Горящий рукав (Проза жизни)

ВЛАСТЬ — НЕ СЛАСТЬ

На этой церемонии и мне повезло — премию по номинации «Проза» присудили мне за недавнюю книгу «Грибники ходят с ножами». Зал зааплодировал довольно дружно. И может, это и был лучший миг моей жизни? Я чувствовал, что этот зал меня любит, что для них Валерий Попов — имя приятное, собравшее в себе прелести и гротески петербургской школы. Радовались даже москвичи. Своего они никому не отдадут, борются жестко, но вот такой петербуржец Попов их устраивает. Многократно радостно чокнувшись с москвичами и петербуржцами, я вышел из Малого зала филармонии на Невский.

Тяжелая статуэтка «Северной Пальмиры» (бронзовая колоннада с венком наверху) прорвала жалкий пакетик, который кто-то мне дал, и наполовину свисала из дырки. Огромный диплом из кожзаменителя распирал этот прозрачный мешочек, грозя прорвать его своими углами. Кроме того, там теснилось несколько больших книг, подаренных друзьями-москвичами. Славная добыча — вот только мешочек плох: единственная проблема моей жизни на ту минуту.

Низкое горячее солнце светило вдоль Невского. Рядом со мной были две очаровательные спутницы, готовые помочь нести мои трофеи. Тут на солнце вышел Александр Володин, тоже лауреат этой премии, с которым мы горячо любили друг друга, и мы радостно обнялись. Что еще нужно для счастья? Ничего. Мне было шестьдесят лет. «Грибники» — моя двадцать пятая книга. Далеко не каждому удается такое — тем более и предыдущие, как я не раз видал, крепко затрепаны в библиотеках. Репутация моя безупречна — в том виде, разумеется, какой слепил ее я. Так бы мне и стоять в тех горячих лучах счастья и не делать больше движений — и порядок: «Жизнь удалась!», клич моей юности подтвердился.

Тем более недавно я получил еще одну не менее тяжелую статуэтку, которую присудили мне знаменитые мастера юмора и сатиры и которую мне в шикарном казино вручил любимый и уважаемый мной Семен Альтов, — так что успех мой не узок, а широк.

Стой, грейся и не рыпайся больше! Лучше, чем в эту минуту, не будет все равно!

Зачем же кинулся я в темное болото общественной жизни, где напрочь изгваздал свои белые одежды? Такое же окаянство было и у отца, профессора-селекционера: только его научные и производственные заслуги всеми признавались и его начинали засыпать наградами и грамотами, он тут же, вывернувшись из надоевших объятий, отчебучивал какую-нибудь новую, невероятную и дикую теорию, с которой кидался на всех, яростно доказывая, что именно в ней и есть истина, а все предыдущее, проверенное и награжденное, — чепуха. Даже уже и ученики его, и ученики его учеников посолиднели и, чего-то достигнув, спокойно «рубили капусту» и ни о каких бунтах не помышляли, а отец все кидался и кидался и успел доказать многое, казавшееся невероятным, хоть и не все, и даже на сессии, посвященной его девяностолетию, кипел спор, который он тут же и заварил... дай бог каждому, и мне, такого девяностолетия! «Все новое входит с кощунством на устах!» — любил повторять отец какого-то философа. Тут я в батю. Не люблю солидных людей, устоявшихся мнений: коробка-то давно пуста! Это просто ее так почтительно носят.

Итак — зачем я согласился? Чтобы уравновесить как-то «домашние радости» по принципу «клин клином», чтобы было зачем выйти из дома, когда там становится невмоготу? Отчасти. Жена и отец зачастили по больницам. И я ходил уже туда, как на праздник, — зная, что, когда они выйдут, будет намного тяжелей.

Но, видимо, я надеялся и на улучшение существования друзей-писателей? Ведь удалось нам что-то сделать для людей пишущих в Пен-клубе, вместе со Штемлером и Цветковым? Хотя бы книги издать, затеять литературный журнал «Мансарда», проживший недолго, но ярко... Тут — другое? Да, тут не так. Это я понял позже. Во-первых, не тридцать членов, а триста семьдесят. И нету той общей идеи, что нас соединяла в Пен-клубе: идеи борьбы с реакцией, для которой и был создан Пен-клуб и всемирно поддерживался. Союз писателей — организация государственная, созданная государством для поддержки писателей и их книг и теперь им брошенная. Поднимем?

Ушами я, конечно, слышал о пренебрежении меценатов и правительства к нашим проблемам (Фоняков достаточно громко говорил), но мышцами, хребтом тяжести еще не чувствовал. Жена, в ситуациях самых трагических, говорит: «Нисяво-о-о!», но как это «нисяво-о» образуется, не знает никто. И вообще всегда кажется, что плохое если случится, то не с тобой. А мне всегда была свойственна излишняя эйфория.

Но все же не эйфория была тут главной, а гнев. Что с нами сделали? За что? Мы ли не старались, чтоб наступили эти новые благословенные времена? За это нам закрыли все издательства, где мы раньше печатались, отобрали магазины, где наши книги прекрасно продавались. Новая пресса то ли по незнанию, то ли по заданию в упор не видит никого из нас, рисуя там, где только что были мы, голое место. Нас — нет? Злонамеренное вранье! Просматривая всех вдруг ни из чего появившихся «королей и королев книжного рынка», вдруг заполнивших все рабочее пространство, хочется рявкнуть: да что ли, диспансер какой отсталого развития рассекретили и их лечебные упражнения стали издавать? Да любой из нас изобразит тысячи этих «королевств», когда приболеет или мучается с похмелья, и полно еще сил останется для нормальных книг! И говорить, что они нас вытеснили, это все равно что напустить в квартиру мышей, а после раззвонить, будто мыши нас вытеснили и теперь в наших квартирах они живут и книжки пишут. Да где ж им! Им бы сперва грамоту пройти! Делать из них победителей, заполняя этим полки, можно лишь по заданию того самого диспансера для неразвитых, в другом аналогичном диспансере выращивая «читателей». Удалось? Несомненно. Когда у нас что-то плохое не удавалось? Самое наглое, когда этот товар выдают за разнузданный секс или упоительный триллер... если бы так!

А все равно: книжки-то нормальные пишутся, в которых не картонная гармошка-развертка, а живая жизнь и талант. Посмотрите хотя бы! И к диспансерным вас уже не потянет — это все равно что картон после мяса жевать... «Вот именно поэтому и не пропустим!» — их ответ.

А наш? Вот его я и должен был дать, если собирался писателями руководить... Чушь! Не писателями. Писательской организацией, что, в отсутствие помощи государства, — последняя, может, пишущим помочь. Хотя бы книги наши показать!.. Показать? Где? Не пустят! Тем более — недолго им уже и оборону держать: скоро действительно писателей не будет. Кто ж сможет долго писать «в стол»? Не сталинские ж времена! Приступы ярости — и бессилия — одолевали меня. Что сделаешь? В Смольном создали комиссию, распределяющую немалую сумму между издательствами на поддержку изданий, но Фонякова туда не пригласили. Теснят?

Что я слегка разбираюсь в литературе, написав столько книг и с успехом их выпустив, отрицать трудно. Хотя, как оказалось, можно. Но тогда я еще этого представить не мог. Так, может, думал, в комиссию эту меня пригласят и книги наших писателей будут появляться? А раз за счет мэрии — то, видимо, и с ее поддержкой, — и в магазины поставят?.. Размечтался!

На диване, бледно улыбаясь после больницы, много уже часов без движения, сидела жена. С ней я не мог посоветоваться — решаться или нет. Судя по ее состоянию — конечно, нет. Но кроме ее состояния, еще и мое состояние есть! На очередном совете, проводимом пока Фоняковым, предстояло ответить — буду я выставлять свою кандидатуру на должность председателя Союза писателей или нет?

На совет я едва не опоздал — упрямый отец решил «купаться», как он это называл, ровно за час до моего ухода, как ни уговаривал я его перенести это блаженство на вечер. Вроде бы уговорил — но вдруг среди раздумий моих услыхал, как приоткрылась дверь в ванной и донеслось оттуда бултыхание струи. Упрямство осталось у него последней формой подтверждения его силы, когда-то могучей. И плевать! Ухожу! Все на горб себе нельзя брать! Сам же отец когда-то, смеясь, рассказывал, как казанские грузчики хитрят, когда грузят неподъемное. Я тоже казанский!

