Господин учитель IV. Синдром героя

Глава 10 Крыска в клетке

— Дядя Саша, вот, смотри, крыски!

— Где крыски? Ага, вижу, красивые. Только клетка у них с очень уж крупной сеткой. Уважаемый, поменьше сетки нет? Так, чтобы ячейка миллиметра три.

Продавец зоомагазина, полностью лысый лопоухий мужчина лет сорока, с какой-то выпяченной нижней губой, зачем-то носил белый халат. Может, торговцу зоотоваром такое полагалось, а может, просто дань памяти детской мечте стать врачом или учёным биологом — не знаю. Мужчина посмотрел на меня, на Дарину, на крыс в клетке, потом посмотрел в окно и вздохнул так выразительно, что больше спрашивать ни о чём не хотелось.

— Дядя Саша, давай заведём крыску!

— Заводи, конечно. Папа с мамой будут очень рады, что их дочка учится ответственности.

— Нет, мама не позволит. Давай у вас.

— Дариночка, ты у нас ночуешь даже не каждый день. Кто будет следить за этой штукой? Кто её кормить будет? Я не буду, а тётя Таня Пафнутия своего покормить забывает. Нет, вот когда станешь самостоятельно жить — тогда и отрывайся.

— Так это же не мне! Это вам!

— А нам надо?

— Конечно! У вас же ребёночка нет, вам скучно, заботиться не о ком.

— Н-да, с утра до поздней ночи страдаем, что позаботиться не о ком. Нет, Дарина, давай уж мы лучше ребёночка.

— Ух ты, правда⁈

— Стараемся в поте лиц своих. Каждую ночь по городу бегаем. Сколько капусты по огородам разворошили, сколько аистов замучали… Тщетны пока усилия наши. Но мы не сдаёмся.

— Хозяин! Вот. Я думаю, нам подойдёт это.

Диль подошла к нам с простеньким прямоугольным аквариумом, накрытым куском стекла.

Я внимательно осмотрел его. Как будто бы идеально, но…

— Не задохнётся он там?

— Можно не закрывать крышкой. Стенки гладкие, не выберется.

— Он психокинетик, как-никак.

— Ты же видел, его дар уменьшился вместе с ним. Он вчера пытался с тобой драться, а смог только пуговицу оторвать.

— Ты так говоришь, будто бы это ерунда какая-то. Танька, между прочим, эту пуговицу целый час пришивала, все пальцы исколола. Вместо того чтобы со мной аистов душить, весь вечер какой-то белибердой занималась.

— Сами виноваты, надо было мне приказать. Я бы за минуту пришила, а вы душите своих аистов, сколько угодно.

Я хмыкнул, возражений не нашлось. Как-то привык использовать Диль в магических и аферистических делах, а также для обработки больших объёмов информации. Просьба пришить пуговицу после этого даже в голову не приходила, вроде как не тот уровень. Но Диль настаивала. Вообще, казалось, что с покупкой нами своего дома она как-то… не знаю — взбодрилась, преисполнилась скрытым энтузиазмом. То и дело намекала, что может делать больше, и что работы ей категорически недодают. Надо бы побольше почитать о природе и склонностях фамильяров. Ну или саму Диль расспросить.

— Ладно, убедила, — кивнул я. — Общительный господин, мистер клиентоориентированность, продайте нам, пожалуйста, аквариум, а то если мы с ним убежим, вы нас не догоните.

— Дядя Саша, а может, вы всё-таки крыску хотите?

— Нет, Дариночка, не хотим. Тем более что крыска у нас уже есть, но мы её тоже не хотим.

— Ух ты-ы-ы! У вас крыска есть⁈ Покажи!

Ночь Акакий Прощелыгин провёл в кастрюле. Кастрюля была местная, шла вместе с домом. Старенькая, кривая и с неплотно прилегающей крышкой. Выбраться из неё Прощелыгин не мог, задохнуться тоже. Однако мне бы хотелось, чтобы он был более на виду.

Допрашивать мы его не допрашивали. Поздно, да и неожиданно всё это. Надо было обдумать ситуацию, выработать стратегию, собрать консилиум.

— Дядя Саша, по-моему, это не крыска, — сказала Даринка, глядя в аквариум через увеличительное стекло.

— Крыски, ребёнок, бывают очень разными. Подрастёшь — узнаешь.

— На биологии?

— В том числе и на биологии. Кто ещё хочет высказаться по поводу сего чуда чудного и дива дивного?

Несколько секунд все собравшиеся в гостиной перед аквариумом молчали. Потом слово взял Леонид.

