Флетчер и Славное первое июня

6

Бортовой залп «Джона Старка» ударил в упор, с расстояния менее двадцати футов. Каждый выстрел, должно быть, попал в цель, и еще как минимум двое наших матросов были убиты. Беднягу Хораса на моих глазах разнесло в клочья, пока он все еще грезил о лондонских ценах на табачок, а Уэллсу с его красной шерстяной шапкой оторвало ногу, и он за считаные секунды истек кровью через бедренную артерию. Он визжал, как свинья на бойне, — жуткий звук — и пытался пережать рваную рану, чтобы спастись, но все было тщетно. Ужасное зрелище, и мужество мое пошатнулось. На секунду я подумал спустить флаг. Но тут я вспомнил о полутора тысячах фунтов, которые эти негодяи у меня отнимали. И я продолжил сражаться.

К несчастью, когда залп обрушился на нас, меня что-то ударило, вероятно, щепка, и я, ошеломленный, пошатывался, когда первые дико вопящие фигуры начали прорубаться сквозь наши абордажные сети. Голова у меня так кружилась, что я все испортил. Правильный способ расправляться с врагами, запутавшимися в сетях, — это брать пику и методично, одного за другим, их закалывать. Если сохранять хладнокровие, их можно бить как мух, пока они висят там, пытаясь перерубить толстые канаты. Они не могут нанести ответный удар и практически беспомощны. Но я не сохранил хладнокровия. Я схватил пятифутовый дубовый гандшпуг с железным наконечником и принялся махать им, как дубиной. Нескольких я сбил в море, но удержать их от высадки на корабль не смог. В конце концов, я был один против десятков.

Вскоре они уже спрыгивали на нашу палубу, и человек десять бросились на меня разом. Их было бы и больше, поскольку я остался единственным, кто еще сражался, и каждый из них жаждал крови. Но места не хватало, и они наступали плечом к плечу. Они ревели свой боевой клич, их ноги грохотали по палубе, пистолеты палили, и пули свистели во всех направлениях. Но стрелки мешали друг другу, и никто как следует не целился.

И вот они набросились на меня, и я принялся разить их тяжеленным гандшпугом. Для обычного человека это орудие слишком тяжелое для рукопашной, но не для меня. Первыми же взмахами я сбил четверых или пятерых, и те, кто остался впереди, попытались отступить — я видел внезапный страх в их глазах, — но сзади напирали еще двадцать или тридцать человек, и офицер, блистая мундиром и гессенскими сапогами, протиснулся вперед, поднырнул под мою защиту и рубанул меня саблей. Если бы мне не приходилось отбиваться еще от полудюжины врагов, я бы стер этого ублюдка в порошок, но они были. Его удар был нанесен неловко, поскольку он присел, но он задел меня по лбу, и кровь хлынула мне в глаза, ослепив меня.

На этом все и кончилось. Толпа хлынула вперед, сбила меня с ног, и я получил свою долю пинков и ударов, пока они вымещали свой гнев. Но офицер что-то крикнул, приказывая расчистить место, и призвал меня сдать корабль. Думаю, он признал во мне офицера, да и спрашивать больше было некого.

— Вы сдаетесь, сэр? — спросил он.

— Сдаюсь, сэр! — ответил я после минутного раздумья, ибо чувствовал острие его сабли, замершее прямо у меня под подбородком.

Он вложил клинок в ножны и рявкнул на пару своих людей, чтобы они взяли меня под стражу, и меня грубо подняли на ноги, вытерли кровь с глаз и наложили на голову повязку. Затем меня переправили на корабль янки, который, к слову, сиял как новенький, с белоснежными палубами и начищенным металлом, что сделало бы честь любому флагману.

На корабле было полно людей, все они ухмылялись, подсчитывая свою долю. Они столпились вокруг, чтобы поглазеть на пленника и позабавиться.

— Эй, лайми, — протянул один из них с гнусавым выговором янки, — как там король Джа-а-ардж? Все еще с деревьями болтает?[5]

Боже, как же они смеялись. Но мне было не до смеха. Всякий англичанин знал, что король безумен, но нам не нравилось, когда на это указывали другие. Ухмылявшемуся шуту, отпустившему это замечание, можно считать, крупно повезло, что я был ранен, и меня держали под руки. Так что я лишь скрипнул зубами и счел себя человеком глубоко оскорбленным. На самом деле на такое обращение мне было грех жаловаться. В последующие годы я был свидетелем того, что сталось с полковником турецкой полиции, попавшим в руки греческих пиратов. Когда они закончили с этим красавцем, палубы пришлось отмывать из шлангов.

Тем временем шут осмелел. Он подошел прямо ко мне и ткнул пальцем в грудь.

— Слышь, а в чем разница между лайми и чайкой?