Я уже стоял в прихожей, в костюме и галстуке, надевая пальто, когда со скрипом отъехала дверь ванной и послышался сиплый его крик: «Валерий!» Как всегда, в самый «подходящий» момент, словно назло делает. Точно! Как ему сейчас заявить еще о себе? Плодя ужасы! Но рассуждать некогда. Главное — успеть! Сбросил в прихожей пальто, на бегу засучил рукава костюма. Отец лежал в грязной мыльной воде боком, почти ничком — видно, сорвался с краю ванной, когда вылезал.

— Помогай, что ли! — скомандовал злобно, словно я во всем виноват.

Я ухватил его могучий костяк, напрягся — сейчас опять грыжа выскочит! — застонал.

— Да не так! — сипел батя. — За жопу хватай! За жопу, я тебе сказал, за крестец — слышишь, нет?!

Сила его духа уже никак не соответствовала его силе плотской, увы!

Шлепнулись с ним на кафель, вместе с грязной водой.

— Все! Дальше сам разбирайся!

Ушел!

Существуют дела более важные!

Так ли?

Вопрос о выборах стоял первым, поэтому я, не переведя еще дыхания, сказал:

— Нет.

— Этого я и боялся! — расстроенный Воскобойников стукнул кулаком.

Реакция остальных была не такой ясной. Я знал — многие были за Михаила Кураева. Чулаки, отказываясь общаться с властями, предложил Кураеву представлять писателей в Смольном, и тот за эти годы обосновался там — что, собственно, и требовалось. Так кому же, как не ему? Известный писатель, говоривший весомо, с паузами, заставляющий слушать себя столько времени, сколько он считал нужным говорить, — хотя порой все давно было уже понятно... но ведь надо не только сказать, но и силу показать, чтобы прочувствовали и подчинились. Я же в таких случаях не договаривал фраз, комкал и стеснялся. Так кому подчинятся? Ему.

— Ладно, — вдруг проговорил я.

Пару месяцев назад уже назначались перевыборы, и, поскольку тогда домашняя жизнь была полегче, я в это дело влез. Как раз гостил тогда приехавший из Германии Арро. Беседовал со своей старой гвардией, пришел ко мне вечером веселый, выпивший и сказал:

— Можешь не волноваться — завтра выборов не будет.

— Как?

— Решили так, умные люди. Кураеву предложили баллотироваться. Он обещал подумать.

— А меня не предупредили почему? Я ж готовлюсь!

Арро пожал тогда плечом.

И вот теперь, когда кончились все сроки ожидания, упрямство снова подхлестнуло меня. Против чего упрямство? А против всего, что мне не нравится, против всего, что, как мне кажется, унижает нас: надменность, равнодушие, высокомерие тех, кто мало что сделал, но много о себе мнит и нами распоряжается. Давно не испытывал ярости... и зря!

— Я думаю — Попова мы можем поддержать, — послышался голос добродушного Штемлера. — Он старый друг многих из нас, много десятков лет мы его знаем... и он нас не подводил.

— Записываем кандидатуру Попова. Другие предложения? — произнес Фоняков.

«Кто пользовался любовью женщин и уважением мужчин» — тот, согласно моему любимому Шодерло де Лакло, прожил жизнь не впустую. И теперь, когда первое уже не так важно, — выясним со вторым... Хотя женщины у нас тоже голосуют — «...и уважением женщин».

Покатый овальный зал Дома журналистов заполнился — после многих собраний полупустых, когда ничего не решалось, — впервые за много лет. Я глянул, войдя: головы все седые. А начинать надо новую жизнь! В который уже раз! Кто же так мучает нас? Ведь не случайно эти головы тут оказались! Каждый сочинил по нескольку книг, и никому убытку от этого не было, если еще издательства кормились от нас и Литфонд с его Домами творчества, дачами... Как же это могло вдруг разладиться? Крепко надо было кому-то постараться!

Заявки со всей страны на наши книги приходили!.. Нет страны? И сами мы в этом виноваты? Нет! Чтобы почта перестала работать — мы этого не просили. Это кто-то специально носом тычет нас: хотели по-вашему, а вышло по-нашему. Не рады были, что абзацы у вас выкидывают? Довольны теперь? Не из чего выбрасывать ваши абзацы! Нет ваших книг. А заплати любому из вас рубль — что скажем, то и напишете, хоть с конца к началу, хоть носом, хоть левой рукой! Добились свободы? Вкушайте ее. Не нравится — наберем новых, эти без гонора: хоть про кокаин напишут, хоть про нафталин. Как закажут! А к вам больше никто не придет.

Хватит ныть. Вызывают. Надо на трибуну идти.

Видно, мои переживания за наши дела показались искренними, и после выступления Кураева — конкурента, обещавшего вплести нас во всероссийский литературный процесс, избрали все же меня. Большинством, правда отнюдь не подавляющим: сто голосов за Кураева, сто сорок за меня.

Теперь уважение женщин и любовь мужчин надо не терять. И начинать надо с тех дел, которые я люблю всего менее, — в гости к начальству идти. У меня нет твердости Чулаки. Для меня долго быть в нелюбви к кому-то — все равно что плавать в серной кислоте. Я долго этого не выдерживаю. И я как раз хотел предложить городу, в лице начальства, мир и союз.

— Пройдите.

Первый визит мой был к Ирине Потехиной, недавно и неожиданно ставшей председателем Комитета по печати вместо мужа своего, Александра Потехина. Откуда вдруг берутся люди, от которых зависит твоя судьба да и жизнь целого Союза писателей? Потехины были из комсомола, как и все нынешние управленцы. Ну и что? Других у нас теперь нет. Я же помню, как они отправляли меня, молодого писателя, давая деньги на месяц житья, в разные городки Ленинградской области, где я фактически не бывал... но книжек понаписал за это время немало. Ай плохо?

Так что я с благодарностью шел — ожесточиться, как надо политику, я не умел. Тем более — добрейший Штемлер и тут мне помог. Вряд ли бы я без него на все это решился. С вождями он умеет разговаривать свысока. Добродушно, но свысока. Его даже в мэрию приглашали на работу, чтоб он роман «Чиновник» написал, как до этого «Поезд» и «Таксопарк».

Помню, как рассказывал он: приезжаю я проводником вагона в Баку. И иду к маме в форме железнодорожника. И вся улица хохочет: мать говорила, что он известный писатель, а он, оказывается, проводник!

Теперь он так же вот добродушно позвонил Саше Потехину:

— Попова избрали. Поздравьте его. Комитет по печати — и писатели — не враги ж!

И, проникшись его победительным добродушием, я так и шел: не враги ж! И поскольку в последний момент произошла «рокировочка» — Яковлев заменил чем-то проштрафившегося Потехина — Потехиной, я взял букет. Дама — причем, говорят, молодая и элегантная!

И приняла меня по звонку сразу же, в тот же день! Теперь, когда этот кабинет так же недостижим, как замок Снежной королевы, то даже не верится, что так славно было в начале.

Но Герцен, хоть он и разбудил ненароком Ленина, правильно писал: «Ничего в мире не может быть ограниченнее и бесчеловечнее, как оптовые осуждения целых сословий». Вот именно. Каждого человека сначала надо все-таки посмотреть, а потом уже к нему как-то относиться.

Тогдашняя хозяйка большого кабинета, председатель Комитета по печати Ирина Потехина, встретила меня свойски и задушевно... и у нее для меня оказался букет! Поздравили друг друга с назначением, и разговор сразу пошел хорошо. Высокая, спортивная, оживленная, она сразу располагала к себе, держалась просто, без малейшего высокомерия. И мы сразу попали в тон. Вообще я со всеми хорошо разговариваю, давят меня только хамство и надменность — и сам я на это не способен, и не могу терпеть!

А тогда сразу завязался деловой разговор. Что нужно и как помочь? Сочувствие виделось сразу же. И даже если это обычный стиль комсомольских секретарей — слава богу!

Дело, с которым я пришел, было непростым: я обещал коллегам оживить в городе литературную жизнь — и для начала хотел попробовать возродить литературную премию «Северная Пальмира», недавно угасшую. Потехина сразу откликнулась, сказала, что знает «Северную Пальмиру» и, конечно, в таком городе, как наш, нужна хотя бы одна литературная премия. Она позвала помощника, стриженного ежиком и в тяжелых очках. Тот сказал, что время подачи заявок прошло — правда, совсем недавно.