— Доводилось ли вам, господа и дамы, в детстве жечь муравьёв при помощи увеличительного стекла, подобного тому, что держит сия девочка? Не возражаю, весьма гнусное занятие, но дети нередко бывают глупы и по недомыслию жестоки. Так вот, я, взрослый человек, сконцентрировал бы солнечный лучик на этой… крыске.

Акакий всё услышал. И в панике забегал по аквариуму, который для него был, верно, настоящим стадионом. Или катком… Судя по тому, как он скоро поскользнулся и упал, ассоциация с катком — более точная.

— Я бы воды набрал, — внёс свою лепту Серебряков. И бросил бы ему какую-нибудь щепочку. А может, и не бросил бы.

— Слишком жестоко, — возразила Кунгурцева. — Вы, Вадим Игоревич, от действий сего субъекта вовсе не пострадали, я от вас подобного не ожидала.

— Дорогая моя Анна Савельевна, мне хватило и того, что вы все мне рассказали. Этого, поверьте, достаточно, чтобы сформулировать мнение и отношение своё. Жестоко? Возможно. Однако лишь конченая сволочь способна ударить в спину своих же. И ради чего? Ради денег!

— Вы никогда не бедствовали и просто не понимаете, до какого состояния доходит человек без денег.

— Ах вот как! Ну а ваша позиция какая? Простить и отпустить?

Анна Савельевна помолчала, пытаясь понять свою позицию. Потом уверенно сказала:

— Знаете, что? Я заместитель ректора, и господин этот для меня в первую очередь студент. Нужно его расколдовать.

— А дальше? — не отставал Серебряков.

— Передать в руки правоохранительных органов. Пускай суд решает, что с ним делать.

— Пускай тогда суд и расколдовывает, — заметил Леонид. — Господа, если посмотреть на ситуацию незамутнённым взглядом, то у нас тут, в гостиной, сидит беглый преступник. Да, он мал, но и что же? Разве так уж важен размер? Разве в нашем законодательстве есть оговорка насчёт того, что если преступник сделался мал ростом, то он освобождается от ответственности? Ничего подобного! В то время как этот трижды проклятый гроб разносит нашу с вами обожаемую академию, мы тратим время на форменную ерунду! Гражданский арест произведён, а дальше не наша забота.

— Между прочим, дельно сказано, — заметил Серебряков. — Отнести этого субъекта Жидкому и дело с концом.

Кунгурцева кивнула, её такой вариант вполне устроил. И теперь все, включая Даринку и деликатно молчащую Таньку, посмотрели на меня.

— Вы забываете один важный нюанс, дамы и господа, — сказал я. — Прощелыгин сбежал из психиатрической лечебницы при очень странных обстоятельствах, после чего совершенно исчез, стал энергетически недоступен для поиска. Точно так же сделались недоступны Старцевы, где они — мы не знаем. А именно с господином Старцевым каким-то образом связан наш трижды проклятый гроб. Мне представляется, что всё это звенья одной цепи. Да, Леонид, можно не поднимать руку, мы здесь неофициально.

— Это я для порядка, чтобы не устраивать гвалта. У меня вопрос: что вы подразумеваете под энергетической недоступностью для поиска?

Я долго и задумчиво смотрел на Леонида. Энергетический поиск мага осуществляла так называемая магическая управа при помощи каких-то своих приблуд. Приличные люди о таком как правило не то что не знали, но даже и не думали. Старцев же, некогда бывший фигурантом дуэльного дела, оставил некий слепок ауры в управе, при помощи которого и мог быть найден, однако умудрялся как-то скрываться.

С моей стороны поиск осуществляла Диль, тоже без результата. Разговор же сейчас повернулся так, что мне нужно было либо говорить о магической полиции, либо рассказывать про Диль. О которой знали все присутствующие, кроме Леонида. Посему я на него и смотрел. Долго, наверное. Он начал в беспокойстве оглядываться. Беспокойство усилилось. На него так же смотрели Танька, Серебряков и даже Кунгурцева. Должно быть, в наших взглядах Леонид прочёл нечто вроде 'Парень стал задавать слишком много вопросов. Пора отправить его покормить рыб в Ионэси.

— Вы думаете, он готов узнать? — спросил я.

— Полагаю, мы имеем право ему доверять, — пожал плечами Серебряков.

— Я — против, — сказала Кунгурцева. — Леонид не умеет хранить тайн.

— Я тоже против, — сказала Даринка. — Он ещё не вырос.

— Правда, не надо, — сказала Танька.

— Леонид, ну полюбуйтесь, что вы такое делаете! — всплеснул я руками. — Решительно все дамы против вас. Это какая-то очень нездоровая аура. Задумайтесь!

— Мне страшно, — заявил Леонид. — Я не могу думать. Позвольте заняться этим по возвращении в общежитие. Что же до моего вопроса — забудьте, мне и не интересно сие вовсе.

