Господин учитель IV. Синдром героя

Глава 5 Принцесса Парвати

Прасковья Ивановна, бывшая русалка, бывшая возлюбленная далёкого предка Вадима Игоревича, бывшая утопленница, бывшая монахиня, в общем, как Остап Бендер, имеющая в багаже великое множество профессий, на сегодняшний день действительно числилась официальной невестой Серебрякова. О том, что у них всё серьёзно, я узнал ещё в Индии. Мы с Серебряковым осматривали буддийский храм, пока Танька с Прасковьей где-то рядом изучали пёстрое содержимое многочисленных прилавков уличных торговцев. Тут-то он и раскрыл мне душу.

— А вас нисколько не смущает то, что она искренне пыталась вас убить? — спросил я о том, о чём не мог не спросить человек, претендующий на то, чтобы быть нормальным, адекватным и одобренным обществом.

— Нисколько. — Серебряков и усом не шевельнул. — Мы с вами, если помните, однажды тоже чуть друг друга не убили, что не помешало нам сделаться друзьями.

Я вспомнил ту ужасную недодуэль, ничем не закончившуюся исключительно благодаря случаю, и содрогнулся. Потом вспомнил, как Дармидонт по приказу Фёдора Игнатьевич душил меня подушкой. И как в итоге и сам Дармидонт оказался ничего таким старичком, и Фёдор Игнатьевич вполне себе свой человек. Вспомнил — и принял доводы Серебрякова. Действительно, подумаешь, мелочь какая — убить пыталась.

— К тому же она ничего такого не помнит! — продолжал накидывать аргументы Вадим Игоревич.

— Ну да, амнезия и в суде служит оправдывающим обстоятельством…

— Смейтесь-смейтесь. А между прочим, Прасковья Ивановна весьма любопытна до путешествий.

— Да, я заметил. Вон в какую даль за вами отправилась.

— Что означает: этому пороку мы с нею сможем предаваться вместе.

— Одна беда: матушка ваша расстроится.

— Отчего же?

— Бесприданница, безродная, да и, строго говоря, вовсе не существующая, согласно отсутствующим на неё документам девушка.

— Ну, документы — это дело лёгкое, это мы сделаем. А что до остального…

На этом Серебряков замолчал и погрузился в глубочайшие размышления, из которых я не стал его выдёргивать.

По возвращении, после очередного выматывающего путешествия в жарком и душном поезде, Серебряков ввёл невесту в дом. Буквально. Что там, в доме, происходило — я не был в курсе. Диль шпионить не посылал, это было неприлично, когда речь заходила о друзьях, поэтому я лишь питался доходящими до меня крохами информации.

Согласно этим крохам, Прасковья поселилась в не то купленном, не то арендованном для неё домике. Этот жест был разумным и дальновидным и вовсе не означал категорический отлуп невесте. Тут у нас всё-таки не аниме, где когда на тебя падает загадочная девушка, ты оставляешь её у себя в комнате, чтобы периодически получать всякие милые эротические недоразумения. Тут свет, общество, репутация, законы, в конце концов. Ну нельзя просто так привезти домой абы кого и жить без венчания.

Родилась официальная версия, что Прасковья — русская по происхождению, но родившаяся в Индии девушка. Родители её, политически несознательные, в поисках романтики по юности покинули Отечество и осели в Бомбее. Где и родили девушку, которую назвали Парвати, но на русский манер кликали Прасковьей.

За время путешествия Прасковья успела хорошо загореть (как, впрочем, и Татьяна), так что внешность не опровергала сказанных слов. Также легко было объяснить, почему речь Прасковьи звучит порой не совсем привычно для нашего слуха. Не имела родной языковой среды, мало практиковалась, всё больше брала из старинных книг в родительской библиотеке.

По романтической легенде Серебряков её вообще буквально спас за мгновение до того, как она обрила бы волосы, чтобы навеки присоединиться к ордену странствующих монахов-шраманов. Горячим русским сердцем Серебряков сохранил несчастную от просветления и Нирваны и вернул её в лоно сансары, за что она была ему чрезвычайно благодарна.

Кстати говоря, Кирилл Аляльев, когда выслушал всё это вот в ровно таких же выражениях, помолчав, сказал:

— Не знаю, что там в действительности случилось, но если всё это правда, то я бы на её месте Серебрякова убил.