— Так вставьте же заявку писателей, не будьте формалистом! — весело сказала она, и «ежик» удалился.

Я вышел от нее радостный: Смольный взят! Весело начинается моя служба! Это было так же наивно, как купить билет в Эрмитаж, испытать там счастье и потом воскликнуть: Эрмитаж мой!

На самом деле — Смольный бесконечен, и чем дальше, тем он загадочней.

«Северная Пальмира» угасла после гибели Новоселова: никого как-то не тянуло уже ею заниматься. Но не может же быть, чтоб как раз на мне это премия закончилась? Какой-нибудь писака Топоров тут же начнет вещать, что это именно я высосал всю кровь из «Пальмиры», погубив ее.

После моего радостного визита в Смольный я сообщил Березовскому, что деньги дают. Он позвонил Потехиной, и это подтвердилось. Через неделю тот же Березовский сообщил мне, что в финансировании «Пальмиры» отказано. От него потребовали кучу бумажек и, придравшись к какой-то мелочи, отказали. Березовский хохотал как безумный.

Одна сотрудница Смольного, в прежнее время помогавшая писателям, с усмешкой объяснила мне, что это обычно и даже имеет у них специальное обозначение: «завести рака за камень». Красивый образ. Скорей протопчешь тропки в Антарктиде, чем в Смольном! Как-то там исчезает и растворяется все, что ты, казалось, уже держишь в руках!.. Такого я не встречал больше нигде. Да, неслучайные люди попадают на эту службу!

Я было кинулся к Потехиной — но и ее вдруг не оказалось. Наши уютные посиделки остались сладким воспоминанием. У прежней администрации и прежнего губернатора вдруг вскрылись многочисленные факты злоупотреблений — как же это раньше мы не знали о них? Почему-то прошедшее всегда оказывается у нас ужасным и только настоящее и будущее великолепны. В Смольном был уже новый губернатор и новая администрация. На смену прогнившему режиму пришел новый, прогрессивный — из тех людей, которые боролись с постылым губернатором Яковлевым уже давно. В глобальном плане это, конечно, справедливо и замечательно, но вот в узком... немножко жаль: только вроде что-то стало налаживаться в «коридорах власти», и вот — коридор снова загнулся лабиринтом! Но все трудное — на пользу. Второй раз можно зайти даже более толково!

Тем более до меня дошли злые сплетни, что я, оказывается, пытался украсть «Пальмиру» у тех, кто ее придумал. Таким считал себя некий С. Да — с ним лучше не связываться. Ничего! Придумаем новое! «Пальмира», как она была задумана, может быть, действительно исчерпала себя. Те, кто был достоин именно ее, все ее и получили, некоторые даже не один раз. Честно говоря, то была премия снобов — хотя я снобов уважаю и сам сноб. И им бы благополучно оставался, кабы черт не дернул меня полезть тогда на трибуну выборного собрания и пообещать новую жизнь всем писателям, многим из которых, при их талантах, в «Пальмиру» ну никак не попасть!.. Долго объяснять. Множество признаков, порой неуловимых, отделяют «принятых» от «не принятых». Лучше я разрушу старые рамки, огорчив моих друзей-снобов, перестав быть для них абсолютно своим, и сделаю что-то новое.

Я понимал, что рублю канат и отплываю от любимого, надежного берега. Но не этим ли занимался всю жизнь мой отец? «У него дно уже в ракушках!» — презрительно говорил он не раз о каком-то почтенном «хранителе устоев». Литература, как и наука, должна уметь отрицать — не только все мыслимое, но и самое себя. Иначе бы давно все закисло!

Я сидел в кабинете председателя Союза писателей Петербурга, в шикарном «Банке Вавельберга», скопированном архитектором со знаменитого палаццо Медичи (где нам принадлежали две комнатки в Российском авторском обществе), много и бурно общался с коллегами, говорил по телефону... С чего ж мы начнем пропаганду современной питерской литературы?

Премия друзей «Бродячей собаки»! Лучшее место в городе, и директор, очаровательный Володя Склярский, мой друг! И колорит и вес — сразу появятся... Но опять — колорит и вес гениального Серебряного века! А и так все, в сущности, сейчас меряется им... как было и в той же «Пальмире».

Что у нас пошире-то есть?

Гоголь! — вдруг понял я. Написал гениальное во всех жанрах! Его и будем ставить в пример! Во всех жанрах, не только в прежних, будем премии вручать! Номинация «Шинель» — за традиционную прозу, «Вий» — за лучшую фантастику, «Нос» — за лучшую сатиру, «Старосветские помещики» — за семейный роман, «Тарас Бульба» — за военный, приключенческий роман, «Портрет» — за документальную прозу, «Невский проспект» — за лучшую книгу о Петербурге! Сразу расширился горизонт! И те жанры, что раньше и не рассматривались высокими жюри, имеют шанс отличиться. Гоголь доказал, что плохих жанров нет, — подтвердим же это и мы! И заодно — пусть в нашем городе Гоголя вспомнят, а то стоит он на бульваре забытый, как сирота, нос кутает в воротник, и детишки спрашивают: «Папа! Это кто?» И будет в нашем городе литературный фестиваль у памятника Гоголю открываться! И без Серебряного века наш город не оставим — как же без него! Учредим премию Анны Ахматовой — это поразительно, что в нашем городе ее нет! Сколько гениев у нас было — и как бы не стало их! «Пушкин — наше все», и уймитесь? А Маршак — не питерец? А Заболоцкий? Все улетело! Но теперь — прилетит!

Набрал номер Смольного, куда насчет «Пальмиры» звонил:

— ...К сожалению, вам отказано...

— Да я уже о другом!

Оргкомитет литературного фестиваля я быстро и, наверное, несколько холерично собрал. А что ли, надо ждать, пока идея остынет? И мы пошли в Смольный. Мощный, энергичный, «убедительный» Фоняков. Раиса Владимировна Романова, в прежние времена бывшая оргсекретарем Союза писателей, а при предыдущей администрации служившая в Смольном и помогавшая нам. Дмитрий Федорович Федоров, директор книжной ярмарки в ДК имени Крупской, главного книжного рынка, где лучший выбор книг. И знание «книжного моря», и деловая хватка — чем не партнер? И разумеется, Комитет по печати хотели мы пригласить, точнее — работать под его руководством. Городской литературный праздник все-таки! За этим и явились! И хотя многократно нам эту встречу откладывали, а мы долго и тщательно готовились, новый председатель Комитета по печати, Алла Юрьевна Манилова, бывшая до того главным редактором прогрессивной газеты «Невское время», почему-то не смогла нас принять. Видно, более важные держали дела, чем организация городского литературного праздника, которого, кстати, в нашем литературном городе не было до того.

После некоторой путаницы с пропусками поднялись наверх. Встретила нас сотрудница комитета, энергичная Марина Николаевна Баранова, раньше я не знал ее, как и она, впрочем, меня. Видимо, из нового пополнения? Почему-то долго мы не могли нигде приткнуться — Марина Николаевна отворяла двери то в один, то в другой кабинет, и всюду нас встречали недоуменные взгляды людей, напряженно работающих за компьютерами, — нигде нас, похоже, не ждали. Наконец Марина Николаевна решительно нас провела в большую комнату, где на нас смотрели тоже неласково — однако мы прошли в угол и уселись за желтый круглый стол. По стилю — он стоял здесь со времен Кирова и, разумеется, был уже не тот, что прежде. Стоило одному из нас облокотиться на столешницу, как она сразу же упала ему на ноги.

— Вот так вот! — произнесла Марина Николаевна, имея в виду: вот такое гнилое хозяйство нам досталось от прежней администрации! И тут был, конечно, более широкий смысл, и мы все, конечно, его поняли и согласно закивали: «Видим! Понимаем! Такой ужас тут был! Ну ничего — с новыми силами!»

Вроде начали правильно. Я дал Марине Николаевне план фестиваля, список премий, предварительную смету, список жюри и оргкомитета — разумеется, с участием Смольного.

— Ну хорошо! — Марина Николаевна, глянув на часики, энергично поднялась.