Леонид жил в общежитии, на этаже для сотрудников, так как не имел собственной жилплощади и не желал тратиться на аренду.

— Ладно, подчинюсь разумному большинству, — пожал я плечами. — В общем, я полагаю, что допрос Прощелыгина для нас архиважен. Предлагаю им и заняться прямо сейчас.

— Как? — фыркнул Леонид, торопясь заболтать куда-нибудь подальше опасную тему. — Он даже когда орёт изо всех сил, это будто комар звенит.

— Это я устрою, — сказала Татьяна.

— Вы можете заставить мужчину орать ещё громче? — усмехнулся Леонид. — Опасную даму вы избрали себе в жёны, Александр Николаевич.

Танька прищурилась на него и, сложив ладони рупором, крикнула:

— Олух!

Ощущение было такое, будто она кричала в мегафон. Вскочили все. Леонид же вовсе перекувырнулся в обратную сторону через диванную спинку и там шмякнулся на пол под хохот Даринки.

— Эх ты, — посочувствовала она перепуганной голове Леонида, появившейся над диваном. — Это тётя Таня так наш класс успокаивает, если расшалимся. А ты правда маленький ещё совсем, несерьёзный.

— Дарина, нехорошо людей так третировать, — сказал я. — Леонид вполне взрослый человек, к тому же настоящий друг. И вообще, неплохо бы к нему обращаться на «вы».

— Простите, господин Леонид, — потупилась Дарина.

— Действительно, простите, — покаялась и Татьяна. — Но ваши неуместные сальности…

— Я… Я и сам в некотором роде прошу прощения. И умолкаю, от греха.

Леонид сел на диван и культурно сложил руки на коленках, лишь время от времени бросая мечтательные взгляды в адрес входной двери.

— Усилить звук для стихийного мага — пара пустяков, — объяснила Татьяна. — С Акакием можно будет поговорить, я это обеспечу.

— Никогда бы не подумал, что вы, Татьяна Фёдоровна, ещё сумеете заставить моё сердце биться настолько часто, — проворчал Серебряков, садясь рядом с Леонидом. — Чёрт знает, что такое. Когда у меня прямо над ухом застрелили тигра, я, кажется, испугался меньше. Несчастные ваши ученики.

— Она, по крайней мере, не бросается на них с бутылочным горлышком, — фыркнул быстро пришедший в себя Леонид. — Впрочем, вы правы, эта семейка учителей — та ещё…

Я мысленно поставил себе зарубку: посмотреть при встрече скорбным взглядом на Диану Алексеевну. Я, мол, для вас — всё. Хотите ректора охмурить — вот вам ректор, хотите тест — напишут мои ученики тест. Хотите, чтобы я после увольнения жил у вас дома с друзьями, невестой и прислугой, одновременно занимаясь похищениями и пытками — я готов! А вы… Про бутылочное горлышко разболтали. Надо только порепетировать, чтобы весь этот сложный и богатый смысл без потерь уложился в один лишь взгляд. Говорить ничего не стану, пассивная агрессия рулит.

— Что ж, давайте приступим, — сказала Кунгурцева. — Только я бы удалила из гостиной девочку. Широко известно, сколь развращённым человеком был господин Прощелыгин, и я не думаю, что после уменьшения он сделался приятнее в общении.

— Насколько я помню, он только про тьму, смерть и тлен с безысходностью говорить изволил. Не думаю, что это повредит Дарине.

Дарина совершенно явно никуда уходить не хотела.

— Всё равно, — гнула своё Кунгурцева. — Общение с подобной личностью ничего хорошего ребёнку не принесёт.

— Я хочу ничего хорошего, — на всякий случай сказала Даринка.

На Кунгурцеву это впечатления не произвело, однако решали всё же мы с Танькой. На нас девочка и смотрела блестящими глазами, готовыми пролиться дождём слёз.

— Пусть останется, — решил я. — Политика ограждения детей от тёмной стороны жизни ни к чему хорошему не приведёт. В малых дозах, да под присмотром старших — лишь на пользу.

— Ах, что за чушь! Господин Прощелыгин — вовсе не малая доза.

— Давайте уже приступим! — не выдержал Серебряков. — Татьяна Фёдоровна, прошу вас.

Танька подошла к аквариуму, сняла с него стекло. Мигнул, делясь энергией, браслет-накопитель у неё на запястье. А в следующую секунду в гостиной раздался до слёз знакомый голос Акакия Прощелыгина, совершенно нормальной громкости. Казалось, будто он сидит тут же, вместе с нами.

