Господин учитель IV. Синдром героя

Глава 28 Трубы Феофана

Вообще, если задуматься, то максимальные таланты Диль проявила на ниве доставки мне людей. Она даже практически не пользовалась своими имбовыми фамильярскими способностями для этого. Кешу взяла на романтическую жалость, Акакия поймала на развращённости мышления. Черёмухов же, как и любой прохиндей, добившийся успеха весьма скользким путём, легко клевал на возможность упрочить своё положение в обществе коллаборацией с человеком года по версии «Лезвия слова».

Диль отыскала издательство, публикующее сомнительную литературку, вышла на того, кто за всем этим стоит, заполучила его адрес, чинно-благородно записалась на приём у секретаря (да, Черёмухов нанял секретаря), дождалась назначенного срока, там представилась и рассказала, что Александр Николаевич Соровский выражают интерес к сотрудничеству.

Разумеется, Черёмухов ещё говорил какие-то слова, создавал иллюзию, будто ему особо и не надо, но он готов пойти на одолжение. Однако итог говорил сам за себя: уже на следующий день он вместе с Диль ехал на поезде Москва — Белодолск.

Можно упомянуть — исключительно ради связности повествования — что на вокзале они встретили императорскую делегацию, как раз прибывшую в Москву из Белодолска. Для Его Величества выстроили драпированный коридор, вдоль которого расставили вооружённый караул — чтобы никто не лапсердачил.

Фамильяр Его Величества, Елизавета Касторовна, стояла снаружи коридора и, почуяв знакомую энергетику, обернулась. Она встретилась взглядом с Диль. Произошло мгновенное узнавание, и Елизавета Касторовна приблизилась.

Поскольку она была медийной личностью, совмещающей функции первого помощника, пресс-секретаря, телохранителя и глашатая воли императора, её знали все в столице. Разумеется, Черёмухов сразу понял, кто к ним подошёл, запаниковал и поклонился. Но Елизавета Касторовна не отреагировала: Черёмухов был ей неинтересен.

— Что вы здесь делаете, Дилемма Эдуардовна?

— Выполняю поручение Александра Николаевича. — Диль мужественно старалась говорить так, чтобы сказанное только подтверждало то, что она втюхала Черёмухову, и никак не контрастировало с правдой. Врать монаршьей фамильярке не хотелось совершенно. Поскольку за фамильяра отвечает хозяин, это бы, по сути, означало, что я наврал императору. Такая себе строчка в резюме.

— Каково же было его поручение?

— Он желал, чтобы я доставила в Белодолск Афанасия Леопольдовича, книгоиздателя.

Тут, наконец, Елизавета Касторовна заметила, что Диль отчаянно моргает ей азбукой Морзе просьбы отвалить и не палить контору.

— Поняла, — кивнула Елизавета Касторовна. — Видимо, это как-то связано с тем подвигом, о котором он упоминал. Не буду мешать. Счастливого пути, Дилемма Эдуардовна.

В результате этого диалога у Черёмухова исчезли последние сомнения в том, что он ступил на красную ковровую дорожку, которая поведёт его непосредственно к величию и, может, даже первому в истории России дворянскому титулу, пожалованному человеку, не обладающему магическими способностями. Ещё одно положительное следствие: кассир, видевший эту сцену, тоже сделал некие свои выводы и отказался брать деньги с Диль и Черёмухова. Так они и поехали в бизнес-классе, на халяву. Сдачу мне Диль, правда, не дала, и я не настаивал. Пусть себе, заслужила.

А сейчас гости мои уселись. Пожилой мужчина — на диван, а молодой и цветущий Черёмухов — на стул перед моим столом. Слова о пробитом дне его нисколечко не зацепили, он улыбался от уха до уха. Взглядом скользнул по стопке книжек на моём столе. Все книжки вышли в его издательстве.

— Вижу, вы серьёзно подготовились!

Я пришёл к выводу, что собеседник не семи пядей во лбу. Открытого дебюта он не понял, гамбита не принял. Значит, можно пока поиграть в закрытую вариацию.

— С огромным любопытством прочитал все ваши книги, Афанасий Леопольдович.

— Ну, не все, как я погляжу, не все. Это вот, я бы сказал, скорее на женский сегмент читающей аудитории рассчитано, тогда как есть у меня и иного толка литературка, вы, возможно, не натыкались…

— Что вы говорите!

