Господин учитель IV. Синдром героя

Глава 25 Я начинаю отдыхать

Утро началось с того, что меня разбудила жена. Я лениво приоткрыл один глаз и посмотрел на неё этим глазом. Танька в ответ смотрела на меня двумя. Оба были озадаченными. Так бывает: сначала сделаешь что-то машинально, а потом задумаешься.

— Отпуск, — напомнил я.

— Ты не будешь завтракать?

— Нет, мне нужно отсыпаться, восстанавливать силы.

— Ладно, я… Тогда я сама закрою дверь.

— Угу. Аляльева покормишь?

— Разумеется.

— И доктора.

— Какого док… Ах, доктора же…

Через секунду я уже погружался обратно, в сладкое забытье. Лениво при этом думая, не слишком ли перетрудился, проявив невольную заботу о гостях. Может быть, не следовало. Доктор ведь как сказал? Мир вполне годно будет вертеться и без меня. Вот и пусть себе крутится-вертится шар голубой, крутится-вертится над головой… Почему над головой?.. Странное. Если бы я отправлялся красть барышню, я бы ни за что не взял с собою голубой шар — такая улика! Вот Раскольников бы меня понял. А Винни Пух — тот ничего, взял. Правда, он не барышню крал, а мёд. Одно слово — англичанин…

Хаос мыслей привычно закрутил меня и унёс в страну Дримландию, где мне было весело и хорошо, а как конкретно — того не помню, но послевкусие приятное осталось.

Проснулся я в полдень. Потянулся, зевнул. Надо же, как быстро организм приходит в норму, стоит только дать ему свободу. Хорошо-то как, Господи! Но — хватит расслабляться. Надо отдыхать. Отдых должен быть активным, иначе грош ему цена. Вот сейчас я ка-а-ак доберусь активно до столовой, ка-а-ак сяду за стол. И пожру, активно двигая челюстями. Вот и утренняя гимнастика вполне.

И я в полной мере осуществил свои намерения, так как был человеком целеустремлённым и за слова свои, пусть даже мысленно сказанные, привык отвечать.

— Диль!

— Да, хозяин?

— Ну, давай, что ли, чего-нибудь…

— Завтрак собрать?

— Угу.

Диль умчалась в кухню давать втык кухарке. Через минуту вернулась с чашкой кофе, свежим выпуском газеты «Лезвие слова» и тарелкой с двумя холодными бутербродами. «Холодные» — это не попытка их как-то ущемить и оскорбить. Это простая констатация факта. Таковыми они и были задуманы. Состояли из поджаренного твёрдого хлеба, покрытого творожным сыром, на котором сверху возлежали куски слабосолёной сёмги, украшенные веточками петрушки.

Я глотнул кофе, лениво потрогал пальцем газету и, взявшись за бутерброд, сказал Диль:

— Расскажи новости.

— Сейчас всё узнаем. — Диль схватила газету, зашуршала страницами, моментально сканируя всю напечатанную информацию. — Государь-император объявил о своём отбытии в столицу Империи двадцать восьмого декабря, это сегодня. Жители Белодолска прощаются с Димитрием Иоанновичем и надеются, что он ещё не раз почтит их своим визитом.

— Угу, — сказал я и надкусил бутерброд.

— В «Театре Оперы и Балета» тридцатого декабря премьера балета «Щелкунчик и крысиный король» по мотивам произведения, эта, Гофмана.

— Эрнста Теодора Амадея.

— Что, хозяин?

— Не «эта», а просто Гофмана. Аббревиатура такая. Там же большими буквами написано, с точкой после каждой?

— Нет, хозяин, написано так, как я прочитала.

— Ну, значит, потом слетай к Кеше и дай ему этой газетой по башке. Пускай поорёт на своих подчинённых. А то вроде за культуру топят, а у самих, эта, Гофман. Чего там ещё?

— По непроверенным данным в подвале академии на Пятницкой поселились гомункулы.

— Господи…

— Некроманты в коллаборации с преподавателем магии мельчайших частиц Александром Николаевичем Соровским научились создавать жизнь и уже практически готовы встать вровень с Господом Богом.

— Автор — Кеша…

— Верно, хозяин.

— За это ему тоже по башке дай. Ему очень полезно, профилактическая процедура такая.

— Дам по башке газетой два раза.

— Лучше возьми две газеты. Одна после первого удара сомнётся, переломится и второй выйдет мягче. А второй должен быть жёстче. Можешь вообще со второго сразу начать, а первый напоследок оставить. Да, так будет лучше.

— Поняла, хозяин, сделаю.

— Ещё что-то интересное?

— Открытое в Москве в прошлом году издательство Афанасием Черёмуховым… Ох, хозяин, я, пожалуй, трижды ему по голове дам, тут невозможное что-то.