Буддизма Аляльев, конечно, не принимал в глубине души, но относился с уважением и не любил попыток профанации.

С ходом времени слухи множились, биография Парвати-Прасковьи обрастала подробностями. Потихоньку выяснилось, что лишь её почтенная матушка была русской, а отец — индийцем, да не простым. Собственно говоря, Парвати — фактически индийская принцесса, то есть, с родословной у неё всё в полнейшем порядке. Поскольку в просвещённых кругах Белодолска никто толком не понимал, что представляет собой политическая жизнь Индии, принцессу Парвати проглотили, не поморщившись. Ну мало ли, бывает. Принцесса и принцесса. Повезло Серебрякову, что тут скажешь. Ещё и богатства родовые приумножит от этого брака.

И вот, сегодня я был впервые официально введён в дом его невесты. Приехали в серебряковском экипаже, за штурвалом сидел какой-то левый кучер, не Анисий. Что характерно, дверной замок Вадим Игоревич отпер своим ключом, даже не постучал для приличия. Мы вошли в тёмную, мрачную прихожую. Серебряков стукнул по закреплённому на стенке амулету, и загорелись мои алмазики, освещая обстановку: старинный шкаф, этажерку для обуви, вешалку для шляп, куда мы пристроили свои две.

— Идёмте.

— Вадим Игоревич, я искренне надеюсь, что в итоге нашего пути нам не придётся заворачивать в ковёр тело.

— Я полностью разделяю ваши надежды, Александр Николаевич.

Тон его, впрочем, был замогильным.

Домик был одноэтажным. Мы подошли к двери, которая, судя по логике, должна была вести в спальню. И тут Серебряков деликатно и тихонечко постучал.

— Войдите, — послышался с той стороны глухой голос.

Серебряков посмотрел на меня грустным взором.

— Мужайтесь, Александр Николаевич. Вам потребуется вся ваша стойкость, чтобы выдержать это зрелище.

И открыл дверь.

Мы вошли в маленькое помещение, бо́льшую часть которого занимала кровать. По логике проектировщика и дизайнера — спальня есть спальня, тут спать надо, а больше нефиг делать. Единственная обитательница, впрочем, не спала. Она сидела на кровати в позе индийской монахини с полотенцем на голове.

— Какой ужас, — сказал я на всякий случай.

Не увидев ни крови, ни внутренностей, я начал испытывать лёгкие оптимистические позывы, которые пока считал за благо утаить. Очень уж похоронно выглядел Серебряков.

— Радость моя, я привёл Александра Николаевича.

— Здрав будь, Александр Николаевич, — донеслось из-под полотенца.

— Прасковьюшка, ну, мы же с тобой учились.

— Ах, прошу простить. Здравствуйте, Александр Николаевич.

— И вам не хворать, почтенная Прасковья Ивановна…

Серебряков посмотрел на меня с немым укором, мол, не сбивай девушку с лексической нарезки. И вновь обратился к ней:

— Ты готова?

— Да. Мне больше нечего терять.

— Что ж, Александр Николаевич, узрите, какое горе нас постигло.

С этими словами Серебряков сорвал с головы невесты полотенце.

Я замер, не зная, как реагировать. Увиденное действительно повергло меня в ступор. Под полотенцем, зарёванная и растрёпанная, сидела… Прасковья Ивановна.

«Соберись, Соровский! — прикрикнул я. — Прояви внимательность! Помнишь, как Акопова едва не отправилась на тот свет из-за пары почти незаметных прыщиков? Тут, верно, что-либо столь же трагическое!»

Я пристально вгляделся в лицо, буквально ощупал его взглядом. Переключился на то, что ниже. Прасковья сидела в пижаме, которая выглядела совсем прилично. Не просить же её раздеться!

Нет, решительно не было никакого понимания. А может быть, всё это розыгрыш? Сейчас, например, она рывком снимет верхнюю часть пижамы и закричит: «С днём рожденья!» Но день моего рождения уже счастливо миновал, да и странный это сюрприз для женатого человека со стороны невесты его друга. Мы, конечно, не так давно знакомы, и полной уверенности в отсутствии свингерских наклонностей я испытывать не могу…

Осторожно, самым краешком глаза я чуть коснулся сначала правой, а затем и левой стопы Прасковьи. Означенные части тела частично виднелись из-под коленок. Не соврать, прекрасные стопы, чувственные, эротичные до безумия, всё-всё, не смотрю, но что же их не устраивает-то?