Наверное, это был самый короткий «круглый стол» за всю историю. Никто из приглашенных мной не успел сказать ни слова, и теперь все с укоризной поглядывали на меня: что за встреча? Занятые люди убили день — их даже не выслушали. Но Марина Николаевна тоже нам дала ясно понять, что сделала все возможное, урвав время от основных своих дел... Светлая моя мечта стала никнуть. И это лишь начало! Мы побрели в коридор.

— Валерий Георгиевич! Задержитесь на минутку! — вдруг сказала она мне у самой лестницы.

Виновато кивнув уходящим, я пошел рядом с ней. Мы вошли в кабинет, который оказался абсолютно свободен, и Марина Николаевна села за свой стол.

— Хочу поговорить с вами приватно! — улыбнулась она.

Тут, у себя, она оказалась гораздо более приветливой. Она сообщила мне, что губернатору очень понравилась идея — назвать номинации по повестям Гоголя и что, конечно же, литературный фестиваль такому городу, как Петербург, абсолютно необходим.

Я оживился.

— Но что это вы привели за оргкомитет?

Ах вот оно в чем дело!

— А что? Деловые, авторитетные люди... но, конечно, — добавляйте! За этим мы и пришли!

Марина Николаевна положила на стол список.

— Вот как видим это мы.

«Оргкомитет литературного фестиваля»... Далее шел длинный список. Председатель оргкомитета — Алла Юрьевна Манилова, председатель Комитета по печати и взаимодействию со СМИ правительства Санкт-Петербурга...

— Ну что ж... логично! — пробормотал я.

Далее значились вице-губернатор Тарасов, а также председатели еще нескольких комитетов — самых крупных и важных подразделений Смольного! Вот это действительно — государственная постановка задачи! В списке был даже председатель Комитета по внешним связям!

— Вы считаете... надо?

— Но мы надеемся, что праздник вызовет международный резонанс... интерес туристов! — энергично сказала Марина Николаевна.

— Да, конечно!

Из писателей в списке были Даниил Гранин и Дмитрий Каралис — я пока что с ними переговоров не вел — но, видимо, они согласились. Далее снова шли тузы. Из приведенных мной на переговоры не было никого.

Я положил список. Тихо вздохнув, я понял, что список этот чисто декоративный и никто из «адмиралов» даже и не знает, что он здесь... но дело должно выглядеть солидно. Пусть так.

— Но вы, надеюсь, не против — если я буду привлекать к работе и тех, с кем сегодня пришел?

— Ваше дело, — сухо сказала она.

Повисла пауза.

«Ну что ты сидишь тут, как засушенный бюрократ? — сказал себе я. — Ведь ты же весельчак, душа компании! А выглядишь тут кое-как! Кому ж ты понравишься?»

С усилием мне удалось расшевелить ситуацию, я постарался разрисовать предстоящий праздник — тетки на возах, как на Сорочинской ярмарке, кузнецы, черти! Марина Николаевна тоже повеселела. Мы придумали с ней, что ведущим литературного карнавала может быть знаменитый телегерой Дмитрий Нагиев — и Гоголь, и черт, и продавшийся художник Чертков! А партнер его — очаровательный, кругленький Рост — и Тарас Бульба, — обхохочешься! — и пухленькая хохлушка... На улыбках мы и расстались.

— Когда вам позвонить?

— Пока я не знаю планов Аллы Юрьевны. Мы позвоним!

Слегка пошатываясь и вытирая пот, я спускался к памятнику Ильичу по торжественным ступеням Смольного. Да-а-а! Будто меня молотили, как сноп. Ну и работка.

На ближайшем совете Союза писателей, который выбрали вместе со мной, я доложил, что мы начинаем подготовку фестиваля, объявляем сбор книг на соискание премий — и Гоголя (целых семь номинаций!), и Ахматовой (за традиционную поэзию), и Заболоцкого (за поэзию новаторскую), и Маршака — за лучшие сочинения для детей. Литература всплывает в нашем городе, как затонувшая Атлантида!

Я присовокупил, что планы и сметы уже в Смольном и поддержка города, финансовая и информационная, конечно, будет. Как же без литературного праздника в таком городе, как Петербург! Распределив обязанности, мы, радостные, разошлись.

Телефон, однако, молчал. Выждав месяц, чтобы не казаться навязчивым, я позвонил.

Голос Марины Николаевны был неожиданно сух:

— Никаких сообщений для вас нет.

— А как же... мы же...

— Это все, что я могу вам сказать.

Что ж там переменилось? А может — так было и при моем визите и только моя глупая эйфория разгулялась, как всегда?

— Могу ли я поговорить непосредственно с Аллой Юрьевной?

— Зачем? Если бы у нее было что-то для вас, я бы знала!

Может, оргкомитет уже работает без меня? Я чуть было не захохотал, но сдержался.

— Всего вам доброго.

— Всего хорошего.

Я звонил первые месяцы каждую неделю. Потом — два раза в месяц. Зачем? Довольно, кажется, удариться лбом в стенку один раз? Ответы были словно записаны на магнитофон.

Туда мы ходили в жару. Теперь была глубокая осень. Я сидел в своем кабинете с огромными незаклеенными окнами, выходящими на шикарную Малую Морскую, и цепенел от холода и ужаса. Вот так вот оно! Опять примерещилось тебе, что ты вступаешь на важную должность, где придется работать и работать, нажимать и нажимать, крутить тугие педали, сдвигая с места махину. Неужто опыта Пен-клуба не хватило тебе, когда ты вот так же представлял, что входишь в налаженную международную организацию, а попал в пустоту? Мало было?

Здесь тоже предстоит крутить педали без цепи и прыгать с парашютом в вакууме. И никто, кроме тебя, за все это не ответит. Причем — пора.

Ноябрь уж на дворе. Надо начинать... Или — не надо? Если не начинать, скажут: что же он трендел тут о каком-то фестивале? Город ждал. А он, видимо, запил или из ума выжил — и все забыл? Из-за одного безответственного человека такое дело сорвалось! Вариант для меня похоронный.

Не лучше — другой. Я начинаю подготовку к фестивалю, провожу пресс-конференцию, рассказываю всем, какой у нас будет замечательный фестиваль, какие премии. Смольный в ярости: «А как же оргкомитет? Крупные люди? Почему не согласовал? Полностью пренебрег? Все же — безответственнейший выскочка, этот Попов!»... Это им, наверное, и нужно? Догадывался, конечно... но чтобы так!

Приглашу Стругацкого в жюри, он потратит время на чтение, а потом скажет: «Валера, ты что? О чем ты говорил, когда уговаривал меня? Где премия? Где фестиваль? Ничего ты не можешь!» И с уважением мужчин, которое я скопил и которым гордился, покончено будет. Так же как и с моей жизнью — в один удар! Вот ты чего добился! И начинать нельзя, и откладывать нельзя. Из двух страшных вариантов — выбирай, решайся! И это только начало! Какой-то холод внизу живота, как в детстве, перед прыжком с крыши на крышу... Однако пора.

Пресс-конференция прошла неожиданно хорошо — пресса этим делом заинтересовалась. Заодно и по книжкам моим прошлись, акулы прессы. Хитрый этот Попов: вот он для чего председателем стал — чтоб еще и так привлечь внимание!

Из «штаба революции» я всех, конечно, позвал — но никто не явился. Нарушитель конвенции! Только вот какой? Я ничего плохого не говорил — сказал, что власти участвуют.

Ничего! Нас уже не зажмешь! Кроме Союза писателей, весь литературный Питер подвалил! Сколько, оказывается, всяких буйных поэтов у нас, сколько всяких кружков, с загадочными или ужасными названиями, какая молодежь! Так бы их и не увидел, если б не фестиваль. Оказывается, уже намечался поэтический марафон «Петербургские мосты» — теперь мы вместе выйдем!

И понесли книги на премии. На хорошее дело народ идет. Пришел Вася Соколов, большой и красивый, и сказал, что ярмарка «Невский книжный форум» предлагает провести нам церемонию награждения на сцене Ледового дворца, в День города. И что павильон для Союза дает — в долг, после отдадим... когда Смольный нам деньги выделит. И замечательный театр Малыщицкого подгреб, и сам Малыщицкий сказал, что они подыграют нам, бесплатно причем, — будет нам Тарас Бульба, Вий и Анна Ахматова, юная и пожилая.

И какие-то деньги появились: неутомимая Галя Гампер обзвонила, кажется, все офисы мира — и из Москвы, из фонда «Династия», помощь пришла — на премии не хватит, но для начала работы — вполне!.. Только на главном направлении — туман.

