтобы они сделали, что смогут. Наконец, час спустя, когда стало очевидно, что негодяи намерены удрать, он дал сигнал к общей погоне.

Перестрелка с арьергардом лягушатников началась около трех часов пополудни, а около шести часов вечера произошло самое яростное столкновение между нашим 74-пушечным «Беллерофоном» и огромным трехдечным «Революсьонером». При сильном ветре и оживленном море пороховой дым быстро рассеивался, и с «Куин Шарлотт» нам было все видно. Не имея никаких обязанностей, я мог делать что хотел и забрался на бизань-марс, чтобы лучше видеть. Клянусь святым Георгием, это было захватывающе! «Беллерофон» набросился на большого лягушатника со всей яростью. Но французишки тоже стреляли хорошо, и, по моим подсчетам, скорострельность была три британских залпа на два французских. «Беллерофон» стрелял беглым огнем, а лягушатники — залпами подивизионно. Затем бизань-мачта «Революсьонера» рухнула за борт, и мы подумали, что он наш. Но такелаж бедного «Беллерофона» был слишком сильно поврежден, чтобы взять француза, и не смог последовать за ним, когда его огромный противник совершил поворот фордевинд и удрал под ветер, как побитая собака. Но на этом его беды отнюдь не закончились.

Несколько наших кораблей стреляли по «Революсьонеру», когда тот пытался уйти, хотя и с большой дистанции и без видимого эффекта. Затем, сразу после девяти вечера, «Одейшес», еще один из наших 74-пушечных, сумел зайти ему под подветренную раковину (то есть под ветер и «под гору», так что он не мог удрать) и задал ему такую трепку на близкой дистанции, какой он вполне заслуживал. Это было похоже на то, как бульдог вцепляется зубами в мастифа и держится изо всех сил.

В течение получаса французский трехдечный корабль был разбит. К тому времени я раздобыл подзорную трубу и видел, что кроме бизань-мачты он потерял фока- и грота-реи, а также грот-марса-рей. Наконец, примерно без четверти десять, я увидел, как его флаги спустились в знак сдачи. «Одейшес» немедленно прекратил огонь, и мы услышали восторженные крики его команды.

Но тут, вопреки всем правилам войны, лягушатник снова пришел в движение, его фок-марсель наполнился ветром, и ему удалось проскользнуть под кормой «Одейшеса» и уйти под ветер, как он и хотел с самого начала, в то время как такелаж бедного «Одейшеса» был так изрезан, что он ничего не мог сделать, чтобы помешать этому. Это подлое злоупотребление сдачей — спустить флаги, чтобы получить передышку, а затем продолжать бой — было характерной чертой поведения французов на протяжении всего сражения и лишь доказывает то, что я всегда говорил: этим ублюдкам никогда нельзя доверять.[11]

В конце концов, лягушатникам пришлось взять «Революсьонер» на буксир одного из своих фрегатов, и он больше не принимал участия в сражении, в то время как «Одейшес» был так сильно поврежден, что его в последний раз видели уходящим под ветер под уменьшенными парусами, не в силах присоединиться к флоту.

Таким был первый день битвы. Закат застал оба флота на правом галсе, в нескольких милях друг от друга и идущими параллельными курсами. Каждый потерял по крупному кораблю. Но они лишились 110-пушечного первого ранга, а мы — 74-пушечного.

И так мы плясали следующие три дня. По двадцать пять кораблей в каждом флоте: тысячи тяжелых орудий, десятки тысяч людей, каждый адмирал пытался получить преимущество над другим.

Рассвет 29-го принес более сильный ветер и сильное волнение, а французы были в ясной видимости, лес мачт и облако парусов, в шести милях от нас. Хау изо всех сил пытался заманить их арьергард в ловушку, но потерпел неудачу, и все это время на «Куин Шарлотт» работали помпы, ибо ее пушечные порты на нижней палубе были не более чем в четырех с половиной футах от воды, и ее сильно заливало с подветренной стороны. Это была еще одна проблема, свойственная трехдечным кораблям, вызванная необходимостью конструктора жертвовать мореходными качествами ради размещения максимального количества артиллерии.

