Флетчер и Славное первое июня

26

На баке «Куин Шарлотт» творилась сущая бойня, под ногами валялись мертвые матросы, а палубы были мокрыми и скользкими. Лягушатники были хорошо организованы. Абордаж — это то, чему они всегда уделяют особое внимание, в своем методичном, логичном стиле мышления.

Они действовали двумя отрядами. Один отряд уже орудовал на нашем бушприте и на своем такелаже, спешно сцепляя корабли, чтобы мы не смогли вырваться. Это дало бы их канонирам внизу прекрасный шанс продолжать громить нас продольным огнем, прошивая палубы от носа до кормы. Другой отряд, который все время рос, перебирался на борт по бушприту, используя его как сходню. Впереди шли группы пикинеров, обученных действовать сообща, — настоящий еж из стальных жал, где каждый прикрывал своих товарищей. А за пиками следовали гренадеры с тлеющими фитилями и сумками, полными черных чугунных шаров размером с мужской кулак, начиненных порохом и мушкетными пулями и снабженных запалом, который давал несколько секунд отсрочки после поджога.

Граната — оружие жуткое, ибо она калечит и обжигает. И чертовски опасное на борту корабля из-за своей способности вызывать пожары. Короче говоря, типично французское изобретение. Единственное в них хорошее — это то, что они чертовски опасны для самого гренадера. Стоит ему совершить одну ошибку, и он сам взлетит на воздух.

Вот в такую-то заваруху я и вляпался вместе с двадцатью или тридцатью другими, офицерами и матросами из абордажной партии «Куин Шарлотт». И сошлись пистолет и сабля против пики и гранаты.

В такой свалке думать некогда, и я понесся вперед в толпе, дико ревя и пытаясь высвободить руки из тисков людей по обе стороны от меня. Бах! Я выпалил из одного из пистолетов Черного Дика в гущу французских лиц за сверкающими наконечниками пик. Один взвизгнул, уронил пику и схватился за лицо. Кровь брызнула между пальцами, и он рухнул на палубу. Я швырнул пустой пистолет в голову другому, и тут — бум! — где-то прямо за мной взорвалась граната. В ушах зазвенело, жаркая волна опалила волосы на затылке, и двое вокруг меня рухнули, цепляясь за фалды моего сюртука, пытаясь устоять на ногах, когда в них вонзились осколки. Бум! Еще одна граната, не так близко, но прямо в гущу британской атаки. Офицер морской пехоты в алом мундире обернулся и заорал на своих людей, пока взрывались все новые и новые гранаты, и наш смелый натиск пошатнулся и захлебнулся.

Лягушатники прямо передо мной взревели от радости и двинулись вперед со своими пиками, дюжина из них работала как одна команда, в такт топая ногами при наступлении и делая короткие, выверенные выпады страшными наконечниками. Было ясно, что они отработали это как упражнение. Я попятился, нащупывая второй пистолет, который как-то застрял у меня за поясом и не вытаскивался.

Они проткнули морпеха на моих глазах, как раз когда он размахивал саблей в воздухе, призывая своих людей вперед. Он застонал и умер, когда два ясеневых древка со стальными наконечниками с чавканьем вошли ему в легкие. Должно быть, он был популярным офицером, потому что пара наших матросов с яростным воплем бросилась вперед. Один наткнулся на пики, но я не видел, что случилось с другим, потому что сам прыгнул рядом с ним.

Наконец я вырвал второй пистолет (сломав при этом ремень, чего я даже не заметил) и всадил заряд в брюхо ближайшему пикинеру, одновременно прорубаясь саблей сквозь частокол пик.

Оказавшись внутри досягаемости пик, я был со всех сторон окружен лицами, руками и локтями и пошатнулся, когда французы качнулись из стороны в сторону. Один из них бросил пику и кинулся на меня с кортиком, но я достал его взмахом своей тяжелой сабли, чуть выше уха. Должно быть, оружейник «Куин Шарлотт» хорошо поработал своим точильным камнем, потому что трехфутовый клинок был дьявольски острым и снял ублюдку верхнюю часть черепа. Я отчетливо видел разрезанные мозги, и как купол из кожи и кости, с развевающимися волосами, отлетел в сторону.