— Да-да. Видите ли, в чём заключается моя стратегия: сеть.

— Сеть?

— Именно. Сетевая литература. Вместо того, чтобы сидеть на одном месте с удочкой, мы раскидываем сеть и идём против течения. Вся рыба попадается к нам! Мужчины, женщины разных возрастов. В перспективе и дети.

— И детей не пожалеем?

— Чего ради их жалеть! Пускай страдают наравне со взрослыми, это же жизнь. К примеру, есть у меня один перспективный автор, изумительнейшую затею выдумал. Вообразите: мальчик.

— Оригинально.

— Мальчик, который чудом пережил атаку злого волшебника.

— Бедолага.

— Родители погибли, ребёнок растёт в семье мещанишек прескверного характера, но зажиточных. И вдруг, когда ему исполняется одиннадцать, он узнаёт, что есть магическая академия…

— А до одиннадцати лет он, простите, в подвале жил?

— В каморке, под лестницей, а с чем связан вопрос?

— Ну, то, что в мире есть магические академии, в общем-то, секретом не является. Вы сейчас, к примеру, в одной такой сидите.

— А. Вижу, к чему вы клоните, Александр Николаевич. Так вот — нет! Всё учтено, всё посчитано. Видите ли, дело происходит в ином мире, в котором магия держится в секрете. Но есть ещё и другой мир, мир волшебников…

— Не многовато ли миров для детской книжки?

— Вот вы говорите ровно так, как двенадцать редакторов, к которым я приходил. Все отказали! И с остальными моими книгами — тоже. В связи с чем я и решился, взяв ссуду, открыть собственное издательство. Что ж, вот они, мои отверженные. — Черёмухов погладил стопку книжек на моём столе. — Ну а уж когда мальчика-волшебника напечатаю — я вас уверяю, мир вздрогнет! Все дети будут мечтать стать волшебниками.

— Грустно-то как…

— И ничего не грустно! Это ведь сказка. Даже настоящие маги отнесутся с любопытством, я вас уверяю, потому как совершенно иного толка магия описана. Элементарное: летают на мётлах! Вообразите? Можете вы такое?

— Можем и без мётел, если сильно надо…

— Вот! А на мётлах — не умеете.

— Кгхм… Ну, ладно, пусть так.

В дверь стукнули, просунулась Диль.

— Александр Николаевич?

— Да-да, проси.

Вошёл Жидкий. Диль закрыла за ним дверь и подпёрла её спиной, равнодушно следя за происходящим.

— Дилемма Эдуардовна, вы можете быть свободны, отправляйтесь на тренировку. Если будет нужно, я вас позову.

Диль ушла. Фадей Фадеевич с каменным выражением лица приблизился к столу. Черёмухов подскочил, я встал степенно. Обменялся рукопожатиями с Жидким. Представил его своему гостю. Они тоже пожали руки друг другу.

— Тоже интересуетесь книгоизданием? — улыбался во все тридцать два совершенно расплавившийся Черёмухов.

— Весьма, — был краток Жидкий. — Присяду?

— Разумеется.

Сели. Черёмухов откашлялся.

— Итак, на чём это я?.. Ах, да. Мальчик-волшебник. Для того, чтобы подчеркнуть его иномирность, все имена будут английскими. Главного героя назову Гарри Поттером.

— Оригинальная задумка.

— Ох, видели бы вы, какой оригинальный мир! Автоматический транспорт, вообще невероятно развитые технологии… Уверяю, эта история будет иметь невероятный успех и переживёт нас с вами! Для более старшего возраста и для девушек у меня также есть идейка. Вообразите: девушка знакомится с вампиром, и между ними вспыхивают чувства!

Заткнуть Черёмухова уже не представлялось никакой возможности. Он разливался соловьём о своих наполеоновских планах по захвату интеллектуальной власти над миром. Он фонтанировал хорошо известными мне сюжетами, сыпал названиями, сулил золотые горы.

— Почему серого? — спросил Жидкий, подловив момент, когда Черёмухов вынужден был вдохнуть.

— Что, простите?

— Я об этой книге, в которой студентка предаётся извращённому блуду с богатым мещанином. Почему «Пятьдесят оттенков серого»?

— Ах, вот вы о чём. Это ровным счётом ничего не значит. Название должно быть странным, привлекать внимание, только и всего.