— Тут уже можно и ладошкой. Только чтоб жив остался. И без травм.

— Стукну ладошкой с ласкою.

— Смотри, чтобы он не расценил это как проявление влюблённости.

— Ох… Я постараюсь.

— А то не хватало нам тут ещё Кеши с миллионом алых роз каждое утро… Ну так чего там, Черёмухов?

— Продолжаю своими словами. Афанасий Черёмухов открыл в Москве издательство, в котором начал печатать пошлую и низкопробную литературу прозападного толка. В этом году она добралась и до белодолского книжного рынка.

— Каков подлец.

— Жители Белодолска имеют возможность ознакомиться с широким ассортиментом бульварной литературы. В наличии имеются аморальные фантастические романы, рассчитанные на мужскую аудиторию, а также вульгарные женские книжонки, эксплуатирующие чувство безответственной романтики и…

— Безобразие! Это ж гниль в самое сердце Родины просочилась… Да я… Да у меня слов нет! Ладно мужчины, но он ведь на святое покусился, на наших прелестных высоконравственных женщин! Этих несчастных морально разлагает! Диль, мы должны что-то предпринять.

— Убить его?

— Я же тебе говорил: убивать нельзя, это не по буддистским правилам.

— А мы буддисты?

— Ну, такие себе. Китайские, но всё-таки. Значит, вот как мы поступим, план действий. Все эти книги, призванные оболванивать и растлевать несчастных женщин, предоставь мне сегодня же, по одному экземпляру каждой. Вопрос требуется внимательно изучить, прежде чем предпринимать какие-либо действия.

— Будет исполнено! Прикажешь взять денег, или книги следует украсть?

— Вот, Диль, почему чуть чего, так ты сразу рвёшься либо воровать, либо убивать? Добрее надо быть.

— Постараюсь быть добрее, хозяин. Просто если я эти книги куплю, то получится, что я оказала материальную помощь человеку, деятельность которого направлена на подрыв моральных устоев Российской Империи.

— Серьёзную дилемму ты мне загадала, Диль. Не зря я тебя Дилеммой Эдуардовной обозвал. Значит, так поступим. Дуй к Фадею Фадеевичу, он на нашей стороне. Там можешь хоть на шесте танцевать, но пусть он выписывает ордер, или что там. В общем, осуществишь контрольную закупку. Я выступаю приглашённым экспертом. Финансирование за счёт государства. Так что в случае чего мы будем не при делах. Как план?

— План — огонь. Не подкопаешься.

— Исполняй. И, Диль!

— Да, хозяин?

— Ты, это… Завязывай с наркотиками.

— Но мне нравилось…

— Я понимаю тебя всецело. Эта игра кажется весёлой и ни к чему не обязывающей, однако ты глазом моргнуть не успеешь, как наркотики станут твоей жизнью, в ней не останется места ни для чего другого. Вспомни, какой ты была совсем недавно. Ты занималась футболом, у тебя были амбиции, была цель победить аргентинскую сборную на чемпионате мира, в твоих глазах горел огонь юности. А теперь?.. Наркотики изменили тебя. Ты стала угрюмой, циничной. Спокойно рассуждаешь о воровстве и убийствах, и вот уже сейчас идёшь на сделку с прокуратурой… Я беспокоюсь за тебя, Диль. Ты — одно из самых близких мне существ в этом мире.

— Я… поняла, хозяин. Больше не буду смывать наркотики в канализацию.

— И вернись к футболу. Не надо бояться, я уверен, тебя примут. Ты пройдёшь программу двенадцати шагов… После такого перерыва, конечно, будет сложно восстановиться. Сколько ты уже не прикасалась к мячу?

— Почти двадцать четыре часа.

— Ужас. Но я уверен, ты справишься.

— Спасибо, хозяин. На самом деле футбол мне нравится гораздо больше наркотиков. Спасибо, что напомнил об этом.

— Позволь, я тебя обниму.

— Тебе не нужно спрашивать позволения, ты можешь делать со мной всё, что захочешь.

— Я так горжусь тобой, Будильник. Ну, ступай, принеси мне непотребной литературы.

Диль исчезла. А в столовую прокрался доктор.

— Доброго утра, Александр Николаевич.

— Истинно.

— Имел неосторожность слышать кусочек вашего диалога.

— Экий вы проказник.

— Не хотел слушать, а всё ж таки услышал… С кем вы разговаривали, Александр Николаевич?

— С Диль, моим фамильяром.

— Хм… А эта Диль — она сейчас здесь, вместе с нами, в этой столовой?

Долго-долго я смотрел на доктора и в глазах его видел, что отпуск мой может затянуться до безобразия. Может быть, меня даже пошлют в санаторий.