Это расчистило вокруг меня немного места, и я яростно принялся махать саблей направо и налево по всему, что выглядело французским. Наши люди подоспели на подмогу, и мы начали теснить их назад. Но еще дюжина пикинеров под командованием французского офицера набросилась на нас.

Тут я увидел среди них гренадера, который держал в руке одну из этих проклятых штук, шипящую, пока он искал цель. Французский офицер взвизгнул, чтобы тот бросал, и она взлетела в воздух, пролетела над моей головой и бесполезно взорвалась. Вниз посыпались пули, причинив столько же вреда французам, сколько и нам, и завязалась еще одна звериная, жестокая схватка.

Моя сабля сломалась о что-то, Бог знает, о что, и у меня в руке остался лишь эфес с парой дюймов клинка, так что я взмахнул им, как железной перчаткой, и треснул первого лягушатника, которого смог достать. Но трое или четверо из них окружили меня, одни сзади, другие спереди, и в тот момент я действительно подумал, что умру. Офицер был одним из них, и он вытащил пистолет из-за пояса, в то время как у других были кортики длиной в фут, которые, казалось, были их вторым оружием. Меня сковал ужас, и я дрался как безумец в этой крайней нужде, когда моя жизнь не стоила и гнутого фартинга.

Я швырнул бесполезный эфес сабли в лицо офицеру, схватил его за ремень и воротник и оторвал от палубы, словно куклу. В отчаянном порыве я вскинул его над головой и что было сил швырнул в тех, кто стоял передо мной.

(Секрет здесь в чистой силе, и если вы когда-нибудь окажетесь в моем положении, не пытайтесь повторить подобное, а лучше громко кричите, падайте и притворяйтесь мертвым.)

Осталось двое, с выражением разинутого недоверия на лицах. Но они кинулись на меня со своими кортиками, и один из них вонзил лезвие мне в бок, как раз когда я схватил их обоих за головы, ловко стукнул их друг о друга и лишил чувств. Снова сила, понимаете? И скорость тоже. Все это было делом нескольких секунд, и тут наши люди хлынули вперед, чтобы закончить дело, как раз когда я бросил своих двух лягушатников на палубу.

И это был конец французской попытки взять на абордаж бак «Куин Шарлотт». Конечно, моя схватка была не единственной, что произошла в те несколько ужасных минут. Почти сотня человек сражалась в той битве, и одновременно шло с дюжину подобных моей потасовок, перекатываясь одна через другую. Но, как вы можете себе представить, у меня не было времени обращать на них внимание. К несчастью, это был не конец моего участия в более крупной битве между «Жакобеном», «Монтанем» и «Куин Шарлотт». Наш бушприт все еще был зажат в такелаже «Жакобена», его 36-фунтовые орудия громили нас продольным огнем, и мы должны были либо вырваться, либо нас разнесли бы в щепки. Тут появляется первый лейтенант «Куин Шарлотт» с парой дюжин людей, только что от орудий внизу.

— На абордаж! — крикнул он. — Топорники, за мной! — и он тут же повел атаку вверх по бушприту, чтобы перерубить французские найтовы и дать нам вырваться. По крайней мере, он попытался, и я, подобрав брошенную саблю, пошел с ними, но это было бесполезно. Бушприт «Куин Шарлотт», этот огромный, выступающий рангоут, который поднимался по диагонали вверх и вперед от ее носа, был чудовищем почти четырех футов в диаметре, но даже так на нем было место только для одного человека, и нам пришлось карабкаться вверх гуськом. Более того, пока два корабля качались и скрежетали друг о друга, содрогаясь от выстрелов, бушприт угрожающе ходил ходуном, и нестись сломя голову было нельзя — боялись сорваться.

У «Жакобена» было над нами преимущество, понимаете ли, поскольку их корабль стоял к нашему бортом, все три их боевых марса могли вести огонь по нашему баку, в то время как отвечать им могли только наши фор-марсовые. Боевые марсы на трехдечном корабле — это большие площадки, закрепленные на мачтах, чуть выше нижних рей, примерно в восьмидесяти футах от палубы. В бою они заполнены меткими стрелками, чья задача — вести огонь сверху по врагу: офицеры на шканцах — особенно излюбленная цель. Именно так был убит Нельсон, как вы знаете (а если не знаете, то я не понимаю, как вы можете называть себя британцем).