По тому телефону я продолжал, конечно, звонить.

— Алла Юрьевна никаких распоряжений не делала! — отвечала Марина Николаевна, уже раздраженно. И ее можно было понять — уже год звонит не переставая! Какой-то монстр! Видимо — с этой репутацией я так там и остался, судя по некоторым неласковым действиям по отношению уже лично ко мне. Но я бы и три года звонил — от меня не убудет!

Но какой-то слом в неприятных делах всегда наступает (никогда еще так долго не обращались со мной столь пренебрежительно). В мае (уже почти год минул после того достопамятного визита) пришло время обязательного собрания, и что-то надо было на нем говорить. Идея фестиваля вдохновила народ, в моем кабинетике книги на конкурс лежали уже всюду, даже на окне.

Выйти на трибуну и сказать — каюк! А как же объявление на прошлом собрании, что город нас поддерживает...

Я поднимался по мраморной лестнице Дома журналистов — еще раз нас, погорельцев, пустили сюда. Ко мне подошла круглолицая, румяная, кровь с молоком, девушка-журналистка.

— Валерий Георгиевич! Можно вам перед собранием несколько вопросов задать? Я из газеты «Невское время».

— А-а-а. Видел вас на пресс-конференции... когда мы рассказывали о литературном фестивале... Здесь же как раз, в Доме журналистов!

— Да! — она обрадованно кивнула. — Как раз об этом и будет мой первый вопрос. Вы делились планами, рассказывали о номинациях...

— Да. Семь номинаций по Гоголю, премия Ахматовой, Заболоцкого, Маршака...

— У меня записано. Вы говорили тогда, что создан оргкомитет фестиваля, весьма серьезный по составу. Расскажите о работе его.

— Ну... знаете... собрание уже начинается, — забормотал я.

— Но какая-то реакция на ту пресс-конференцию все же была, — проговорила она почти утвердительно.

— Не было никакой реакции! Глухо! Ноль! — я, не удержавшись, вспылил. Надеюсь, что «глухо», «ноль» — слова не печатные и в печать не попадут. Мало мне неприятностей!

Я сделал шаг в сторону. Успокоился: такое куцее интервью не напечатают.

— Но, по моим сведениям, реакция на пресс-конференцию была, — вдруг проговорила она.

Я остановился. Потом вернулся.

— Да? И какая же?

— По моим сведениям, не очень благоприятная. Ну вроде того — «Опять этот Попов своевольничает, ничего не может организовать толком, без всякого согласования с нами проводит скандальные пресс-конференции»...

— Скандальная? Да я слова плохого не сказал!

— Да? Ну, в общем, недовольны.

— А как было надо? Ждать?! — уже в ярости произнес я.

— Не знаю, — она уже слегка пятилась.

— Тогда стойте. Нет, садитесь. И я вам все, как было, расскажу!

И после этого, встав, волоча засиженную ногу, я спросил:

— Ну, и когда можно ждать вашего интервью?

— Не знаю, — пробормотала она (ага! испугалась!). — Постараюсь как можно быстрее. Но несколько дней меня тут не будет... Событие, в личной жизни, — смущенно добавила она.

— Свадьба? — догадался я.

— Да, — сказала она, зардевшись.

— Ну, поздравляю! Веселой свадьбы!

И мы разошлись.

На собрании, возбужденный, я рассказал все как есть: с нашей стороны для фестиваля все готово, жюри работает, сцену в Ледовом дворце на книжной ярмарке нам представляют... но сверху — ни звука! И значит — ни копья. Две недели до фестиваля осталось!

Спустился с трибуны вспотевший. Вот так. Не хотел лишнего шума — но пришлось!

В следующем «Невском времени» интервью не было. Да — вряд ли в свадьбе причина задержки. Слишком сентиментально смотришь. Конечно, «слово не воробей», но моего воробья, безусловно, отловили и куда надо отнесли. И теперь он уже не выпорхнет. Но неужели и это пройдет без звука?

И вдруг — звук! Факс. «Вы приглашаетесь на встречу с губернатором». Все-таки подал мой воробушек голос, не зря пропал — всколыхнул это море...

— Сколько вам нужно денег на фестиваль? — спросила губернатор Валентина Ивановна Матвиенко.

— Сто семьдесят тысяч! — выпалил я. — Сто пятьдесят на десять премий и двадцать тысяч за павильон на ярмарке.

— Хорошо. Это не проблема, — улыбнулась она. — Запишите, Сергей Борисович, — сказала она вице-губернатору.

— Все-таки, Валерий Георгиевич, как-то у вас все не так, — ласково пожурила Алла Юрьевна, которая тоже здесь присутствовала. — Как-то все поспешно, сумбурно. Так это не делается.

А как?

— Но ведь получилось! — я поднял план: три страницы мелким шрифтом — мероприятия фестиваля!

Наконец-то Марина Николаевна позвонила мне! Почти год этого ждал!

— Здравствуйте, Марина Николаевна! — радостно вскричал я.

— Валерий Георгиевич! Что это за интервью? Как вы могли дать такое, после встречи с губернатором? Нам позвонили из ее аппарата — там тоже в недоумении.

— ...Никакого интервью я не давал!

— ...Никакого?

— ...А что там?

— Там вы говорите, что никакой поддержки города фестивалю нет! И это после вчерашней встречи!

— После встречи я ничего не говорил!.. А что там еще, в этом интервью?

— Там вы заявляете еще, что созданный в Смольном оргкомитет не собирался ни разу.

— А! — я обрадовался. — Так это я десять дней назад говорил! Когда встреча еще и не обещана была! Пусть напечатают в газете, что интервью устарело.

— Будьте здоровы.

Да-а. Свадьба пела и плясала слишком долго — голова болит даже у меня!

Фестиваль все же состоялся. И с Вечера поэзии во дворах Капеллы под проливным дождем никто не ушел. Так же как со всех других мероприятий. И на сцене Ледового дворца вручали премии — и персонажи Гоголя, Маршака, Заболоцкого и сразу две Ахматовых — старая и молодая — поздравляли лауреатов. После этого, когда мы подняли водку в бумажных стаканчиках, едкая Галя Гампер сказала:

— Ну, за тебя, Попов! Когда тебя выбрали, все думали: ну, просто хороший парень! А ты, оказывается, можешь кое-что.

Правда, деньги из фонда губернатора пришли через девять месяцев... но ведь пришли!

Та первая встреча с губернатором имела еще один существенный след. Помню, как я бежал тогда по Шпалерной улице, опаздывая ко времени... и к кому! К губернатору! Я вспомнил, как тридцать лет назад мчался по этой же улице, тогда улице Войнова, опаздывая на какой-то партийный слет в Таврическом дворце, куда меня вдруг пригласили, — но тогда веселился: вот такой я человек! И так же был галстук — в кармане! Ну что ж, придется признать, что каким я был, таким и остался.

Когда я, утирая пот, вошел в приемную губернатора, там ждал небольшой сюрприз. Когда меня спросили перед встречей, кому необходимо пойти со мной, я назвал Арьева и Никольского, редакторов «Звезды» и «Невы». Но тут, войдя в приемную, увидел целую толпу. Кроме Арьева и Никольского, были еще и писатели из другого Союза: председатель Петербургского отделения Союза писателей России Иван Сабило, его заместители Коняев и Орлов.

Раскол прежнего Союза на два произошел в девяностые. Я знал, что многие из наших в этой ситуации повернулись бы и ушли... а на следующий день в их газетке напечаталось бы что-нибудь вроде: «Не вынесли русского духа». И так до бесконечности? Нет уж. Я не уйду.

Наконец нас пригласили. Мы вошли в небольшую комнату с круглым столом. На нем стояли чашки, вазочки с конфетами и печеньем. Мы расселись — и тут же встали. Из боковой двери появилась Валентина Ивановна Матвиенко, а за ней — Алла Манилова и высокий, прямой вице-губернатор Тарасов, который, как мы слышали, отвечал за спорт и культуру.

Некоторое время мы просто посидели, поулыбались.

— Пейте чай! — сказала Валентина Ивановна.

Она была очень нарядная, в ярком костюме, загорелая, бодрая, благожелательная. Алла Юрьевна мерцала своими огромными загадочными очами. Тарасов листал какие-то бумажки, вид у него был добродушно-снисходительный. Потом Алла Юрьевна представила нас всех по очереди, и каждый привстал.