Той ночью мы скорее теряли лягушатников, и каждый флот шел левым галсом примерно в десяти милях друг от друга. 30-го мы мало что могли сделать, так как на нас опустился туман. Хау просигналил флоту выстроиться в две колонны, так как длинная боевая линия означала больший шанс потери контакта между кораблями. 31-го мы думали, что поймали их. Туман начал рассеиваться около девяти утра, и к полудню мы снова увидели Брестский флот, что было облегчением, так как мы боялись, что он от нас ушел.

Возбуждение нарастало, когда около двух часов пополудни лягушатники выстроились в боевую линию, все еще на левом галсе. Они были в восьми или девяти милях от нас, к северо-западу, и на этот раз у нас было наветренное положение. Это означало, что мы могли спуститься на них «под гору». Соответственно, в три тридцать Хау выстроил нашу боевую линию и просигналил атаковать их авангард, центр и арьергард. В британском флоте это вызвало огромный прилив энтузиазма. Играли оркестры, раздавались крики «ура», и матросы плясали хорнпайп у своих орудий: «чем жарче война, тем скорее мир» — так верила нижняя палуба.

Чтобы обрушиться на врага и при этом сохранить нашу линию, наши корабли пошли косым строем, не совсем кильватерной колонной и не совсем строем фронта, а чем-то средним; это называлось идти в бакштаг. Но все снова обернулось разочарованием, когда лягушатники начали уклоняться и уходить под ветер, как только наши корабли подходили близко. Это выводило из себя, и, несмотря на гневные сигналы Черного Дика держать боевую линию, наши более быстроходные корабли начали отрываться от медленных.

Воцарилась неразбериха, и наш великолепный строй выродился в беспорядочное стадо, поскольку каждый капитан спешил ввести свой корабль в бой раньше всех остальных. В это время к Хау лучше было не подходить. Он сдирал краску со стен и проклинал Бога. Некоторые говорили, что его знаменитое прозвище было связано скорее с его нравом, чем со смуглой внешностью, и я мог убедиться в правоте этих слов.

— Черт бы побрал твои глаза и кости, ты, неряшливый недоумок! — сказал он своему сигнальному лейтенанту. — Неужели ты не можешь донести мои желания до флота? Смотри, сэр! Напряги свои проклятые глаза в этом направлении! Ты слепой или просто, мать твою, тупой? — Он яростно ткнул пальцем в «Брансуик», который под всеми парусами смело вырывался вперед флота, а его капитан, Джон Харви, махал шляпой в воздухе, подбадривая своих людей. — Скажи этому проклятому ублюдку Харви немедленно убрать сраные паруса, или я его самого сломаю!

Затем он приставил подзорную трубу к глазу и принялся изучать французский флагман.

— Позор! — сказал он. — Вилларе де, мать его, Жуайёз? Ха! Неужели вы не дадите бой, сэр? Тьфу! Во времена короля Людовика этого сапожника вздернули бы за его же яйца на его же рее, и это наказание было бы для него слишком, хрен ему в одно место, хорошим!

Но все было тщетно, и около семи вечера, столкнувшись с вероятностью беспорядочного ночного боя со всеми опасностями ошибочной идентификации и стрельбы британских кораблей друг по другу, Хау был вынужден сдаться. Он просигналил флоту отойти и готовиться к бою на завтра.