Вся команда замерла в ожидании развязки, которая так и не наступила.

— Отставить! — прогремел голос; это был офицер, что сбил меня с ног, назвавшийся коммандером Купером; он только что поднялся на борт. — За дело, ребята! Корабль в грязи — вылитый свинарник!

И, надо отдать ему должное, глупые ухмылки мигом исчезли, а его люди молниеносно бросились исполнять приказ (а я все эти годы гадаю, каков же был ответ на эту загадку).

— Позовите к этому человеку хирурга, — сказал он, косо поглядывая на то, как кровь с моей головы капает на его сияющие шканцы, — и уведите его вниз!

К моему удивлению, «вниз» означало большую каюту на корме с ее широкими окнами и блестящей мебелью, а не какую-то тесную каморку костоправа под ватерлинией. В каюте ко мне присоединились сам костоправ, один из его помощников с инструментами, а также коммандер Купер и лейтенант Хант, его заместитель.

Пока хирург делал свое дело, офицеры строго допрашивали меня о передвижениях других британских кораблей. Но поскольку игла с равными промежутками входила в мое лицо и выходила из него, я слушал их не слишком внимательно. Я уже начал жалеть, что меня не оставили на «Беднал Грин», который теперь шел в Бостон под командой призовой партии, и думал, что меня ждет суровое обращение. Но как только хирург закончил и удалился, Купер приказал подать еду и питье, и у меня появилась возможность немного осмотреться. Я даже сам задал несколько вопросов и узнал основное о своих захватчиках.

Во-первых, «Джон Старк» был для приватира судном необычным, поскольку коммандер Дэниел Купер и лейтенант Юстас Хант считали себя офицерами недавно воссозданного американского флота (янки распустили свой флот в конце Революции и не восстанавливали его до 94-го года) и управляли кораблем по-военному. Например, они использовали свои флотские звания и носили форменные мундиры. На борту у них было семьдесят человек, все первоклассные моряки, провизии на шестимесячное плавание и двадцать четыре орудия, не считая карронад. «Джон Старк» был до чертиков похож на небольшой фрегат.

Но юридически это был приватир. Купер и Хант, может, и были офицерами, но у флота янки не было кораблей, поэтому оба они ввязались в предприятие, финансируемое группой бостонских купцов, которые воспользовались политической ситуацией и снарядили каперский крейсер в качестве инвестиции. У янки были давние традиции каперства, при которых каждый купец получал долю в две трети от стоимости любого захваченного их кораблем судна. Вот вам и предприимчивость янки.

Оставшаяся треть, разумеется, доставалась команде «Джона Старка»: по три доли офицерам и поровну всем остальным матросам. Вот вам и демократия янки.

Вот на какой корабль я попал. И как ни странно, ни на одном судне за всю мою карьеру со мной не обращались лучше. Как только настоящий бой закончился, команда «Джона Старка» стала весела, как никогда, и не питала ко мне ни малейшей неприязни. Совсем наоборот, как я сейчас объясню. Меня оставили на борту из-за моей раны, в то время как остальная команда «Беднал Грин» отправилась в Бостон под замком в собственном трюме, под надзором призовой партии. Рана шла через лоб и доходила до уха, и Купер сказал, что чувствует себя ответственным, как нанесший ее, и считает, что мной должен заниматься его собственный хирург.

Что ж, это был, без сомнения, христианский поступок, и я бы последним стал жаловаться, но у меня бывали раны и похуже, и я выздоравливал — с помощью хирурга или без. Так что я не верю, что меня оставили на борту именно по этой причине. Правда была сложнее и куда интереснее, ибо она показывает, как люди говорят одно, а верят в другое.

Коммандер Купер и его лейтенант были два сапога пара. Шустрые молодые люди, полные рвения и безмерно гордые своим кораблем. Они были в восторге, что захватили приз так рано в своем походе, а что до меня, то поначалу они вели себя как их матросы, только обходительнее.

Они заполучили настоящего пленника-лайми и хотели растолковать ему, что к чему. Это и была первая причина, по которой я оказался на их корабле. Они были полны презрения к королям и тиранам и пили за падение «британского» флота и за мучеников Революции (своей, разумеется, а не лягушачьей).

— Скажу вам, сэр, — заявил Купер, — теперь, когда я увидел, как мои люди стойко держатся под таким огнем… черт побери, надеюсь, следующим нам встретится один из ваших фрегатов!

— Пью за это, сэр! — сказал лейтенант Хант и поднял свой бокал.

«Удачи вам обоим, мальчики, — подумал я про себя, — и надеюсь, ваше желание сбудется».

— Клянусь небом! — воскликнул Купер, — вот подождите, расскажем нашим дома! — Он так раздобрел, что улыбнулся мне и поднял свой бокал. — Ваше здоровье, сэр, — сказал он, — за благородного врага!