Что ж, «Жакобен» превратил свои марсы в настоящие маленькие форты с деревянными баррикадами для укрытия, и они ощетинились мушкетами.

Сначала они убили или ранили всех на нашем фор-марсе, затем они расчистили наш бак для своих абордажных команд, и когда люди первого лейтенанта попытались подняться по бушприту, у них была легкая мишень — вереница людей, поднимающихся по одной и той же тропе, и они буквально осыпали нас пулями. Я видел, как по меньшей мере трое были сражены и упали в море между двумя кораблями. Я почувствовал, как пуля пробила мой сюртук, и мы все пригнулись, прикрывая головы руками в тщетном, инстинктивном жесте, чтобы защититься от мушкетных пуль, словно от дождя. Это была смертельная ловушка, и нам пришлось отступить.

Но первый лейтенант знал свое дело. Пули крошили доски вокруг, а он уже ревел нам, чтобы мы развернули одну из 12-фунтовых пушек на баке.

— Картечью! — крикнул он, грозя кулаком грот-марсу лягушатников. — Надо выкурить их из этого гнезда!

И вот мы, человек девять или десять, навалились на орудие и одной лишь грубой силой развернули его в сторону грот-мачты «Жакобена». В суматохе кто-то нашел картуз, кто-то — заряд картечи из ближайшего кранца. Мы зарядили орудие, насыпали порох на полку и приготовились. Но французские пули сыпались на нас дождем, и, сгрудившись у пушки, мы стали для них отличной мишенью. Вскоре нас осталось всего пятеро, не считая лейтенанта, а остальные лежали вокруг, кто мертвый, кто корчась от боли.

— Клин! Клин! — крикнул лейтенант.

Я сообразил быстрее всех, нашел гандшпуг и поддел казенник, чтобы вытащить из-под него подъемный клин. Но орудие было установлено для стрельбы прямой наводкой, и клин был принайтовлен, так что одному из матросов пришлось выхватить нож и перерезать крепление. Бух! Я опустил казенник, и дуло поднялось. Но это было бесполезно. Мы добились угла возвышения не более пяти-шести градусов. Старые деревянные лафеты на своих приземистых колесах просто не были предназначены для стрельбы в небо.

— Поднять… — крикнул лейтенант и захлебнулся от удивления, когда что-то в него попало. Он пошатнулся и тяжело осел на палубу. Все его лицо было в крови, и он ничего не видел. Остальные матросы разинули рты и переглянулись. Даже храбрые люди могут вынести лишь определенную долю, и они были на грани бегства.

Но тут французская пуля ударила в толстый черный казенник орудия, срикошетила и пронеслась по моему бедру. Христос, как же я испугался! И боль была, как от кошки-девятихвостки. Думаю, я и так был уже наполовину безумен от боя, а это окончательно выбило меня из колеи.

— Ты! — рявкнул я на ближайшего матроса. — Найди что-нибудь подложить под передний край.

Он замялся, ибо не знал меня, так с какой стати ему выполнять мои приказы? Но я схватил его за шиворот и швырнул в нужном направлении, а затем повернулся к остальным.

— Ты! И ты! Снимите сраные задние колеса, а остальные — помогать ему! — Я указал на первого матроса, который возился с половиной разбитого орудийного лафета, расколотого французским ядром.

Подоспели еще люди и присоединились к работе, и морпехи тоже, ибо мушкеты уже вовсю палили по лягушатникам, пока я городил свою безумную груду обломков под длинным 12-фунтовым орудием. Я был охвачен яростной энергией и всепоглощающим безумием. Я сбросил сюртук и рубашку, и пот лил с меня ручьями, пока я тащил, толкал, поддевал рычагами и орал на остальных, чтобы они поднимали передний край орудия, дюйм за дюймом. Уловка была в том, чтобы поднять его рычагом, подсунуть еще один обломок и опустить. Без задних колес лафет не мог откатиться назад (по крайней мере, не совсем), и так далее, и так далее, пока все орудие под немыслимым углом не задралось в небо, и его семифутовый ствол весом в двадцать один центнер наконец не нацелился на грот-марс «Жакобена».