— Нет.

— Очень хорошо. А когда и при каких обстоятельствах она появляется?

— Когда я позову. Или окажусь в опасности. Ну, или просто ей взбредёт появиться, и это не будет нарушением приказа.

— Хм-хм. Очень, очень интересно. А можете позвать её прямо сейчас?

— Вообще могу, но без крайней нужды не стану. Я её, видите ли, отправил приказание исполнять, отвлекать не хочу, дело архиважное.

— Ах вот как… Понимаю, конечно же…

— Да чтоб вас вспучило, доктор! Вот вся ваша психиатрия на таком отвратном фундаменте построена. Смотрите на человека, будто на психа, и общаетесь с ним, как с ненормальным. Оно, думаете, приятно хоть кому-то? Думаете, к вам при таком общении доверие будет? С сумасшедшими надо разговаривать на их языке. Вот, погодите.

Я сходил в гостиную, где взял с журнального столика один из предыдущих выпусков «Лезвия слова», показал некультурному доктору передовицу.

— Узрите.

— Читаю. «Александр Николаевич Соровский и его фамильяр (случай небывалый в истории!) удостоились государственной награды…» Очень, очень интересный материал, Александр Николаевич. А напомните мне, пожалуйста, газету эту вы же сами и организовали?

— Ой, всё, доктор. Вы мне досаждаете. Сходите поиграйте во что-нибудь, а я буду предаваться отпуску.

— И то верно, и то правильно. Отдых, молодой человек, отдых! Ваше поколение совершенно не умеет отдыхать.

Умник, блин. Прекрасно наше поколение умеет отдыхать! Когда условия есть. А когда вместо условий всякие нудные доктора по дому ползают и гундят — где ж тут расслабишься.

Я взял под мышку аквариум с Прощелыгиным и поднялся на второй этаж.

Второй этаж в нашем с Танькой доме был попросторнее, чем у Фёдора Игнатьевича, он символизировал наши наполеоновские планы не совсем понятного толка. Здесь на текущий момент имелись: спальня хозяйская, комната гостевая, кабинет, небольшая библиотека, комната, которую планировалось присоединить к первой и сделать большую библиотеку, совсем маленькая комнатка, в которой мог обитать кто-то из прислуги, а также приличных размеров кладовка. В этой кладовке я ещё осенью поставил стул, а над ним приспособил верёвочную петлю. Разумеется, установил авторское освещение, наладив его таким образом, чтобы как только открывалась дверь, загорался свет над стулом.

Пока, увы, инсталляция стояла безо всякого толка, но я не терял надежды, что однажды кто-то случайно увидит и напугается.

Обойдя свои владения, я пришёл к выводу, что комната, которую планировалось соединить с библиотекой, пожалуй, лучше всего подойдёт в качестве детской. Просторная, сторона солнечная. Когда ребёнок вырастет, сможет вполне переоборудовать себе комнату под подростковую берлогу, навешать на стены плакатов рок-групп… Кто знает, может, к тому времени появятся рок-группы.

Кивнув, я поставил аквариум на подоконник, сам сел на пол и настроил Прощелыгину воздушный канал для общения.

— Акакий, как слышно? Ответьте!

— К чему этот нелепый вопрос, вы ведь знаете, что я вас слышу.

— Как быть уверенным, вдруг вы скончались от внезапного разлития желчи…

— Ваше чувство юмора, как я посмотрю, штурмует новые высоты.

— Вы себе даже не представляете, господин Прощелыгин, какое это удовольствие — временами поговорить с человеком, знающим толк в сарказме, цинизме и пассивной агрессии.

— Не пересказать словами, как же я рад, что оказался вам полезен.

— Да, вот так. Продолжайте, умоляю!

— У меня нет желания с вами разговаривать.

— А с доктором?

— Вы очень приятный собеседник, Александр Николаевич. Как прошёл ваш… ночь?

— Вот и мне он не нравится. Уже сомневаюсь в собственной нормальности.

— О, вы заметили⁈ Как хорошо, что не я поднял эту тему! Но теперь, полагаю, мне можно высказаться. Этот треклятый эскулап, презренный и отвратительный любому мыслящему человеку, сущий шарлатан, вот что я вам скажу! С его точки зрения, любой человек душевно болен и требует лечения. А любую обращённую к нему фразу он расценивает как материал для постановки диагноза. Он не имеет ни малейшего намерения делать из больного человека — здорового. Он хочет лишь лечить… Вечно. Ради самого процесса. Я бы плюнул ему в лицо… Собственно, я и плюнул, но, с учётом моего нынешнего состояния, недоплюнул. И что бы вы думали он сделал?