— Опять же не понимаю. Серость традиционно ассоциируется со скукой и безынтересностью. Как же пятьдесят её оттенков привлекут внимание?

— Господин Жидкий, вы думаете совершенно не о том. Новизна и смелость содержания книги обеспечат ей продажи.

— Почему бы тогда не назвать её «Трубы Феофана»?

— При чём здесь трубы?

— А при чём здесь оттенки?

— Прошу прощения… О каком Феофане речь? В сюжете нет ровно никакого Феофана!

— А что-то серое в сюжете есть?

— Послушайте, господин Жидкий, всё-таки, как творец, имею я право на некоторое мнение? Имею! А как продавец, издатель, я уверяю: название сработает!

Я, подперев щеку рукой, с рассеянной улыбкой слушал, как яростно Черёмухов защищает обосравшегося с адаптацией названия переводчика из моего мира. Улучив момент, вставил рацпредложение:

— А может, главного героя Сергеем назвать?

— Для чего? — уставились на меня уже оба любителя литературы.

— Ну как… Тогда «Серого» в названии можно будет писать с большой буквы, этак в простонародье принято Сергеев сокращать. И смысл появится. Ну или вовсе оригинально: пусть по фамилии Серов будет. Тогда на обложке написать: «Пятьдесят оттенков Серова». И сразу привлечёт внимание какбудтошней ошибкой. Радетели чистоты языка будут в ярости хватать книгу, чтобы обругать её в кругу своих знакомых, а уже прочитав, будут осознавать своё скоропалительное скудоумие.

— Главного героя зовут Грей — и точка! Я не собираюсь переписывать этакую пропасть текста ради какой-то незначительной связи с названием.

Беда без автозамены, конечно. Понимаю.

— Так перейдём к наиболее интересной части беседы, — перехватил инициативу Жидкий. — Вы, я так понял, все эти книги сами пишете?

Черёмухов, только что вложивший всего себя в вопль, вынужден был немного подышать и обдумать дальнейшие линии. Разведчик из него был весьма посредственный, проговорился он уже неоднократно и сам, похоже, это понимал. Наконец, решился:

— Да, господа. Да. Я, видите ли, конечно, понимаю кое-что в продажах, жизнь заставила, но в действительности в душе я — художник. Ощущаю, как хлещет через меня непрестанно огромный поток. Слова, образы… Все эти истории — они, знаете, приходят ко мне готовыми. Я будто проводник чего-то, что находится за пределами меня. Общался с разными литераторами в Москве и не нашёл понимания. Они, знаете ли, пишут планы, потом нещадно редактируют написанный текст… И что в итоге? Кто их читает? Жалкая горстка высоколобых снобов! За меня голосует рублём народ! Моя философия заключается в том, что книга — она как древнее ископаемое. Нужно вооружиться весьма деликатными инструментами, чтобы его извлечь, не повредив.

— Мать моя женщина…

— Что, простите, Александр Николаевич?

— Да это я так, о своём. Что ж, а как вы видите мою роль в вашей стратегии? Я тоже буду писать книги?

— Вообще-то, я думал, что вы откроете филиал моего издательства здесь, в Белодолске. Возьмёте, так сказать, на себя Сибирь. То, что сейчас приехало, насколько я предполагаю, уже раскуплено. Мои скромные возможности весь спрос удовлетворить не в состоянии. Что же до писательства… Ну, давайте откровенно, Александр Николаевич, даже не знаю. Ну что бы вы могли написать? Если у вас уже есть какие-нибудь наброски, я мог бы на них взглянуть, конечно. Однако это ведь не просто вдохновение, это работа, это, с позволения сказать, пахота. Не каждому дано, не все выдержат. Я пишу по книге в неделю, и это даже мало. Сейчас нужно ковать железо, пока горячо!

— У меня секретарша очень быстро печатает, я думаю, справлюсь. Буду ей диктовать. Есть у меня и идеи. Вот, к примеру: нищий студент пошёл и зарубил топором старуху ради денег.

— Вы знаете, а может получиться! Это вот тоже — очень и очень даже хорошо, знаете ли! А дальше? Дальше что?

— О, дальше — думаю познакомить его с проституткой. Она, знаете, такая — падшая женщина, разумеется, но в то же время юная и в душе невинная, а уж красивая — спасу нет.

