Господин учитель IV. Синдром героя

Глава 3 Собирая осколки

— Саша, у нас какая-то совершенно ненормальная семейная жизнь.

— Пф! Можно подумать, ты когда-то хотела нормальную семейную жизнь.

— Не хотела, ты прав. Но всё же, когда посреди ночи муж врывается в супружескую спальню и будит жену, требуя достать ему книжки по квантовой механике из другого мира, это уж что-то вовсе странное.

— Я считаю, что в семейной жизни главное — это взаимоуважение.

— Мне утром на службу. Ты меня разбудил.

— Да, но я сделал это трезвым, во имя великой цели и — заметь! — с огромным уважением.

— Фр!

Мы говорили в библиотеке, где Танька собиралась с силами, прежде чем отправиться в путешествие по «паутине». Она мне раз пыталась объяснить, как это выходит чисто технически — я затруднился понять. В первую очередь нужно раскачивать дар визуализации этой самой паутины, пронизывающей все миры. Потом искать нужные нити; этот процесс напоминает настраивание инструмента по камертону. Думаешь мысль-камертон и прислушиваешься, какая струна точнее отзовётся. За ту и тянешь.

К примеру, для удовлетворения своей базовой потребности Танька думала примерно так: «Хочу книжку про любовь» — дзынь, зазвенели сотни тысяч струнок. «Такую, которую не читала» — почти та же картина. «Такую, чтобы ничейная» — значительно меньше. И тут уже выбираешь любую, дёргаешь, бах! — и стоит перед тобой твой будущий муж с книжкой в руках. Судьба-с.

Сейчас картина практически идеально повторяла сцену нашего знакомства. Только Танька в пижаме, я — в учительском мундире и шерстяных штанах, да и библиотека не та, совсем не та. Ту мы оставили в доме Фёдора Игнатьевича и принялись обживать собственную.

Успехи наши были весьма скромными. Если конкретизировать, то я заказал стеллажи, и их ещё пока делали. Чем их, к слову сказать, наполнить — я представлял смутно. В этих палестинах, как говорится, издавалась и продавалась преимущественно высоколобая литература, и даже низкопробные романчики в моём мире сошли бы за что-нибудь околоклассическое.

В этом мире не было модернизма и постмодернизма, он как-то в художественном плане застрял на уровне конца девятнадцатого века. Магия, да и только. Нет, меня всё, в принципе, устраивало. Вот только не обладающий структурой гроб объяснить, находясь внутри этой системы, было проблематично.

Танька сосредоточилась. Замерцал браслет у неё на руке, вскоре замерцала и она сама. И вдруг на пол посыпались книжки. Школьные учебники по физике, университетские, квантовая физика, квантовая физика, квантовая электродинамика, теория поля, теория струн, теория относительности…

— Горшочек, не вари! — попросил я.

Книгопад прекратился. Танька полностью проявилась в актуальном мире и выдохнула.

— Удовлетворён?

— Да! Диль?

— Поняла, читаю, затем уничтожу.

— Всё-таки, Саша, ты самый настоящий прохиндей и всегда им будешь.

— Отчасти за это ты меня и любишь.

— Хм! А теперь мне нужно выспаться, и ты мне поможешь уснуть.

— Имеешь в виду магию Ананке?

Вместо ответа Танька встала, схватила меня за руку и потянула в сторону спальни.

— Понял, понял, не дурак. Да не тащи, сам пойду!

К утру Диль изучила и ликвидировала в камине весь доставшийся ей пул учебников и за завтраком порадовала меня выжимкой:

— Невозможно.

— Да невозможно, чтобы было невозможно!

— И, тем не менее, это невозможно. Макрообъекты, не обладающие структурой, не могут существовать даже в теории. Это противоречит всему, что я только что прочитала.

— А как же мультивселенная и возможность существования всего, что только можно вообразить?

— А ты можешь вообразить макрообъект, не обладающий структурой?

Я долго с прищуром смотрел на Диль. Она отвечала мне прямым выжидательным взглядом.