— Поначалу я тоже не мог найти слов, — прошептал Серебряков. — Столь жестокая шутка судьбы…

Прасковья всхлипнула и закрыла лицо ладонями, вновь предавшись рыданиям.

— Сдаюсь, — покачал я головой. — Где корабль?

— Какой корабль?

— Это иносказание. Я не понимаю, что вас смущает, что должно было повергнуть меня в шок, из-за чего плачет дама. Ну глуп я от рождения, не сообразителен, вразумите меня, грешного, ткните пальцем, куда смотреть.

Прасковья зарыдала ещё громче и отчаянней, а Серебряков вздохнул:

— Вы очень вежливый и воспитанный человек, Александр Николаевич, но это сейчас не нужно, поверьте. Мы готовы ухватиться за любую призрачную возможность. Отыщем какой-нибудь безумный ритуал, невероятное колдовство. Может быть, на худой конец, что-то получится сотворить при помощи этой вашей магии мельчайших частиц.

— Серебряков, я совершенно серьёзен. В чём суть проблемы? Ну, опишите словами, глаза мои не видят ровным счётом никаких ужасов!

— Вы разве не видите, что я старая⁈ — закричала Прасковья, опустив руки. — Не видите, как в одну ночь свалились на меня многие десятилетия!

Я сделал шаг к кровати, наклонился, прищурился. Ещё раз внимательно осмотрел всё лицо. Ну, может, если постараться, то морщинки в уголках глаз можно различить… И то, это скорее так, мимическое. Вон, впрочем, кажется, седой волосок виднеется…

Я уже всерьёз хотел вслух спросить влюблённых, не дебилы ли они, устраивать истерику из-за такой ерунды, мол, ну ладно Прасковья, но Вадим Игоревич-то, стыдно же, ей-богу, стыдно! Не успел. Слова замерли на языке. Потому что когда я в очередной раз моргнул, у меня за этот краткий миг как будто одну картинку из-под носа выдернули, а вторую вместо неё воткнули. Я непроизвольно отпрянул, чудом удержавшись от экспрессивно окрашенных выражений.

Передо мной сидела старуха. Вот именно старуха, а не пожилая женщина. Морщины, глубокие, как марианские желоба, избороздили лицо, глубоко утонули глаза, губы сделались блёклыми, завернулись внутрь, выдавая отсутствие зубов. Седые волосы, да и тех осталось — кот наплакал. То, что сидящая передо мной женщина ещё жива, казалось грубой издёвкой всевышнего. Нет, она не выглядела на сто лет. Она выглядела на все триста.

— Боже мой, — выдал я в конце концов.

— Такова моя расплата, — прошамкала старуха беззубым ртом. — За то, что перешагнула отмеренное мне.

— Не говори так, счастье моё. Я никогда, ни единого раза не отступал перед вызовом! И сейчас мы обязательно что-нибудь придумаем с помощью Александра Николаевича. Правда ведь, Александр Николаевич?

Я быстро пришёл в себя. Выпрямился, закрыл глаза, помотал головой и вновь посмотрел в сторону кровати. На ней сидела прежняя юная и зарёванная Прасковья. Щёлк — и вновь обернулась старухой.

— Кто здесь был? — спросил я.

— Что? — удивилась старуха.

— Кто сюда заходил, в этот дом?

— Никто, только Вадим Игоревич…

— Вы куда-то ходили? У кого-то что-то брали?

— Н-нет… Мне всё приносят, а гулять в одиночестве мне не очень прилично, я и не выходила…

— Встаньте.

— Что вы собираетесь делать?

— Помогать. Вадим Игоревич, обыщите её, нет ли чего в пижамных карманах.

— Что мы ищем?

— Что угодно. Действуйте.

Сам я разворошил постель, поднял матрас. Потом взял настольный светящийся алмаз и сунулся с ним под кровать, где обнаружил только небольшой слой пыли. Уже хотел было вылезти, но вдруг почувствовал: что-то не то.

— Ничего нет в пижаме ровным счётом, Александр Николаевич.

— Потому что это здесь.

Слой пыли был потревожен. Так, будто кто-то туда влез, но не чтобы спрятаться, а чтобы спрятать что-то.