Я оттолкнул всех и взялся за вытяжной шнур кремневого замка. Я прицелился, но, черт возьми, ничего не видел из-за пота в глазах и сбитого дыхания. Я был как лошадь, только что выигравшая Дерби. Тут кто-то в синем мундире с золотым шитьем протянул мне платок. Я выхватил его и вытер глаза. Это был еще один лейтенант, откуда-то взявшийся. Понятия не имею, кто он. Но я снова прицелился и увидел, что, черт возьми, целюсь мимо.

— Наводи! — заорал я. — Наводи!

И человек двадцать, красные мундиры морпехов и синие куртки матросов вперемешку, кажется, навалились, чтобы помочь. Я впился взглядом в прицел и увидел, как ствол дюйм за дюймом ползет к цели.

— Готово! — взревел я. — Отойти!

Марсовые «Жакобена» теперь видели, что их ждет, и некоторые из них уже карабкались вниз по вантам, спасаясь, в то время как с его фок- и бизань-марсов, которым прямая угроза не грозила, донесся удвоенный треск мушкетов, на который тут же ответили со всех сторон вокруг меня. К тому времени меня окружали морпехи, палившие без умолку, пока мы боролись за преимущество в этот решающий момент.

— Отойти! — снова взревел я во всю глотку. Затем я дернул за шнур и сам отпрыгнул в сторону.

Бум! Орудие соскочило со своего импровизированного ложа из обломков, тяжело развернулось в клубах собственного дыма и с оглушительным треском рухнуло на палубу, разбив лафет и вырвав цапфы из гнезд. Но один полный заряд картечи, двести мушкетных пуль, врезался в грот-марс «Жакобена», не оставив в живых ни одного из тех, кто не успел убраться с дороги.

С нашей стороны раздался дикий рев, и матросы буквально дрались за право первыми взобраться на бушприт. Орда их уже карабкалась по такелажу «Жакобена», и в каскаде взлетающих и опадающих ножей, сабель и абордажных топоров рубила снасти, чтобы освободить нас из вражеского плена. Пока это происходило, наши морпехи палили по оставшимся французским марсовым, но было видно, что те пали духом.

Вскоре новый лейтенант (тот, что с платком) уже отзывал своих людей, так как «Куин Шарлотт» и «Жакобен» начали расцепляться. Канаты с треском лопались, и наш нос со скрежетом пополз вдоль корпуса француза, срывая и ломая крышки пушечных портов и сбивая с лафетов полдюжины орудий, застрявших с высунутыми дулами.

Мы едва двигались, так как, похоже, наш рангоут сильно пострадал, но «Жакобен», идя в крутой бейдевинд левым галсом, набирал ход и понемногу от нас отрывался. Я огляделся в поисках «Монтаня», огромного французского флагмана, и увидел, что он тоже удаляется, где-то по левому борту за кормой. Пока я вел свою кампанию на баке, с «Монтанем» шла самая яростная артиллерийская дуэль. Ни одна из наших главных батарей не могла достать «Жакобен», но, развернув орудия до отказа на корму, наш левый борт смог выместить свою ярость на «Монтане», и, клянусь Юпитером, они это сделали. Даже под продольным огнем с «Жакобена», прошивавшим орудийные палубы.

Результатом неотступного огня «Куин Шарлотт» по «Монтаню» стало полное угасание любого боевого духа, который мог таиться в огромном французском трехпалубнике, и он решил, что ему лучше держаться от нас подальше. Уходя, он даже захлопнул свои пушечные порты и прекратил огонь.

Освободившись от тесных объятий «Жакобена», «Куин Шарлотт» медленно начал набирать ход, и как только он стал слушаться руля, Черный Дик развернул его так, чтобы орудия правого борта могли отомстить «Жакобену». Но это было все, что я видел из битвы, ибо со мной стало твориться что-то странное.