— Интеллектом, значит, давишь? Хорошо, я тебе это припомню. Я на тебе отыграюсь. Но не очевидным образом. Это, знаешь ли, очень трудно — мстить тому, кто у тебя в полнейшем подчинении. Нет, тут надо как-то переиграть не на своём поле.

— Прикажешь придумать такое поле?

— Не вздумай! Сам придумаю. Кроме шуток, спасибо, помогла, теперь хоть понятно, что в эту степь копать не нужно.

— Не за что. Мне было интересно, я теперь гораздо глубже понимаю устройство вселенной.

— Рад за тебя, рад за тебя…

— Неужели этот гроб так всем досаждает? — спросила Танька, которая уже съела завтрак и теперь пила кофе. Не из волшебного кофейника, а настоящий, сваренный в джезве. Это искусство я освоил уже на новом месте, пойдя таким образом на уступки своему новому статусу семьянина-домовладельца.

— Ну, этой ночью он, например, едва не убил Акопову.

— Убил⁈

— Едва. Не. Да и Аляльев до сих пор ходит как-то некрасиво — копчик болит. То по себе знаю, копчик долго болеть может, зараза такая… Психологию гроба постигнуть едва ли не сложнее, чем его структуру. Зачем он делает то, что делает — загадка загадок. Каковы его цели — мы не знаем. Зацепок никаких.

— А как же Старцев?

— А что Старцев?

— Разве он не зацепка?

— Ну такая себе из него зацепка. Пропал как в воду канул.

— Пошли Диль его искать. Он ведь маг, она справится.

— Хозяин уже приказывал мне отыскать Старцевых, я не сумела.

— Как⁈ — изумилась Танька.

— Прощелыгина — тоже не нашла. Не знаю как. Как-то они магически скрылись. Надо полагать, существуют такие способы.

— Значит, найдите тех, кто делал ремонт.

— А что их искать? Я их даже лично видеть имел счастье. Мужики остались крайне недовольны нашими гробовыми шутками.

— Нет, Саша, я имею в виду не этот ремонт. А тот, что делали в академии давно. Когда часть кабинета Старцева отделили и замуровали там гроб. Кто-то мог что-то видеть, а может, и знать.

Преисполнившись чувств, я встал, наклонился и поцеловал Таньку в макушку.

— Ты — гений!

— Знаю, — скромно сказала она.

— Ушёл на работу, буду поздно!

— Не даст.

— Кто не даст? Мне никто, кроме тебя, не нужен.

— Папа не даст тебе отгул, даже не надейся.

— Вот ты с этим своим трезвым рационализмом, знаешь…

— Знаю, Саша, знаю. А что поделать. Как это ты говоришь: «Жизнь такова и больше никакова».

Научил на свою голову. Ну ладно, я отомщу. Жестоко. На каком-нибудь особенном поле, надо выдумать.

— Не дам, — сказал Фёдор Игнатьевич, приняв меня утром у себя в кабинете.

— Да что вы сразу «не дам»! — возмутился я. — Я, может, и просить-то ничего не собирался.

— И прекрасно, и не просите, всё равно не дам.

После истории с зельем, подчиняющим волю, Фёдор Игнатьевич всё осознал, понял, принял и простил. Но, как говорится, осадочек остался. В наших отношениях появился крохотный холодочек. А может, его имело смысл списать на то, что я забрал у человека единственную дочь. Диана Алексеевна пыталась заполнить эту нишу, но, увы, не могла. Дочь — это одно, любимая женщина — совершенно другое. Да и вообще, отношения у них развивались медленно и трудно. Раз в неделю, впрочем, они стабильно ужинали вместе, что по неписаному кодексу светской жизни было плюс-минус идентично статусу «встречаются» в социальной сети.

— Фёдор Игнатьевич, у меня к вам вопрос. Когда делали ремонт и замуровали гроб?

— Ну уж, вы и спросили… — Господин ректор откинулся на спинку кресла. — Это ж сколько лет прошло… Это, пожалуй, девяностые.