— И за наших собственных благородных павших, — добавил Хант.

Так они снова выпили и наполнили бокалы. С каждой минутой они становились все счастливее. Хант наклонился и хлопнул меня по плечу.

— Черт побери, я бы с удовольствием пожал руку вашему канониру, сэр. Человеку, который держал нас под таким смертоносным огнем и одним выстрелом подбил наше погонное орудие. — Он серьезно покачал головой, и я заметил, что Купер сделал то же самое. — Никогда такого не видел! — сказал Хант.

Я был ошеломлен. Какой «благородный враг»? Какой «смертоносный огонь»? Они сражались с торговым судном, вооруженным хлопушками, а трепались так, будто потопили Непобедимую армаду. И неужели эти дурачки не понимали, что я попал в их пушку по чистой случайности? И тут меня осенило. Меня обманули мундиры и вся эта щегольская морская выучка. На самом деле это были такие же юнцы, как и я. Но они никогда прежде не были в бою. Это был их первый раз. Они видели, как на борт летят ядра и как убивают людей, и в своей невинности они думали, что побывали в настоящем сражении.

Я тут же увидел преимущество, которое ждало, чтобы им воспользовались.

— Сэр, — сказал я лейтенанту Ханту, выпрямившись на стуле со всем достоинством, на какое был способен, — мой канонир предлагает вам свою руку, — и я протянул свою лапу.

— Черт возьми! — воскликнул Хант с сияющими глазами, изо всех сил тряся мою руку. — Где вы научились так стрелять, сэр?

Он ведь победил, видите ли, поэтому мог позволить себе быть великодушным. Когда хвалишь мастерство поверженного врага, ты дважды хвалишь себя.

— Я учился артиллерийскому делу на борту корабля Его Величества «Фиандра», — ответил я, что, как вы знаете, было чистой правдой.

Но эффект, произведенный на эту парочку, был подобен удару тока. Они чуть не подскочили на стульях.

— Черт побери! — воскликнул Купер. — Не та ли это «Фиандра», что задала перцу двум французским сорокапушечникам в Пассаж д'Арон?

— Она самая, — ответил я. — Я имел честь служить в том бою.

Их челюсти дружно отвисли.

— Вы хотите сказать, что служили под началом капитана Боллингтона, артиллерийского гения? — спросил Купер, и все изменилось.

Видно было, как из них сочатся зависть и преклонение перед героем. Каждый из них отдал бы руку и ногу, чтобы оказаться на моем месте. Их флот не участвовал в боях с восемьдесят пятого года.

И вот так мы провели вместе самый приятный вечер. Поначалу я был поражен, насколько хорошо они осведомлены о событиях на другой стороне Атлантики. Но удивляться не стоило. Корабли постоянно курсировали туда и обратно, привозя с собой газеты для всех желающих. А образованные американцы следили за войной в Европе с живейшим интересом. Они вцеплялись в каждый клочок информации и пережевывали его между собой. И я скоро обнаружил, что Купер и Хант знакомы с «Лондон Газетт» не хуже любого британского офицера и могут цитировать целые куски из депеш о Пассаж д'Арон. Но они жаждали новых сведений, и это было второй причиной, по которой они меня оставили.

Они тут же заставили меня рассказать о битве «Фиандры» с «Термидором» и «Таурусом».

Во время этого допроса я понял, что они приняли меня за морского офицера, временно оставшегося без работы и зарабатывающего на хлеб на торговом флоте. Совсем как они сами, по сути. Было бы жаль разочаровывать их правдой, да и я подумал, что в качестве офицера со мной будут обращаться лучше. Так что я позволил этому недоразумению сойти за факт, и поделом мне за все те беды, в которые это меня позже ввергло.

Разговаривая с ними, я с любопытством наблюдал, как сквозь напускное проглядывает их истинное отношение к британцам. Несмотря на то что они проглотили всю французскую политическую гниль и не простили нам того, что заставили их сражаться за свою свободу, они питали огромное уважение к Королевскому флоту и завидовали его огромным размерам и безграничным возможностям для карьерного роста. Более того, они, очевидно, считали Королевский флот эталоном, по которому судят других. Короче говоря, они брали с него пример. Разумеется, ничего из этого они не говорили. Не прямым текстом, и они бы плюнули мне в лицо, если бы я им на это указал, но именно эти чувства таились под самой поверхностью.

И вот, как раз когда я думал, что американцы — те же англичане, только с чудным акцентом, Купер сделал то, чего ни один английский морской офицер не сделал бы и за тысячу лет.