— Записал в блокнот, что вы в него плевались?

— Именно так и поступил. Сволочь.

— Какой ужас, Акакий. Надо что-то делать.

— Что можем сделать мы, двое его пациентов?

— Мы можем сбежать, прихватить проститутку и покататься на кораблике.

— А потом?

— А потом меня задушит странный молчаливый индеец.

— Мне нравится ваш план. Я готов. Если потребуется указать хороших проституток — я в вашем полнейшем распоряжении. Есть одно место… Сам ни разу не пользовался, ибо не имел на то средств, но иногда смотрел издалека. Очень красивые. Что же до корабликов, то тут не разбираюсь. Я бы посоветовал обратиться к Леониду, но — ох, простите! — он же вас предал и, в числе прочих, сам передал в лапы этому коновалу.

— Не будем о грустном. У нас всё-таки, смею надеяться, остались союзники.

— Как вы наивны, Александр Николаевич. С какими по-детски чистыми глазами вы смотрите в лицо жизни.

В этот момент в оконное стекло врезался кусок сырого мяса и, оставив кровавый след, медленно стёк вниз.

— Прошу прощения, господин Прощелыгин, кажется, ко мне пришли какие-то демонстранты.

Я отключил Акакию звук, встал и осторожно посмотрел вниз, во внутренний дворик нашего дома. Демонстрантов там не обнаружил, но компания стояла прелюбопытнейшая. Пришлось открыть окно, высунуться, невзирая на холод, и спросить:

— Простите, что?

— Это вы простите, Александр Николаевич! — громким шёпотом отозвалась Кунгурцева. — Мы не знали, как привлечь ваше внимание!

— А снег — для слабаков?

— Снег нынче рассыпчатый, совершенно не желал слипаться. Мы долго думали, выбирая нечто такое, что звучно и зрелищно стукнет, однако не разобьёт стекла.

— Заходите в дом. Я вас с отличным доктором познакомлю, пообщаетесь с огромным удовольствием.

— Нет-нет, Александр Николаевич! Мы — ваша тайная команда поддержки! Мы буквально на минуточку, засвидетельствовать, что вы не один!

Тайная команда поддержки состояла из Кунгурцевой, Стефании и Бори Муратова. Последние двое, держась за руки, яростно кивали.

— Спасибо, друзья… Очень тронут.

— Мы были против этого кошмарного решения, и мы боремся!

— Признателен…

— Академия без вас совсем не та!

— Тоже скучаю…

— Держитесь!

— Обязуюсь!

— Если что-то понадобится, пошлите Диль к кому угодно из нас!

Тут я услышал, как позвонили в дверь, и поторопился попрощаться. Закрыл испачканное окно. Не забыть приказать Диль его помыть… А то Танька увидит — вопросов не оберёшься. Что тут ответишь…

За дверью оказался Фадей Фадеевич Жидкий.

— Послушайте, Александр Николаевич, я, конечно, всё подписал и устроил, но захотел удостовериться лично. Вы это всё серьёзно?

— Абсолютно серьёзно! Болит, вы знаете, душа за судьбы Родины.

— Хм… Ну, что ж… Ну, ладно.

— Вы как будто бы чем-то расстроены?

— Да, не принимайте на свой счёт. Нынешней ночью три облавы было на наркопритоны. И что вы думаете? Никаких наркотиков. И сами владельцы выглядят изумлёнными до крайности. Складывается впечатление, что на этом поле появился новый игрок, обладающий магическими способностями.

— Какой ужас.

— Вот и я… Перевариваю. Может быть, чаю?

— Ну, если вы приглашаете — заходите, конечно. Сейчас организуем.

— Хозяин, вот книги, я всё купила!

— Спасибо, Диль, положи в гостиной на стол и организуй нам с Фадеем Фадеевичем чайку.

Пока Диль готовила чай, я взял из стопки на столе первую книгу. Нахмурился. Книга называлась «Академия проклятий», автором значилась Елена Солнечная. Дальше — «Магическая практика», «Тёмный феникс»…

— Чай, пожалуйста.

Я не отреагировал. Взял очередную книгу, открыл первую страницу, пробежал взглядом…

— Нет, ну, это уже, знаете… Этакого даже я себе не позволял! Какова наглость! А тупость… Диль!

— Да, хозяин?

— Срочно веди сюда господина Жидкого!

— Я уже здесь, Александр Николаевич.

— Ох, простите, я от шока о вас забыл совсем. Фадей Фадеевич, как вы смотрите на то, чтобы раскрыть аферу межмирового масштаба и утереть нос столичным работникам правопорядка?

Фадей Фадеевич отставил чашку и выпрямил спину.

— Всегда! — сказал он с патриотическим огнём в глазах.