Господин учитель IV. Синдром героя

Глава 9 Как ощущается седина

Второй в моей насыщенной жизни спиритический сеанс был практически идентичен первому, за тем лишь исключением, что среди нас присутствовал магически не одарённый человек, и всё происходящее было для него самым настоящим чудом. Однако Порфирий Петрович был взрослым мужчиной, прошедшим Крым и Рим, посему вёл себя приличествующим образом, и только потом, когда всё завершилось, задал мне некоторое количество вопросов.

— А почему обязательно духу в кого-то вселяться?

— Специалисты бы вам лучше ответили… Дух — это ведь энергия, у него иных ресурсов нет. Исчерпает — пропадёт. А откуда, спрашивается, он берёт энергию?

— Собственную имеет, я полагал…

— Ну уж… Живые могут возобновлять энергетические ресурсы, а после смерти дух такой возможности лишён. И придя на зов, потребляет энергию призывающих. Я, собственно, в терминах уже путаюсь. Дух — это даже не энергия, а какая-то крупица, несущая в себе как бы слепок личности человека. Когда призыв состоится, он обретает энергию и может общаться, исчерпав же энергию, вновь возвращается к исходному состоянию. В теле человека у него всё нужное для взаимодействия с призывателями имеется, а без тела… Ну вот, к примеру, как он будет говорить, самое простое?

— Доводилось… Знаете, всякие истории — прыгающие столы, иное… Доска какая-то с буквами.

— Вообразите, сколько чистой энергии нужно, чтобы заставить прыгать стол. Приличное количество. Этак пока он прыганьями всё необходимое скажет, десять спиритуалистов пластом лягут. Да и стёклышко по доске двигать — тоже не фунт изюма, знаете ли.

— Но ведь психокинетики…

— Порфирий Петрович, психокинетики — это совершенно иное. Я, право, затрудняюсь… Чтобы двигать своей энергией предметы, надо именно что быть психокинетиком. В противном случае чушь получается. Зачем вам в эти дебри?

— Да, собственно, ни за чем, — вздохнул Порфирий Петрович. — Я просто до сих пор под впечатлением.

Мы стояли с ним в фойе первого этажа. Было поздненько, академия опустела, я планировал пойти домой и за ночь переварить услышанное, чтобы к утру заиметь план конкретных действий. Но Дмитриев меня смущал.

— Чаю? — предложил я наудачу.

Он резко кивнул.

— Да. Был бы благодарен.

Дух, как потом высказался господин Нестеров, пришёл как по маслу. Родная кровь, участвующая в ритуале, тому немало поспособствовала. Стефания дёрнулась, но не так резко, как раньше. Наверное, сказывался опыт.

Она открыла глаза, кряхтя по-стариковски, села и уставилась на меня — я находился напротив неё. Потом повернула голову, окинула взглядом остальных и задержалась на Дмитриеве.

— А, щенок, — усмехнулась Стефания. — Что, соскучился по папке-то? Пока жив был — говорить не хотел, а тут — надо же, прибежал.

— Говорить с тобой я и сейчас не хочу, — ответил слегка побледневший Дмитриев. — А приходится. Ты в академии когда ремонт делал, там в одном кабинете часть отделили и заложили кирпичом с гробом внутри. Кто это сделал, зачем, по чьему приказу?

Дух, призванный опытным специалистом, а не дилетантом с доской Уиджи, не может ни отказаться отвечать, ни солгать. Но вот юлить и изворачиваться — это сколько угодно. Чем Пётр Дмитриевич и занялся с чувством, толком и расстановкой.

— Сразу о делах… Нет бы рассказать папке, как жизнь сложилась.

— Тебя моя жизнь никогда не интересовала.

— Ну конечно, вот во всём отец виноват!

— Ты меня из дома выгнал!

— Ничего я тебя не выгонял!

— Правильно. Избивал только чуть не до смерти.

— А мужиком надо было быть! Терпеть или в ответ вдарить. А ты — хлюзда. Хлюздой был, хлюздой и остался.