— Ну, вы ведь какие-то документы оформляли, людей подписывали на это дело?

— Я? Нет, вы путаете. Я ректором-то — третий год только. Да и не ректор этим занимается. Ректор, полагаю, лишь приказ отдал.

— Кому?

— Секретарю…

Тут Фёдор Игнатьевич вздохнул и пригорюнился. Секретарша его, хорошая, исполнительная, временем проверенная, этой зимой оказалась тайно влюблённой неадекватной манипуляторшей, к тому же продавшейся силам зла за печеньки. Разумеется, с должности вылетела и лишь большим чудом избежала каторги. Сыграла роль отличная характеристика, данная Фёдором Игнатьевичем. Ограничилась женщина ссылкой во Владивосток, где ей полагался земельный надел с домиком. Трудно было понять, в чём состоит наказание, но никто не спорил. Женщина, впрочем, тоже очевидно расстроилась, так что, наверное, всё было сделано верно.

Найти новую секретаршу Фёдор Игнатьевич, страшный консерватор по жизни, до сих пор не удосужился. Перебивался Кунгурцевой, которая, впрочем, уже начала тихонько подвывать по этому поводу. Подвывала она одному лишь мне, когда заходила на чай и пожаловаться на жизнь.

«Александр Николаевич, я, может быть, замуж скоро буду выходить, а у меня нет времени даже обо всём этом как следует подумать!»

«За Порфирия Петровича?»

«Да, вы знаете, мы как-то сошлись… Но я уже даже не знаю».

«Чего не знаете? Сошлись или нет?»

«Вообразите, такая чушь, даже этого не знаю! В голове одна работа и с трудом понимаю, что у меня в жизни происходит. Вовсе не удивлюсь, если однажды Дмитриев скажет, что мы уже женаты. Или получу какую-нибудь официальную бумагу, в которой будет написано „Дмитриева Анна Савельевна“».

«Ужасающе».

«Вы ведь имеете на Фёдора Игнатьевича некоторое влияние! Ну разве же это так сложно, секретаря нанять?»

Я искренне хотел помочь Кунгурцевой и сейчас, вспомнив все эти разговоры, предложил:

— Фёдор Игнатьевич, хотите, я вам секретаря найду?

— Что, так же как преподавателя? — Фёдор Игнатьевич хмыкнул. — Зайдёте в академию на Побережной, свистнете, и всё? А потом новая война с новым ректором?

— Я могу и как-нибудь иначе найти подходящую кандидатуру. Взять, к примеру, Янину Лобзиковну. Дама умная, расторопная, к систематизации приучена, порядок любит. Ну что ей та библиотека? Там и жалованье — смех один. Дайте ей повышение, карьерный лифт, так сказать. Или лестница? Да, карьерная лестница, а лифт — социальный. Вот ей как раз такой нужен. А Дмитриева поставим библиотекарем, он там уже вполне освоился. Помощника себе уж сам найдёт, не справится — меня спросит.

— Александр Николаевич, вы… — Фёдор Игнатьевич рассердился, погрозил мне пальцем, но палец вдруг опустился и присогнулся. — Вы… Вы такие вещи говорите, как будто бы всё это просто.

— А что же тут сложного?

— Не знаю. Всё сложно.

Несколько секунд было тихо. Потом я внезапно сказал:

— А давайте, мы с Татьяной к вам в гости заедем в пятницу? Вечером, и на все выходные.

— Что? Что такое? — совершенно растерялся Фёдор Игнатьевич.

— И Даринка рада будет. Она вам про гимназию рассказывать начнёт — не переслушаете.

Фёдору Игнатьевичу очень хотелось показать себя сильным, независимым мужчиной, к тому же гордым, может, даже с толикой высокомерия. Но не получилось. Засветилось у него внутри что-то от этой идеи.

— Не знаю… Ну, если хотите, приезжайте, конечно.

— Уговор. Будем. Так, это… По поводу ремонта — кого спрашивать?