Вы, наверное, заметили, что я не бросился на бушприт вместе с остальными, чтобы помочь нам освободиться. Что ж, причина была в том, что у меня просто не хватило сил. Я не скажу, что в одиночку поднял то 12-фунтовое орудие — даже у меня на это не хватило бы мочи, — но я, вероятно, сделал работу за троих и в тот конкретный момент больше ничего не мог дать. Я был совершенно вымотан.

И тут лейтенант с платком, чье лицо то появлялось, то исчезало из фокуса перед моими глазами, указал на палубу у меня под ногами. Он сказал что-то, чего я толком не расслышал, и я посмотрел вниз. Я стоял в луже крови, и моя одежда промокла от пояса до пят. Это был один из тех негодяев, чьи головы я стукнул друг о друга. Он все-таки достал меня своим кортиком. Он славно меня распорол, и когда я понял, что произошло, то внезапно ощутил и ноющую боль в ране, и хлынувшую кровь.

Лейтенант снова что-то кричал, и двое мужчин взяли меня под руки и повели прочь. Мы спустились на шкафут, затем еще ниже по крутым трапам, на верхнюю орудийную палубу, на среднюю, на нижнюю, и так все ниже и ниже, на орлоп-дек, ниже ватерлинии. Выпал отличный случай поглядеть, как корабль первого ранга делает свое дело: палуба за палубой с рядами огромных орудий по обоим бортам, грохочущих, ревущих и отскакивающих в откате, сотни и сотни умелых людей, их обслуживающих, обволакивающий дым и, превыше всего, ужасающий, мучительный грохот. Говорят, сам дьявол изобрел порох. Что ж, если так, то Старине Нику бы точно понравилась средняя орудийная палуба «Куин Шарлотт», клянусь святым Георгием, ему бы там понравилось! Ибо на средней орудийной палубе пушки работают и по правому борту, и по левому, и над головой, и под ногами. Сущий ад, да и только.

Но я был не на экскурсии, и, по правде говоря, на орудия почти не смотрел. Меня спустили по последнему трапу (Бог весть, как им это удалось, с моими-то габаритами), и еще до того, как мои затуманенные глаза смогли что-либо разглядеть, я понял по стонам, крикам и, в особенности, по горячему смраду десятков свечей, что мы добрались до хирургов. Первое, что делает хирург, когда корабль вступает в бой, — это зажигает как можно больше огней.

К счастью, мои воспоминания о посещении лазарета «Куин Шарлотт» весьма туманны. Там были тела, уложенные рядами, живые отдельно от мертвых; были сложенные, окровавленные паруса, наброшенные на бочки, чтобы служить столами для операций. Были ведра, губки, корпия и бинты. Были два хирурга с закатанными рукавами в длинных коричневых холщовых фартуках, два так же одетых помощника хирурга, капеллан, казначей, две женщины, помогавшие им, и дюжина или около того раненых, ожидавших своей очереди.

Все это — в низкой, сумрачной деревянной пещере с высотой потолка в пять футов, где массивные поперечные бимсы, поддерживающие палубу над головой, так и норовили раскроить тебе череп, если не пригнешься вовремя.

И наконец, там были аккуратные наборы блестящих инструментов, разложенных и готовых к использованию, один вид которых мог заставить человека на месте обделаться.

Не очень-то приятно, мои веселые ребята, не так ли? Но вот вам мысль. Это была роскошь по сравнению со страданиями солдат. По крайней мере, о ранах наших матросов заботились. Их лечили незамедлительно, и внизу, на орлоп-деке, они были в безопасности от вражеских ядер. А теперь сравните это с тем, что случалось с раненым солдатом. Он мог валяться на поле боя сутками, и никто бы за ним не пришел. А с носящейся туда-сюда кавалерией и конной артиллерией, даже если раны его не убивали, был велик шанс, что ему проломят грудь копытом или колесом, потому что они уж точно не останавливались посмотреть, по чему едут. Знаю, сам там бывал!

В тот раз, по милости Божьей, я не помню, что они там со мной делали, ибо я потерял сознание, едва меня перевернули и принялись за мой бок, куда вошел нож.

Так что я пропустил остаток боя и очнулся, туго забинтованный, как мумия, в своей койке в каюте шестого лейтенанта. Ко мне приставили служителя, а позже в тот же день сам Черный Дик, не кто иной, спустился меня навестить. Он сиял от удовольствия, довольный собой, всем миром и мною в придачу.