— Блеск! Мне нравится ход ваших мыслей, Александр Николаевич. Возможно, не в таких масштабах, как я, но некоторые вещи вполне можно опубликовать. Вы, мне кажется, уловили самую суть: кровь и нагота! Вот чем мы привлекаем взрослую аудиторию. А вы, Фадей Фадеевич, прошу прощения? Тоже пишете?

— Я? Нет, увы, не дал Бог таланта. Я прокурор.

— К-как — прокурор? Зачем прокурор?

— Александр Николаевич во всей этой истории выступил экспертом, и вот у меня при себе — его экспертное заключение. Согласно которому все ваши книги — сто процентов из случайной выборки — оказались, во-первых, плагиатом, а во-вторых, дословной перепечаткой материалов, произведённых носителями знаний, моралей и ценностей иного мира. Материалов, распространение которых категорически запрещено. И что же теперь у нас тут вырисовывается? А следующая картина. Если вам каким-то невероятным образом удастся доказать, что вы попросту случайно нашли в лесу сундук с этими книгами и, не зная о запрете, позволили себе присвоить результаты чужого интеллектуального труда, то отделаетесь штрафом. Все ваши заработки будут отчуждены в государственную казну, за неимением возможности передать их законному правообладателю. Если же — что всего вероятнее — будет доказан умысел, то это изгнание из страны. Мы вас благоразумно в Белодолск вывезли, чтобы вы у себя, в Москве, ничего предпринять не успели, никаких приказов отдать. Там сейчас всё ваше имущество досмотрят — и…

Невоспитанный Черёмухов не стал слушать, что «и». Он вскочил, опрокинул стул и бросился к двери. Видимо, ему вспомнился какой-то эпизод из трогательной истории о мальчике-волшебнике. Он попытался пробежать дверь насквозь, но всего лишь с грохотом в неё врезался и рухнул без чувств на пол.

Дверь тут же открылась, просунулась голова Фёдора Игнатьевича. Он посмотрел на лежащего на полу человека, на меня, на Фадея Фадеевича, кивнул и, сказав: «Позже зайду», удалился.

— Жаль добряка, — заметил я.

— Вот только не надо, Александр Николаевич! — тут же взвился Жидкий.

— Отчего же вы столь враждебно на меня реагируете?

— Да потому что вы опять начнёте!

— Что?

— Эта ваша неуместная жалость. Раз-два, и господин Черёмухов у вас становится на путь исправления, вы ему даёте задание писать правильные книги, он оседает в Белодолске, который вскоре становится литературной столицей Российской империи… Чёрт, а почему мне это не нравится? Будьте вы прокляты, Александр Николаевич, в самом деле! Но пока я этого типсуса арестую, хоть немного он у меня посидит.

— Считаю, не вредно. После с ним побеседуем. Может, он вообще не расположен исправляться.

И тут послышались аплодисменты. Мы с Жидким одновременно повернулись к дивану, на котором всё это время незаметно сидел визитёр номер два. Но теперь он решил привлечь к себе внимание и сказал:

— Браво, господа. Браво.

— А вы, простите, по какому вопросу?

— Я-то? А я, видимо, тоже должен быть арестован. Когда-то давно, перед тем как отправиться на каторжные работы, я получил предписание в Белодолск не возвращаться. И много десятилетий соблюдал закон. Меня тут быть не должно, господа, и, если вы так решите, то — готов ответить по всей строгости закона.

Мы переглянулись, ничего не понимая.

— Так если вам запрещено — зачем же вы приехали? — спросил я.

— Повидаться с вами, Александр Николаевич. И с кем-нибудь, представляющим закон. Кто же знал, что мне сразу так повезёт…

— Кто вы такой, в конце-то концов? — буркнул Жидкий.

— Вопрос уместный, представлюсь. Гнедков, Константин Евлампиевич.

Господин замер так, будто имя его должно было произвести некий эффект. Жидкий пожал плечами. Видимо, во всероссийских списках разыскиваемых преступников такой фамилии не было.

А у меня внезапно щёлкнуло.

— Постойте… Гнедков?

— Да, Александр Николаевич.

— Ментальный маг?

— Вы попали в точку.

— Тот самый, который дрался на дуэли со Старцевым⁈

— Чувствую себя знаменитостью. Приятное ощущение. Да, тот самый. Всецело к вашим услугам!