Я повторил маршрут неизвестного, повернулся на спину и увидел криво вставленную меж двух дощечек круглую деревянную плашечку, испещрённую загадочными символами. Вынул её и выполз обратно. Когда встал, Серебряков и Прасковья ахнули и попятились.

— Что, плохо выгляжу? — усмехнулся я. — Да не переживайте, сейчас кофейку бахну и норм. Оставайтесь в спальне.

Я вышел и закрыл за собой дверь. Переместившись в гостиную, зажёг свет.

— Диль, служба.

— Я здесь, хозяин.

— Значит, первое, оно же главное. Завтра в пятнадцать ноль одну…

— Я слышала. Чердак Аляльевых, войти официально, выйти тихонько. Интересуют документы, касающиеся ремонта в академии в девяностых.

— Как же я тебя ценю, словами не пересказать, распрекрасная ты моя Диль.

— Спасибо, хозяин.

— Теперь второе. Вот этот амулет, заряженный иллюзионной магией под завязку. Что о нём скажешь?

— Очень сильный.

— Ну, это и так было очевидно. Кто его подготовил?

— Этого я сказать не могу. Какой-то маг. Встречу — узна́ю. Могу попытаться поискать по отпечатку силы.

— Надолго это?

— Может, и надолго. Раньше я с этим магом не встречалась. Но перед вами его кое-кто касался, и этот маг мне знаком.

— Вот как. Назови имя!

Диль назвала. Я не очень удивился, кивнул.

— Нейтрализовать можешь?

Диль сжала амулет в кулаке. Кулак сверкнул голубым светом и погас. Разжав пальцы, Диль высыпала на пол золу.

— Спасибо. Ну, пока можешь быть свободной.

Диль исчезла, а я вернулся в спальню.

— Чудо, чудо, Александр Николаевич!

— Вы меня спасли. Вылечили! Как вам удалось⁈

— Успокойтесь, пожалуйста. С вами ровным счётом ничего не было, всё это — иллюзия. Под кроватью спрятали иллюзионный амулет, который представлял вас старухой.

— Амулет? — Прасковья побледнела. — Но зачем? И кто…

— А вот это очень хороший вопрос. Если, как вы говорите, из дома вы не выходите, повторяю прежний вопрос: кто здесь был, помимо Вадима Игоревича?

Ещё сильнее побледнела принцесса Парвати и опустила голову.

— Прасковья? — нахмурился Серебряков. — Что за тайну ты от меня прячешь? Признайся. Я… Я найду в себе силы простить тебе одну ошибку.

И Прасковья рассказала.

— Уф, ну и дела, — выдохнул я, войдя в спальню.

Танька ещё не спала, читала при свете алмаза, на животе у неё свернулся енот.

— Что случилось?

— Жизнь такая насыщенная, что не знаешь, о чём и рассказать-то в первую очередь. Ну, пожалуй, гвоздь программы — матушка Серебрякова. Подсунула будущей невестке иллюзионный амулет, так что та визуально сделалась дряхлой старухой.

— Какой кошмар! — Танька закрыла книгу и посмотрела на меня широко распахнутыми глазами. — За что⁈

— За то, что русалка. За то, что так долго и упорно кошмарила род Серебряковых. За то, что без роду без племени. В общем, с её точки зрения, так себе невеста для сына. Спасибо, конечно, что яду не подсыпала, но всё равно как-то жёстко. Пришла, как Иуда, мол, здравствуй, Прасковьюшка, как-то у нас знакомство не заладилось, ты на меня не обижайся, что с дуры старой взять, поставь, что ли, чайник. Пока чайник ставился, она амулет под кровать засунула. И строго-настрого наказала о её визите не рассказывать. Мол, она женщина гордая и не хочет, чтобы сын думал, что она так быстро сдала позиции. Прасковья и молчала. Даже не сопоставила.

— А ты как догадался?

— Да у меня же иммунитет к иллюзионной магии. Я вообще не сразу понял, в чём проблема, минуты через три разглядел только. Ну, там и думать было нечего. В общем, у Серебряковых нынче весело. Матушка, оказывается, и после ещё к ней приходила, убеждала уехать подальше, помереть где-нибудь в глухой деревне, чтобы Вадиму Игоревичу сердце не рвать. Целая стратегия.

— Дикость и кошмар самый настоящий.

— Невозможно спорить. А у тебя как день прошёл?

— В целом, хорошо, только меня, кажется, уволят.