— Господи, Александр Николаевич! Завхоза найдите.

Кабинет завхоза помещался на первом этаже, недалеко от подвала, и был закрыт. Секретаря у завхоза, понятное дело, не существовало в природе. В состоянии глубокой задумчивости я вернулся в основной вестибюль, где летом восстановили турникеты и двери после панического бегства каменного Барышникова.

— Александр Николаевич, вы как будто опечалены, — послышалось со стороны турникетов.

— Эх, Борис Карлович, жизнь-то как усложнилась, вы не поверите.

— У-у-у, я-то поверю. Уж сколько лет женат… Столько и не живут вовсе.

— Да я не про то. Вот мне, к примеру, завхоз нужен. Как его заполучить? То-то и оно, что загадка.

— Павла Евграфовича-то? Вовсе никакая не загадка. Он дважды в неделю появляется. Завтра, например, четверг — завтра должен быть. А если что срочное — мы за ним домой посылаем. Но в том толку мало, потому как он пьяненьким будет совершенно.

— Ага. Ну, хоть какая-то определённость. А давно здесь этот Павел Евграфович трудится?

— Да уж лет пять.

— Мимо… А есть идеи, как найти кого-нибудь, кто в девяностые на его месте был?

Борис Карлович как-то странно на меня посмотрел и ещё более странно спросил:

— А вам то зачем?

Я объяснил. Борис Карлович почесал затылок, хмыкнул и сказал:

— Ну, я был.

— Где был? Когда был?

— Завхозом о ту пору был. А как вакансия охранника появилась — так я и сюда. Тут, знаете ли, жалованье больше было.

Усадив студентов, я без лишних слов достал из портфеля бутылку.

— Кто мне скажет, что сие такое есмь?

Руку поднял Боря Муратов.

— Госпожа Вознесенская, — проявил я вредность характера.

Стефания подскочила и сказала:

— Вы, господин учитель, демонстрируете нам стеклянную бутылку из-под вина, вероятно.

— Вот какого вы мнения о своём учителе. Из-под вина. Напился, значит, на службе — и хвастаюсь по пьяной дури.

— Господин учитель, я вовсе ничего такого не имела в виду!

— Садитесь, Стефания Порфирьевна, и не беспокойтесь, всё это моё искромётное чувство юмора. Так вот, касаемо бутылки.

Я будто бы невзначай толкнул бутылку локтем, и она, упав со стола… повисла в воздухе.

— Кто это сделал⁈ — возмутился я уже по-настоящему.

— Я, господин учитель! — подскочила четверокурсница с факультета психокинетической магии.

— Ремешкова! Вот… Вот… Вот вы — молодец. Очень ответственная девушка, спасибо вам огромное за вашу заботу. Садитесь.

Ремешкова, покраснев от удовольствия, поклонилась и села. Я забрал бутылку, и воздействие психокинетики исчезло. Фыркнула и отвернулась демонстративно к окну Акопова.

— Дубль два, — вздохнул я. — Попробуем иначе.

С этими словами я перехватил бутылку за горлышко и долбанул по столу.

Ремешкова не успела вмешаться. Послышался грохот, звон. Ребята — по преимуществу девчата, конечно, — вздрогнули. Осколки разлетелись по столу, частично по полу.

Аккурат в этот момент в дверь постучали и немедленно открыли.

— Александр Николаевич, я могу вас отвлечь на минутку?

— В чём дело? У меня занятие! — повернулся я, держа в руке «розочку».

Диана Алексеевна Иорданская смотрела на меня большими круглыми глазами и бледнела. Я посмотрел на бутылочное горлышко и улыбнулся.

— Да не пугайтесь вы, это не для вас, а для студентов. Главное в работе учителя ведь что? Добиться искреннего внимания аудитории. Вот я и… Ах, впрочем, мои слова опять будут истолкованы превратно. Вот, смотрите, — я положил осколок на стол, иду к вам, с пустыми руками. Господа студенты, сидите неподвижно, а то порежетесь!