— Это фамильяр четвёртого ранга, я клянусь, господа, а Соровский его скрывает! Он весь мир за нос водит, а сам — гнусный лжец и обманщик, чего ещё ждать от мира, отравленного тьмой, здесь все герои таковы! Тьфу! Мерзо́тность и мерзопакостность!

Танька быстрым взмахом руки отключила трансляцию, побледнела и посмотрела на Леонида.

— А… — сказал тот. — Вот оно что. Дилемма Эдуардовна?

— Для друзей она просто Диль, — вздохнул я.

— В общем-то, я что-то подобное подозревал уже давно. Загадочная девушка, которая то есть, то нет… А почему это такая тайна?

— Я не знаю, — сказал Серебряков. — Меня поставили перед фактом, и я этот факт принял. Если же вы кому разболтаете — будете иметь дело со мной.

— Я тоже не знаю, — пожала плечами Кунгурцева. — В самом начале всё выглядело так, будто Александр Николаевич не хочет привлекать внимания к своей персоне, однако теперь, когда о нём говорит по меньшей мере вся Российская империя, если не весь мир…

Мы с Танькой переглянулись, как Адам и Ева, внезапно осознавшие себя голыми. Шок был такой же. Анна Савельевна права кругом. Обстоятельства переменились пятьсот раз, а мы и внимания не обратили, продолжая держаться за старые ограничения. Сейчас-то действительно: фамильяром больше, фамильяром меньше…

— Диль, можешь к нам присоединиться.

Диль появилась за аквариумом и строгим взглядом через очки оглядела всех присутствующих.

— Ты больше не тайна, — торжественно снял я вето. — Предлагаю вернуться к допросу. Татьяна, прошу.

Татьяна просьбе вняла и вернула Прощелыгину право голоса.

— … зираю всем сердцем! — Он, оказывается, вопил всё это время, даже не заметив, что его никто не слышит. — Мне плевать на вас, вы — никто рядом со мной! Я достиг всего сам, умом и талантами, тогда как вы…

— А чего вы достигли? — спросил я, заинтересовавшись постановкой вопроса.

Акакий осекся.

— Что вы хотите сказать?

— Ну, вам лет сколько? Двадцать два, двадцать три? Вы сидите у меня в аквариуме. Перед этим несколько месяцев жили у своей сестры в трусах…

— В платье, — поправила Диль.

— Пусть в платье, не возражаю. До того бежали из лечебницы для душевнобольных. Перед этим опять же в платье устроили истерику в кабаке и в отделении полиции. До того за деньги нарушили закон и создали кучу проблем множеству людей, которые, между прочим, были к вам добры, даже полагали вас чем-то вроде друга. Что из перечисленного является вашим достижением? Чем из этого вы гордитесь? О чём не постыдитесь рассказать своим детям, если когда-нибудь дело дойдёт и до таких ужасов?

Растерянность слышал я в гробовом молчании, исходящем из аквариума. Вскоре она сменилась замогильным холодом. В этой же тональности Акакий и заговорил:

— Что ж, если вам так угодно, то вы правы. Я ничтожество, червь пред вами, слизняк, которого вы побрезгуете и раздавить. Глумитесь же! Плюйте в меня!

— Не стану, ибо вы утонете, и мне станет смешно и грустно. Мне такие смешения противоречивых эмоций претят. Давайте я вас лучше на волю выпущу.

— На какую волю? — насторожился Прощелыгин.

— Ну, на улицу. Свобода и всё такое…

— Вы с ума сошли? Я же там погибну! Зима скоро к тому же!

— Ну так прекращайте свою театральную истерику и извольте последовательно, без эмоций отвечать на вопросы. Вопрос первый. Почему вы маленький, Акакий? Что вас уменьшило?

— Рок, неотвратимый, как…

— Акакий! Без средств художественной выразительности. Представьте, что пишете заявление на поступление в академию.

— Не видали вы его заявления, — усмехнулся Леонид. — Целый семестр списки по рукам ходили, а отдельные фразы из него даже в народ ушли.

— Что за человек… Акакий, отвечайте уже как-нибудь, чёрт с ним, мы потерпим.

— Я сам себя уменьшил, сам! Чтобы выскользнуть из проклятой тюрьмы, в которую меня упрятали. Это зелье — предмет моей особой гордости. Но — увы, увы мне! Месяц я добирался до своей презренной сестры…

— А Старцевы?

— Что «Старцевы»?

— Как с вами связаны Старцевы?

— Будьте вы прокляты, Александр Николаевич!

— Буду, если вам угодно. На вопрос отвечайте.

— Положите ему денег, — осенило Леонида.

— Не глупо ли?..

— Не важно, кладите.

Я достал бумажник, сунул в аквариум купюру, и маленький Акакий на неё немедленно наступил.

— Я готов сдать Старцевых, господин Соровский.