— Ну, с Борисом Николаевичем мы давно знакомы! — сказала Матвиенко Никольскому.

Итак, время вступительных церемоний вышло.

— Ну? — Валентина Ивановна посмотрела на меня, потом на Сабило. — Так когда же вы объединитесь?

Мы шли сюда каждый со своими делами и бумажками и к ответу на столь глобальный вопрос были не готовы. Было ясно одно: раз она демонстративно пригласила оба Союза вместе, а не каждый отдельно, понимать это надо так: «Я не буду разбираться, кто из вас лучший, а кто худший, губернатор и не имеет права на подобный “уклон”. А кто будет настаивать, что он лучший и единственный, — попадет в худшие». «Худшими» мы тут уже были, причем только что: при предыдущем губернаторе. Хватит.

Было ясно, что, наводя порядок в городском хозяйстве, она не хотела бы держать в голове две разные, да к тому же враждующие, организации, этакие бунтующие и непокорные племена. Лучше, если все будет централизовано и организовано и писательские вопросы можно будет решать разом, а не разбираться в спорах и склоках, в которых и истину-то не найдешь. Ясно, что глядеть, как мы в ее приемной таскаем друг друга за волосы, она не намерена.

Отвечать надо было быстро — время ограничено, а у нас были еще и свои животрепещущие вопросы: судьбы толстых журналов, у меня — литературный фестиваль.

Ее понять легко. А вот разобраться в наших делах значительно труднее. Позади — много лет вражды, разделение на белых и красных в годы перестройки, и это разделение почти до последних дней ценилось чуть ли не как главное наше завоевание в новейшей истории. К чему мы двигались — ведь не зря же мы жили и боролись? Чего-то мы ведь добились? А вот чего: мы отделились! Разделились на белых и красных, и каждый из нас может жить теперь своей жизнью, своей идеологией, не отравляясь идеологией чужой, как это было в общем Союзе писателей.

Отлично помню те бурные годы! Как стойко и весело мы прошли через ор и оскорбления на Шестом съезде писателей, куда мы пришли с новым председателем и новым правлением и все «исконные и посконные» накинулись на нас!

И теперь нас снова хотят «перемешать»? Думаю, что и наши противники тоже гордятся своим и не хотят уступать.

«Шел солдат с боя. Нес кружку гноя. Кто слово скажет — тот ее и выпьет!» Эта детская присказка сильно подходила сюда. Кто первый скажет «нет» — тот наиболее нагло не желает помогать губернатору в обустройстве городской жизни и навсегда останется в худших.

Но и кто первый скажет «да» — тот, снискав расположение губернатора, тут же подвергнется хуле своих коллег: «Продался! И ради чего?»

Конечно, с расколом мы приобрели особую, собственную гордость. Кто-то считает, что мы поднялись с колен. Но я что-то себя на коленях и не помню. По-моему, с гордостью и раньше у нас было неплохо. Ее невозможно потерять, если она есть, а если ее нет, то ее невозможно приобрести в результате какой-либо реформы. Мы и раньше писали, что хотели, — да к тому же еще и печатались. Не без проблем, конечно. Ну а сейчас — без проблем? Каждый из нас со своей гордостью остался на бобах — наши издательства закрылись, магазины не узнать. И отвечать надменное «нет» человеку, который пытается помочь, — не в моем характере. Чулаки уже провел «голодовку», честь ему и хвала.

Смольного он вообще не признавал — и это что-то давало, помимо морального удовлетворения, поскольку тогда готовился штурм и захват Смольного силами, которые дистанцировались как прогрессивные, и числиться в тех рядах было почетно и небесполезно. В чем разница между тем временем и этим, когда избрался я? Да только в том, что Смольный уже был взят, взят надежно и прочно, и оставаться по-прежнему партизаном, скрываясь в лесах, было уже глупо.

Горячие головы в нашем Союзе требовали похода на Смольный с требованием признания нас главным и любимым Союзом в городе. Вести нас наверх были должны примелькавшиеся в Смольном лица. Но потому они там и примелькались, что никогда не требовали невозможного — а только того, что хотели дать власти, чтобы себя показать. А требовать любви, причем от власти!.. ее и от обычной женщины получить непросто. А планы начальства мы не узнаем. И требовать с них любви, которая позарез вдруг нам понадобилась... это не пройдет.

Сразу после того, как меня выбрали, позвонил Саша Кушнер, замечательный поэт и такой же человек, и сказал:

— Сейчас я позвоню Гранину и попрошу, чтобы он пошел с тобой в Смольный и представил Матвиенко. У них, говорят, давняя дружба. Ну хочешь — и я с вами пойду?

Через десять минут он позвонил мрачный:

— Отказал. Сказал, что не любит ходить по начальству.

Но мне и так было ясно, что новая власть не проявит исключительной любви именно к нам. Время торжества демократии, «правых сил», увы, миновало. И на экранах и трибунах уже не видать доблестных защитников Белого дома и Мариинского дворца. Слава богу, все они живы и здоровы, но это самое радостное, что о них можно сказать.

Чего можно было добиться в такой ситуации — это равного отношения к двум Союзам, хотя бы внешне, да и то это нелегко, потому как руководители того Союза прекрасно знали дорожку в Смольный еще с советских времен и, бывая там, знали, где что находится. Даже пресс-секретарь губернатора Лукин был из того Союза.

Все это промелькнуло в моей голове за несколько секунд молчания после вопроса Валентины Ивановны... Сейчас смышленый Сабило скажет: «Мы не прочь!» — и Валентина Ивановна поймет, что именно вот эти писатели, патриоты, государственники пригодны для дружбы и сотрудничества и только лишь в них опора трона — а оппоненты их, эти вечные диссиденты, во все времена сеющие лишь смуту, и при новом их председателе лишь головная боль.

— Мы больше и не собираемся тратить время и силы на раздоры между Союзами, — вдруг произнес я. — Противоречия вовсе не исключают сотрудничества, по общим для нас проблемам.

Во!

— Совершенно верно, — проговорил Сабило. — Полностью согласен с Валерой.

С этого и начался долгий, мучительный процесс установления новых отношений между Союзами.

— Но объединяться — это сейчас сложно. Мы как два разных колхоза, с разными хозяйствами — сколько уже лет! — уточнил я.

— Вот, — Сабило протянул листок. — Можно с этого начать. Скоро будет 80-летие Союза писателей СССР, в котором мы все состояли. Надеюсь, город не останется в стороне?

— Ну конечно! — бодро улыбнулась Валентина Ивановна. — Но многое будет зависеть и от вас!

Что дальнейшие отношения с начальством «будут зависеть и от нас», это мы прекрасно поняли. Так кончилась долгая эра холодной войны. Правда, кончаясь, она несколько раз взбрыкивалась чуть ли не горячей — причем не только между Союзами, но и внутри их. «Не буди лихо, пока оно тихо». Но пришлось разбудить.

Я больше не собирался отдавать все почетные места в городе тому Союзу. К ним направляли и иностранцев, и других гостей. Им давали деньги на совещание молодых литераторов, на альманах «Молодой Петербург». Они выступали в Капелле со своими именитыми коллегами — Распутиным и Беловым. Складывалось впечатление, что в городе они только и есть. Но это и понятно — они всегда шли на контакт, а мы гордо отказывались. Даже в городском телефонном справочнике был лишь тот Союз. И вот теперь предстояло изменить ситуацию. Затевая городской фестиваль, я, честно говоря, только о наших и думал, а вовсе не о наших соперниках. Но на узкой дорожке нам было уже не разойтись.

Мы с Сабило созвонились и решили — в первый раз общее дело не разрушать. Хоть он и был в прошлом боксер, но по отношению ко мне был настроен мирно. Раньше было принято говорить друг о друге только пренебрежительно и в третьем лице, и вдруг — нормальный человеческий разговор. На нормальную человеческую речь трудно ответить хамством, и на постепенное увядание его я и рассчитывал. Мы давно были знакомы с Сабило. Он всегда был парторгом, я — диссидентом, но как-то обходились без хамства. Это, конечно, мой недостаток, который выбирающие меня проглядели: мало я бил парторгов по головам. С другой стороны — он тоже в свое время не придушил меня, хотя мог. Это обнадеживало. Меня. Но непримиримых коллег из обоих лагерей сразу взбесило. Это все равно что встретить два тяжеловооруженных отряда, прошедших к месту сражения сто верст по жаре, и вдруг предложить им: «Пошли купаться!» — «А зачем, спрашивается, вооружались? Зачем мучились — шли?»