На рассвете 1 июня 1794 года ветер все еще был юго-западным, но дул лишь умеренный бриз, и море было гладким. Французы находились в шести милях под ветром, все еще в боевом порядке, все еще левым галсом. В шесть утра Хау попытался снова, и наши корабли вместе взяли курс на север, чтобы атаковать врага. На этот раз французы не начали колебаться, и вскоре стало ясно, что они наконец-то набрались храбрости. В четверть восьмого Хау просигналил, что он пройдет сквозь центр противника и атакует их флагман с подветренной стороны. Это не позволило бы ему уйти. Каждый другой корабль нашего флота должен был действовать аналогично. Это был маневр, давно спланированный Хау, с которым его капитаны были знакомы. По крайней мере, в теории.

К восьми часам Хау был настолько уверен, что французы не побегут, что приказал флоту лечь в дрейф, чтобы люди могли позавтракать. Это иногда вызывает у сухопутных улыбку, как будто это что-то незначительное или жеманство, вроде игры Дрейка в шары, когда приближалась Армада. Факты здесь были иными.

Едва ли кто-то в нашем флоте спал нормально уже несколько дней, а с подготовкой кораблей к бою жизнь на борту стала неудобной. И если бы дело дошло до генерального сражения, то от людей потребовался бы тяжелый труд у орудий час за часом. Так что, в общем и целом, четверть часа, потраченная на раздачу еды, была потрачена не зря, ибо скоро им понадобится каждая кроха сил.

Позавтракав, мы наполнили паруса и пошли на французов. Чтобы осуществить план Хау по прорыву их линии в каждой точке, наши корабли шли строем фронта, что означало, что мы приближались быстрее, но имели мало орудий, способных вести огонь по противнику.

Каждый корабль в обоих флотах теперь нес боевые паруса, не более чем зарифленные марсели. Французы вытянулись в свою линию с востока на запад и сблизились, оставив между собой как можно меньше пространства. Мы подходили с юго-запада с постоянной скоростью в пять узлов, что является мучительно медленным темпом, когда ты ожидаешь бортовых залпов вражеской линии, а все, чем ты можешь ответить, — это твои погонные орудия.

В двадцать четыре минуты десятого корабли в авангарде французской линии открыли по нам огонь. Это было похоже на раскаты грома, столько орудий выстрелило одновременно, что отдельные взрывы слились в один.

Вскоре и мы на борту «Куин Шарлотт» попали под огонь, сначала с «Монтаня», французского флагмана, а затем с трех кораблей позади: 80-пушечного «Жакобена», 74-пушечного «Ашиля» и особенно 74-пушечного «Ванжёра». Огонь был плохо нацелен, но «Куин Шарлотт» содрогнулся, когда тяжелые ядра врезались в его корпус. В тот момент у нас едва ли было хоть одно орудие, способное вести огонь по «Монтаню», но наша батарея правого борта хорошо видела «Ванжёр», и Черный Дик удостоил этот корабль чести получить наш первый залп.

— Сэр Эндрю, — сказал он Снейп-Дугласу, капитану «Куин Шарлотт», и указал на «Ванжёр», — будьте так добры, ответьте на огонь этого корабля, пока он не стал досаждать. Только батареи верхней палубы и квартердека, если позволите. Я хочу приберечь наши тяжелые орудия для «Монтаня», когда мы будем прорывать линию.

Вы заметите, что Черный Дик был вежлив как никогда, как только начался бой. Более того, он даже не возражал, когда канониры «Куин Шарлотт» ослушались его приказа. Ибо было слишком много просить от наших средней и нижней палуб слышать, как орудия над ними ведут огонь, и при этом сдерживаться, пока «Ванжёр» был у них на мушке и стрелял по нам. Так что вся правая сторона «Куин Шарлотт» исчезла в струях пламени, клубах дыма и оглушительном реве, когда вся наша батарея принялась за дело.

Мы были уже очень, очень близко к французам, и их линия простиралась по обе стороны, грохоча по нашей. Хау в восторге расхаживал взад и вперед, так как «Куин Шарлотт» был первым из наших кораблей, прорвавшим линию лягушатников. Теперь у них не было шансов уйти, и мы вот-вот должны были пройти под кормой «Монтаня» и перед бушпритом «Жакобена», шедшего сразу за ним.