Мы с Дианой Алексеевной вышли в коридор. Она продолжала на меня смотреть с подозрением, постепенно отходя от шока. Я же в это время размышлял над тем, как причудливо складывается жизнь. Вообще-то, я Диану Алексеевну взял на работу. Будучи деканом факультета стихийной магии. Потом, в результате различных пертурбаций, как-то так получилось, что деканом назначили Диану Алексеевну, моя кафедра ММЧ оказалась приписанной к означенному факультету, вуаля — и я сейчас стою напротив своей непосредственной начальницы. Которая, к тому же, встречается с ректором всея академии, и это в некотором роде тоже моя заслуга. Какой я талантливый, аж страх берёт.

Пауза затягивалась. Я решил первым нарушить молчание.

— Вы что-то хотели до меня донести, Диана Алексеевна?

— А? Что?.. Ах да, прошу прощения, задумалась. Вот, возьмите, пожалуйста, это тест, студенты должны его написать, из министерства запрос пришёл. Форменная ерунда, по сути, а в вашем отношении и ещё больше…

— Это почему?

— Ну, знаете, ваши учебные группы ведь сборные. То есть, студентам придётся писать один и тот же тест на своих факультетских занятиях и на вашем. — Подумав, Иорданская вздохнула: — И на зельеварении. И на амулетостронении. И на проклятиях… Они будут писать этот тест каждый день на протяжении недели. Но приказ есть приказ. А получив ерунду, министерство, разумеется, обвинит во всём нас.

— Принято, — забрал я три листка бумаги. — Сделаем тест. Студентам, знаете, лишь бы не учиться.

— Знаю, конечно, однако учебный процесс…

— Не сильно пострадает. Это всё?

— Да… Нет! Мне безумно неудобно, и время не лучшее, но я хотела вас спросить по поводу Фёдора Игнатьевича.

— Он прекрасен.

— Это спорное утверждение, однако я не могу понять. Несмотря на очевидную симпатию и глубокое доверие… Ах, нет, не обращайте на меня внимания, это всё так глупо.

— Он не проявляет инициативы?

— Кажется, я краснею… Ну вот, я краснею. Как мне теперь идти обратно в кабинет?

— Диана Яковлевна, вы, конечно, извините, но инициативу вам придётся самой проявить. Фёдор Игнатьевич — он, знаете ли, такой… человек в футляре.

— Да уж, заметила, хорошее определение подобрали.

— Умею, ибо талантлив. Я понимаю, Диана Алексеевна, что даме как-то неприлично, но… Надо. На-до.

— Спасибо за совет. Пойду…

— Удачи вам, Диана Алексеевна!

Я вернулся в аудиторию и радостно махнул бумагами.

— Тест, господа! Достаньте чистые листочки, я буду диктовать вопросы, а вы — записывать ответы. Листочки необходимо будет подписать… Что, Муратов?

— Александр Николаевич, а бутылка?

— Ах да, бутылка. Надо бы так и оставить, чтобы все мучились, но ладно.

Я подобрал со стола горлышко и навёл его на осколки. Стёклышки, одно за другим, полетели к горлышку и стали собираться в форму бутылки. «Клац-клац-клац» — слышалось в благоговейной тишине.

Последнее усилие, и осколки срослись между собой.

— Voila, — сообщил я обалдевшей аудитории. — Скучнейшая магия мельчайших частиц, дамы и господин. К счастью, эта нудятина откладывается до следующего занятия, а сейчас мы с вами будем писать интереснейший тест.

По аудитории прокатился вздох разочарования. Но никто не возразил, все послушно доставали листочки. Акопова уже подготовилась и сидела, сверля взглядом бутылку у меня в руке. Я бросил. Акопова с визгом поймала.

— Как видите, — сказал я, — то, что разбито, можно довольно легко собрать в прежнем виде. Если, конечно, захотеть. И если не упустить время.

У Акоповой дрогнули губы. Она молча поставила бутылку на свой стол, схватила перо и склонилась над листочком, пряча от меня лицо.