Первый бой вооруженных отрядов следовало провести на рубеже подготовки юбилейного собрания. «У кого больше ветеранов?» — «Конечно, у нас!» — «А ты кто такой?» И поехали, по знакомой колее. Но вместо этого мы спокойно договорились: выдвинуть по пятнадцать человек от каждого Союза. Наверно, наградить тридцать заслуженных, помнящих еще те времена писателей губернатору будет приятно, и в самый раз.

На очередном нашем совете, в наших скромных комнатках в шикарном «Банке Вавельберга», я объявил членам совета о «ничейном счете» с тем Союзом — 15:15. Возмущение было громким и почти всеобщим. Почетнее было бы проиграть противнику даже с разгромным счетом — 10:100, это послужило бы прекрасным поводом к новому возмущению и разоблачению врага. А так... без борьбы, на позорную ничью?! Не по-нашему!

— Да у них по пальцам можно пересчитать, кто был в Союзе СССР!

— Все более-менее достойные у нас!

— Где они наберут пятнадцать?

Когда справедливый этот шум затих, я сказал, что полностью согласен с каждым из выступавших, но «гонку вооружений» продолжать не намерен.

Шок был большой. «Так вот кого мы выбрали вместо Чулаки. Уж тот-то нас не подводил — всегда первый шел в бой, порой даже — в одиночку! А этот! Прикидывался своим в доску парнем! А оказался!»

— И это все ради каких-то грошей ветеранам? — произнес «непримиримый».

Тут вполне справедливо и, как всегда, весомо вступил Фоняков:

— Ну почему вы так говорите, думая только о себе? Для вас, может, это и гроши, а для кого-то — сумма!

— Правильно, Валера! — произнес Штемлер. — Я всегда говорил, что от ругани с тем Союзом — один вред.

Да — он это говорил давно, навлекая на себе гнев самых «неподкупных», обвиняющих его в близорукости — как можно якшаться с этими? — но добрая душа Штемлера стремится обнять всех. Если бы я не рассчитывал на поддержку моего любимого друга Ильи — то сам бы, наверное, ни за что б не решился.

— Так что же — губернатор будет ветеранов награждать... совместно с тем Союзом? — проговорил еще более «непримиримый».

Еще совсем недавно такая фраза в этих стенах даже и прозвучать не могла, даже с возмущенной интонацией. Два Союза не сходились вместе уже десять лет. Это было бы так же невозможно и неприлично, как... как... сравнение я доверяю подобрать каждому свое, чтоб никого дополнительно не шокировать.

После отчаянных споров, каких не слышали, наверное, со времен перестройки, — проголосовали большинством за 15:15!

А я перестал быть «своим в доску парнем»... Впрочем — достаточно я им побыл до того.

И когда мы наконец сошлись на совместное собрание в зале Союза театральных деятелей, украшенном ангелочками, я был потрясен! Вот этого седого морщинистого человека я знал веселым юношей. А к этой... женщине — она ли это? — подкатывался в Доме творчества. Мы выбросили целую сознательную жизнь, лучшую пору нашей жизни! Ну нет — мы, конечно, ее не выбросили, каждый из нас что-то сделал... мы просто выбросили эту сторону жизни... и как страшно видеть теперь юношей стариками! Лучше бы, наверное, так надолго не разбегаться нам — и теперь не было бы того ужаса при встрече, ведь если они так постарели, значит, и ты тоже.

Обе стороны к встрече, конечно, готовились — но как? Самым худшим способом — вспоминали и чистили лозунги свои, чтобы уж не растеряться, сразу показать «этим», что почем. Я с отчаянием смотрел в зал. Да — происшедшее за десять лет одичание трудно исправить. Наши, сидевшие отдельно от тех, выглядели несколько благополучнее: все-таки мы вписались в эпоху, для прогресса мы все это затевали и за прогрессом шли, работали, осваивали новые жанры, предложенные временем. У них тоже были преуспевшие — книги о русской истории, о царских адмиралах, о церкви и религии в последнее время издавались активно. Но были и люди настолько отчаявшиеся, настолько побитые новой эпохой, выбросившей всю прежнюю литературу за борт, с такими горящими глазами на измученных лицах — что невозможно было смотреть на них. Кто ж виноват в их трагедии? Они сами? Но они, конечно, будут кричать, что во всем виноваты мы. Да — примирение вряд ли состоится. Тем более — из наших многие блистали своим отсутствием. Гранин, конечно, не пришел. Бодро держался Даниил Натанович Аль, ветеран войны и тюрем, на него можно надеяться всегда.

Да-а. Был ли смысл в том разделении? Поначалу, безусловно, был. Но, отделившись, мы отрубили воздушный шар от корзины. Конечно — он полетел легко и вольно, наслаждаясь незнакомым прежде полетом, — но что он понес? Жалкий обрывок веревочки. А брошенная корзина вросла в грязь, стала мусорной урной. Ну и что? Надо радоваться этому? Я в отчаянии. Мне лично дорог лишь тот полет, когда шар неимоверным усилием отрывает от земли прежде неподъемное, — и вот эти медленно появляющиеся, как чудо, несколько сантиметров между грузом и землей и есть подлинная жизнь и подлинная литература — а отнюдь не бессмысленное болтание легкого шарика под всеми новомодными ветерками. Таких шариков можно запустить миллион. Они уже и нас вытесняют!

Все. Хватит фантазий!

По проходу между гудящими, пока что сдержанно, рядами шла губернатор в сопровождении свиты. В Петербурге как раз был президент Путин — но она все же сумела вырваться к нам. Видимо, считала наши дела существенными.

Мы с Сабило, вскочив с мест, приветствовали ее и посадили между нами. Свита уселась вдоль стола президиума: вице-губернатор Тарасов, председатель Комитета по печати Манилова, председатель Комиссии по науке, образованию и культуре Законодательного собрания Андреев.

Ну... поехали. Заместитель Маниловой Воронков перед началом шепнул мне, что первое слово надо дать губернатору, поскольку ее время ограничено. Конечно, лучше бы прежде выступить нам, развернуть, так сказать, перед ней скатерть-самобранку с нашими проблемами, чтобы она говорила про то, что можно нам вместе сделать, — а так, боюсь, ее заготовленная речь будет несколько абстрактной. Но зря я боялся. Вернее — боялся я не того. Валентина Ивановна не из тех, кто произносит абстрактные речи.

Бодро улыбаясь, она взошла на трибуну:

— Поздравляю вас, и особенно ветеранов, с восьмидесятилетним юбилеем Союза писателей СССР, этой замечательной организации, столько сделавшей для нашей литературы.

Аплодисменты.

— Президент Путин не хотел меня отпускать, проблем много, но, когда я объяснила, что еду мирить петербургских писателей, он сказал: «Ну, это дело святое!»

Зал зааплодировал чуть-чуть настороженно.

— Ну и раз вы решили объединиться, — еще более радушно продолжила она, — то нельзя такое дело оставлять без подарка: город дает вам особняк на Моховой, пятнадцать!

Аплодисменты смешались с громким ропотом. Тут было как бы два сообщения, каждое из которых могло потрясти, причем совершенно по-разному. После того как наш дом сгорел, мы скитались, причем раздельно, — теперь мы можем соединиться в шикарном доме (мы знали его), и постепенно, глядишь, решатся и все прочие проблемы, если город взялся нам так помогать.

Но ропот оказался громче аплодисментов — они уже выдохлись, а гвалт, наоборот, нарастал.

— С какой это стати наши Союзы объединились? Кто за нас решил?! — вот о чем были крики. Да я и сам, будучи лицом частным, это бы кричал!

Но когда Валентина Ивановна сошла с трибуны, я, взяв микрофон, сказал в зал, что мы должны поблагодарить губернатора за подарок (аплодисменты), а уже те технические вопросы (ловкая формулировка!), которые нам предстоит решить для того, чтобы его получить, мы, надеюсь, уж сами как-нибудь решим, не задерживая гостью... Напрасно надеялся!

Крики:

— Когда? Когда мы это решим? Все за нас решили! Объединили нас!