Теперь огромный 120-пушечник был всего в нескольких ярдах от нашего левого борта. Мы были так близко, что огромный флаг, развевавшийся на его кормовом флагштоке, коснулся наших грота-вант, когда мы проходили под его кормой. Мушкетный огонь с его марсов гремел, и пули с треском и свистом проносились над квартердеком. Можно было разглядеть лица, мундиры, шляпы, каждую деталь лягушатников, вплоть до коек, уложенных в фальшбортных сетках. Я видел, что грядет, и проверил замки пистолетов, которые мне дал его светлость. У меня была и сабля. Кто-то предложил мне более джентльменскую шпагу, но в моих руках она ощущалась как прутик.

Затем, с расстояния не более двадцати футов, наши канониры левого борта дали залп по корме «Монтаня», прямо через кормовые окна и по всей длине его палуб. Поток ядер, круша и разрывая все на своем пути от носа до кормы. Самый тяжелый удар, какой мы могли нанести, к тому же по самой слабой части противника. Мы немедленно положили руль на борт, чтобы занять позицию, которую хотел Черный Дик, — вплотную к «Монтаню», с его подветренной стороны.

Наполовину оглушенный нашим залпом, я увидел, как Снейп-Дуглас кричит что-то в ухо Хау и указывает. «Жакобен» прибавил парусов, чтобы выйти вперед «Монтаня» с его подветренной стороны. Это был умный ход, ибо он предвосхитил наши намерения и зажал бы нас между огнем двух кораблей. Я не слышал, что сказал Хау, но он яростно покачал головой и указал на «Монтань».

Снейп-Дуглас улыбнулся и отдал честь. Затем он прокричал что-то в уши своему штурману, который прокричал это рулевым у штурвала. В результате «Куин Шарлотт» удержал курс. Ничто в мире теперь не могло помешать Черному Дику поставить свой корабль борт к борту с Вилларе де Жуайёзом. Но Хау шел на смертельную опасность.

Оба французских корабля увидели возможность заманить «Куин Шарлотт» в ловушку, и на этот раз они действовали слаженно. «Монтань» убрал паруса, чтобы оказаться с нами бок о бок, и его пушечные порты открылись, когда его расчеты перебежали от орудий левого борта, которые до этого вели огонь, чтобы выкатить орудия правого борта, которые теперь были нацелены на нас. Одновременно «Жакобен» положил руль на борт и пошел на нас, чтобы зажать «Куин Шарлотт» между собой и своим товарищем. Но он перестарался, и раздался глубокий, стонущий скрежет, когда наш бушприт врезался в его грота-ванты, а наш нос заскрежетал по его корпусу. «Куин Шарлотт» был крупнее, и мы ударили «Жакобен» в мидель, накренив его так, что волны хлынули на шкафут. От удара людей смыло за борт, а орудийные тали лопнули.

Но «Монтань» обрушил шквальный огонь по нашему левому борту, и как только он выпрямился, к нему присоединились и канониры «Жакобена». Наши орудия левого борта с лихвой ответили «Монтаню», но «Жакобен», сцепившись с нами такелажем, оказался в идеальной позиции, чтобы дать по нам продольный залп с носа. Хуже того, орущая орда абордажной команды хлынула на наш бак, сметая всех, кто стоял на их пути.

— К оружию, отразить абордаж! — взревел кто-то рядом, Бог весть кто, и все ринулись к носу во главе с офицером морской пехоты в алом мундире. У меня не хватило ума остаться в стороне, так что я выхватил саблю, взял в левую руку пистолет и, как дурак, бросился в атаку вместе с остальными.

На баке было полсотни лягушатников, вооруженных до зубов и жаждущих крови. Ничего не оставалось, как пальнуть, а затем врубиться в самую гущу, рубя направо и налево.[12]