— Что ж, мистер Флетчер, — сказал он, усаживаясь в моей крошечной каюте, пока его вездесущие приспешники маячили рядом, — как поживаете, сэр? — и, не дожидаясь ответа, продолжил, распираемый удовлетворением: — Знаете ли вы, как мы разбили негодяев? Одиннадцать призов, сэр! И некоторые из них — лучшие корабли, когда-либо построенные рукой человека! Я лишь сожалею, что так мало моих капитанов сумели прорвать их линию, как это сделали мы! — Он тяжело покачал головой. — Ибо это позволило этому невыразимому трусу Вилларе де Жуайёзу улизнуть с большей частью своего флота. Они не смогли и не захотели встретиться с нами лицом к лицу, сэр! Вся стрельба прекратилась к четверти второго, потому что враг бежал.

Затем он улыбнулся и посмотрел на меня сверху вниз.

— Я наслышан о вас, мистер Флетчер, — сказал он. — Мне трудно поверить, что человек, который дерется как лев, ищет себя в коммерции. Если вы когда-нибудь пожелаете поступить на морскую службу, можете обратиться ко мне.

Вот это было предложение, за которое тысячи людей продали бы душу. Хау был настолько всемогущ на флоте, что его покровительство было верной и непревзойденной лестницей к успеху. Это было предложение, слишком хорошее, чтобы от него отказываться. По крайней мере, без глубочайшего размышления. И потому, несмотря на все мои противоположные склонности, я счел за лучшее оставить эту возможность открытой.

— Вы слишком добры, милорд, — осторожно произнес я. — Я глубоко признателен.

Он ухмыльнулся и кивнул.

— Приходите ко мне, когда поправитесь, — сказал он. — Хирурги говорят, через неделю-другую вы будете в полном порядке. Вы молодой человек, и удача на вашей стороне!

*

Вот так, дети, ваш дядюшка Джейкоб сражался за свою страну в битве СЛАВНОГО ПЕРВОГО ИЮНЯ. Полагаю, мне повезло. С британской стороны было около трехсот убитых и девятьсот раненых. С французской — около трех тысяч убитых или смертельно раненых, и еще около трех тысяч взято в плен.

Несмотря на победу, флот Черного Дика был в таком плачевном состоянии, а захваченные французские корабли — и того хуже (один из них, «Ванжёр», и вовсе затонул), что мы снялись с якоря лишь около пяти часов вечера 3 июня, когда взяли курс на северо-восток, в Англию.

Следующие десять дней, пока мои раны заживали и я понемногу вставал с постели, поврежденные корабли тащились со скоростью улитки, и лишь в одиннадцать часов утра 13 июня 1794 года Флот Канала бросил якорь в Спитхеде. Там нас встречала колоссальная толпа. Позже подсчитали, что около трехсот тысяч человек съехались в Портсмут, чтобы увидеть, как главный боевой флот Англии возвращается с победой.

Вы, кстати, заметите, что никто не обратил особого внимания на то, что лорд Хау провалил свою стратегическую задачу по перехвату зернового конвоя, который наконец-то достиг Бреста 12 июня. А причина тому была проста. Без зернового конвоя французы могли бы голодать, а могли бы и нет — кто знает? Может, они бы и без него как-нибудь перебились. Но если бы Англия хоть раз потеряла контроль над подходами к Каналу, лягушатники могли бы вторгнуться к нам, и Англии бы без сомнения пришел конец. А Хау восстановил наш контроль над Каналом, не просто разбив, но и вчистую унизив главный боевой флот нашего извечного врага.

Так что Хау стал любимцем страны, и королевская семья целым кланом съехалась в Портсмут, а 26 июня король провел королевский прием на борту «Куин Шарлотт» и вручил своему кузену усыпанную бриллиантами шпагу стоимостью в три тысячи фунтов, а также большую медаль на золотой цепи на шею.

Но я этого не видел. Я был в другом месте, потому что в Спитхеде со мной случилось нечто очень неприятное, и одна очень старая и очень глубокая рана вскрылась.