Высокий президиум был в растерянности. Все вроде бы было сделано для счастья — а эти писатели снова недовольны. Видимо, действительно лучше не иметь с ними никаких дел, как предупреждали некоторые.

Вышел высокий, прямой Тарасов и сказал, что, если веник разделить на пучки, его любой сломает, а если собрать вместе — не сломает никто.

Но зал не успокаивался. Те, кто пришли сюда отвести душу, получили такую возможность сполна. Правда, они думали, что направят ярость на враждебный Союз, но гнев, объединившись, пошел на президиум, и особенно, конечно, на нас с Сабило. Продали! Сговорились и продали, наплевав на святые принципы, которые все так холили и лелеяли десять лет, за которые так пострадали, лишившись почти всего! И тут — раз, и все смято, отброшено, не имеет, оказывается, значения! Объединились!

То был нелегкий момент. То, что мы объединились, было сюрпризом и для нас с Сабило. Но не говорить же, что губернатор поторопилась, что помощники ее несколько поспешили доложить ей о нашем полном согласии.

И когда гости убыли, начался ужас.

Губернатор уехала — и нас взяли в кольцо. Особенно почему-то меня. Видимо, члены того Союза прикинули, что дело-то, может, и выгодное, не стоит и бушевать. А наши — плевались пламенем. Что мог я сказать?

Конечно, рьяные чиновники, которым к моменту встречи губернатора с писателями нужно было сообщить ей что-то конкретное, поторопились, выдав желаемое за действительное.

Но тем не менее кое-что за это время произошло. Не сделай мы вовсе никаких шагов — это было бы демонстрацией, вызовом, нарушением обещаний, данных, как выяснилось, лишь с целью вытянуть деньги, и т.д. Да и вообще я хотел как-то закрепить перемирие, прежняя резня мне вовсе не нравилась.

И мне пришла в голова удачная, как мне показалось, идея: никакого слияния Союзов не делать, но создать третий, межсоюзный совещательный орган — Ассоциацию. С обеих враждующих сторон тем, которых родной Союз облачит доверием, и если эти люди, конечно, пожелают, время от времени собираться на нейтральной территории и обсуждать трения, стараясь их убрать. Уверен, что очередной герой не станет так лихо оскорблять противника, если будет знать, что через некоторое время придется поглядеть оскорбленному в глаза. Конечно, многие в упоении от битвы, лишь она позволяет им выглядеть отважными и нужными... но я был намерен положить этому конец. Я всегда был против чрезмерной политизации писателя, она — враг писательскому сердцу, сужает кругозор.

Об Ассоциации — да, мы предварительно говорили с чиновниками. Эту проблему и предполагалось затронуть на собрании... Но — вон как пошло! И сейчас, стоя в буйной толпе, я пытался объясниться и утирал пот.

Имеет ли история сослагательное наклонение? Какова роль личности в событиях? Горячий азарт иногда заставляет меня действовать слишком стремительно, не согласовав ни с кем... но после, взвесив все здраво и не спеша, я одобряю свою стремительность.

Следующий совет (и еще много следующих) был весьма нелегким. Давно наша вытянутая комнатка с длинным столом, в чинном и уютном офисе Российского авторского общества, не знала такого крика. Неплохо начинается мое руководство!

— Как ты мог сосватать всех в какую-то Ассоциацию, никого не спросив?

Ну... Совет собирается раз в месяц, а самые тяжелые решения, ответственность за которые неловко делить даже с близкими друзьями, принимаются наедине, и в основном ночью. Собрать совет после этого не успел.

— Как вообще что-то можно иметь общего... с этими подонками? — на этот самый резкий вопрос, заданный женщиной, ответить мне как раз было легко.

Почему-то никогда никого я не мог назвать подонком — в глаза, а тем более — за глаза. Не то что не хватало духу... просто я знал, что плевок этот будет незаслуженным. Человек этот не так плох, как мнение, которое сложили о нем (или которое он сам, балда, зачем-то создал). Отделившись от орущей толпы, я подхожу к нему с нормальным разговором, и какой благодарностью откликается он! Сколько в нем, оказывается, прелестного, доброго, мучительного!

Конечно, и у идущего на смертную казнь за убийство можно выведать много хорошего... но кто-то должен иметь мужество его осудить. Это я понимаю. Но мне кажется — до смертной казни никто еще из нас не доигрался — самое время остановить зло добром. А если вам снова нужны ледяные, беспощадные, без защиты и помилования, окончательные приговоры — то вы действительно выбрали не того. Не могу я любить лишь одну половину человечества и презирать другую. Не тяну! Понимаю, что с обеих сторон — обиды, которые невозможно простить... но, может быть — новых не будет?

— Но понимаешь ты, — уже как бестолковому повторяют коллеги, — что есть неразрешимые противоречия, несмываемые обиды?! Предлагаешь забыть?

— Не предлагаю. И они будут. Вся жизнь на противоречиях стоит. Я их не уберу... Но займусь пока позитивом. Негативом заняться есть кому!

Вместе, двумя Союзами, провели мы совещание молодых. Вернее, не вместе — одновременно. Выдвинули самых талантливых, с каждой стороны, на публикацию в «Молодом Петербурге» — наш Союз сделал это впервые после гордой паузы в десять лет.

А сколько наших принесли книги на соискание фестивальных премий, несмотря на весь этот шум! И не наших — тоже. И как были рады они, что можно наконец перейти границу и пообщаться с нашими, которых они любили и уважали... но мешала «берлинская стена». Западные немцы тоже дрогнули, когда хлынули к ним восточные с коммунистическим приветом. Так надо было Берлинскую стену оставлять?

Один из гостей, принесших книгу, Овсянников, радостно говорил:

— Я и не знал, где вы находитесь! Мне Виктор Александрович Соснора сказал. Я у него в кружке раньше занимался, а теперь мы с ним в одном доме живем на проспекте Ударников и каждый день гуляем, по два часа! Он хоть и говорит уже плохо, но объяснил мне, как найти!

И я был рад, что он пришел и принес книгу, продолжающую пляску слов, как у его учителя. Или надо было сначала допросить его — где он состоит, почему и с какого года? И почему он, будучи не того Союза, смеет вести на прогулку Виктора Соснору, нашу гордость? Я таких речей вести не могу.

Много чего было с тех пор. Был Русский год на книжной ярмарке во Франкфурте. И Русский год на книжной ярмарке в Париже. И я там был. И туда и сюда ездил я как представитель России, от Москвы. После Парижа пригласили меня с книгой, переведенной на французский, в Женеву и Марсель, и я мчался на скоростном поезде среди виноградников на юг. Много было и других международных ярмарок, но почему-то родной город меня ни разу не послал, хотя вышло у меня в эти годы много книг, в самых лучших сериях.

Трижды выдвигали меня с толстыми книгами на губернаторскую премию и — уникальнейший случай — три раза «задвигали». Никому больше так не повезло, уж со второго-то раза всех награждали. Просто — худший писатель города получаюсь! Губернатор-то вряд ли знает. Но и без губернатора есть кому порадеть.

Какая, спрашивается, связь последних абзацев со всем вышесказанным, и главное — с больно уж трагическим заголовком главы этой: «Власть — не сласть»?

...Связь какая? А никакой!

С тех пор уже три фестиваля прошло, и уже несколько десятков «Тарасов Бульб», «Старосветских помещиков», «Носов» и «Виев», любимиц Ахматовой, любимцев Заболоцкого и Маршака получили грамоты победителей и непустой конверт. И в том Союзе тоже оказались и «Старосветские помещики», и «Носы». Стоило это затевать?

И состоялось-таки, как и мечталось, открытие литературного фестиваля у памятника Гоголю, и народ сгрудился и смотрел. И персонажи Гоголя задавали загадки. И народ, как бы забывший литературу, как ни странно, отгадывал. «Кого из персонажей Гоголя погубила страсть к курению?» Лес рук! Просто праздник души. Жив народ! Мы боялись, что недовольны будут нувориши, что сидят возле памятника в дорогих кафе. Но неожиданно оказалось, что самый густой град ответов оттуда шел! Одна элегантная женщина, руку подняв, прыгала от нетерпения! И когда она правильно ответила, кузнец Вакула пошел к ней вручать приз — билет на закрытие фестиваля и на вручение премий. Вернулся он к микрофону под памятником, хохоча: «Вы знаете, как ее фамилия? Вакулова!» Гоголь усмехнулся.