Он вывел меня на палубу, построил своих людей на шкафуте и потребовал, чтобы я снова рассказал всю историю о Пассаж д'Арон, на потеху простым матросам! Не спрашивайте меня, как он поддерживал дисциплину, потакая людям подобным образом. Удивительно, что он не спрашивал их мнения перед тем, как отдать приказ. Но таковы американцы.

Он представил меня как «лейтенанта Джейкоба Флетчера, бывшего артиллерийского офицера тридцатидвухпушечного фрегата Его Британского Величества „Фиандра“». Я пропустил это мимо ушей, окончательно приняв ложь, которая принесла мне столько страданий.

Однако на следующий день на меня обрушились страдания более насущного толка. Моя рана загноилась, как это иногда бывает с ранами. Щека распухла, как красная дыня, я чувствовал слабость и недомогание и не мог выбраться из гамака.

Купер и его люди подняли из-за меня большой шум, и родная мать (если бы она у меня когда-нибудь была) не обходилась бы со мной лучше. Но я впал в бред и пробыл в нем некоторое время. Полагаю, я, должно быть, был действительно опасно болен, но ничего из этого не помню.

Я пришел в себя, слабый и больной, с изящным шрамом, во вторую неделю марта, когда «Джон Старк» возвращался в Бостон после чертовски удачного похода (с их точки зрения, если не с нашей). Других призов Купер не взял, но один «Беднал Грин» с лихвой оправдывал плавание, и его вкладчики будут в восторге.

Пятнадцатого марта 1794 года мы салютовали форту пятнадцатью залпами, входя в старую гавань Бостона, и пришвартовались у Лонг-Уорф. Десятки рыбацких лодок следовали за нами, и весь город вышел встречать «Джона Старка» с флагами и музыкой. Для Купера и его людей это было великолепно, но не для меня. Меня доставили на берег, в здание суда и тюрьму на Куин-стрит, чтобы передать военным властям. Вот что я получил за то, что выдавал себя за морского офицера.

Британцев помельче янки отпускали как безвредных, и я узнал, что вся команда «Беднал Грин» тут же нанялась на американские суда. Их нельзя винить. У них не было ни денег, ни пристанища, и, как я уже говорил, это были не лягушатники.

Зная, куда я направляюсь, Купер снабдил меня одеждой и прочими необходимыми вещами, а также деньгами. А его люди трижды прокричали мне «ура», когда спускали меня за борт в боцманской беседке, ибо я был еще слишком слаб, чтобы перелезть через борт самому.

И вот я застрял в тесной каморке с зарешеченными окнами и складной койкой. На самом деле это была лучшая камера в тюрьме, ведь я был их главным экспонатом. Настоящий британский офицер. Первый, которого они поймали. Для тюрьмы место было неплохое, но для меня это было жалкое время. Я был так слаб, что большую часть дня проводил в постели, что давало мне бесконечные часы для мрачных раздумий и беспокойные ночи, когда я не мог уснуть, потому что никогда по-настоящему не уставал. К тому же, как бы я ни был молод, мое прошлое начало меня догонять.

Меня мучила совесть за людей, погибших потому, что я хотел драться за свои деньги. Большая часть этого была чепухой, о которой мне не стоило бы и беспокоиться, но не все, да и к тому же я был один, взаперти и все еще болен. И вот я снова и снова прокручивал все это в голове: бразильского индейца Матти, который больше никогда не увидит джунглей; Хораса с его изжеванной шляпой; и Уэллса с оторванной ногой. Никто из них не хотел драться, это была лишь моя жадность. Хуже того, я начал переживать за своих товарищей с «Фиандры». Особенно по ночам, когда на меня находило черное отчаяние.

Я скучал по Сэмми Боуну, который был мне отцом вместо настоящего, которого я никогда не знал: по сэру Генри Койнвуду, гончарному миллионеру, с его мешками золота, теми самыми мешками, от которых я отказался. Я даже думал о служанке, Мэри Флетчер, которая умерла, рожая меня.

Но хуже всего было то, что это заставило меня думать о Кейт Бут (девушке, что была у меня на борту «Фиандры»), и я не мог выкинуть ее из головы. И вот я терзался и мечтал о ней: крошечной, хрупкой, такой милой и прелестной, пусть даже она и была портсмутской потаскушкой. Я гадал, заботилась ли она когда-нибудь обо мне, или я был ей нужен лишь как защитник.

Это счастливое состояние продолжалось неделю, пока однажды днем, без всякого предупреждения, в мою комнату не ввалился Купер в сопровождении коменданта тюрьмы и с документом для меня. Это был обрывок газеты янки, недельной давности. Купер болтал, улыбался и извинялся, что не пришел раньше, ссылаясь на занятость, и был как нельзя более дружелюбен. Но я читал то, что он мне дал, и размышлял, расхохотаться ли мне в голос или попытаться подняться на ноги и посмотреть, смогу ли я выбить ему зубы.