Я видел, что у Порфирия, прямо скажем, бомбит, и он вот-вот сорвётся. Потому решил вмешаться:

— Мне кажется, вы не правы, уважаемый. Зачем все эти мелочные, суетные противостояния, когда можно просто дождаться, пока злодей издохнет своим ходом, а потом призвать его дух и поглумиться. К слову сказать, на следующей неделе мы с некромантами ещё и над телом вашим поизгаляемся вдосталь.

Стефания посмотрела на меня огромными глазами, полными возмущения.

— Ты! — воскликнул её устами дух. — Как у тебя язык поворачивается святотатствовать?

— Мой язык ещё и не такое может, спасибо, что оценили. А вот с термином не согласен. Святотатство — это когда над святым глумятся. Вы же отнюдь не вели жизнь святого, да и не относился никто к вам с благоговением. Посему бросайте ваньку валять, отвечайте лучше на вопрос, иначе сеанс завершится сию же секунду, и катитесь, откуда явились.

По лицу Стефании пробежала тень испуга. Всё как инструктировал Нестеров: на что угодно готовы духи, чтобы остаться подольше. Но больше трёх минут их держать нельзя.

— Чего вам надо? — буркнул дух.

— Вопрос вы слышали. Участвовали в афере с гробом?

— Знать никаких гробов не ведаю. Часть кабинеты заложили, это было.

— Зачем?

— Да поди вас, барей, распознай, зачем! Сказали сделать — мы и сделали.

— Кто сказал?

— Да пёс его знает. Подошёл, денег пообещал, если тихонько для него работку провернём одну. За деньги-то чего не поработать. Не через Аляльева деньги, а в карман сразу. Исполнили в лучшем виде.

— Не понял… Вы, получается, там просто пустое место замуровали?

— Так и было. Почитай треть кабинеты оттяпали. Дверку предлагали сделать — ничего, говорит, не надо, заложите кирпичёй и баста.

— А потом?

— Денег дал и отпустил с богом. Наказал никому не рассказывать.

— Выглядел он как? Высокий, с е… Кгхм… со странностью?

— Да-да, долговязый такой парняга, только без странностей. Не считая что кабинету уменьшить приказал

Видимо, дуэль позже случилась. Ну, ладно.

— И он туда ничего не клал?

— Ничего не делал, вовсе не присутствовал. Только пришёл посмотреть, когда закончили, кивнул, рассчитался и ушёл. Как будто всё равно ему было.

Я молчал, время тикало. Расследование, судя по всему, зашло в тупик. С одной стороны, все ответы получены, а с другой, что толку с тех ответов? К пониманию ситуации они нас ни на йоту не приблизили. Откуда гроб-то взялся?

— Господа, нам пора заканчивать, — напомнил Нестеров.

— А ты не лезь, щенок, когда взрослые люди разговаривают! — рявкнула на него «Стефания».

Нестеров покраснел от злости, но сдержался. Что проку препираться с духом.

И тут вдруг Порфирий Петрович спросил:

— А кирпичи откуда взяли?

— Ась?

— Кирпичи! Вы же там не строительством занимались. Академия вовсе каменная. Чтобы кирпичи положить, надо эти кирпичи для начала откуда-то взять.

— А, ну да. Этот же кирпичи и предоставил. Ночью подвезли, мы же и разгружали.

— Время! — проскрежетал Нестеров.

— Кирпичи-то диковинные были. По одной стороне всякие странные символы.

— На счёт три размыкаем руки, раз!

— Особо оговаривал, чтоб символами — внутрь.

— Два!

— Чудны́е кирпичи, как будто старинные…

— Три!

И Нестеров резко высвободил обе руки. Стефания брякнулась без чувств на стол. Боря кинулся к ней творить заботу. Порфирий Петрович рукавом вытер пот со лба и сказал:

— Ф-ф-фух…

Вернувшись, наконец, домой, я обнаружил там в самом разгаре миниатюрный девичник. А именно: Татьяна с Дариной сидели в гостиной в пижамах и делали из цветной бумаги гирлянду.

— Неужели я настолько задержался, что завтра уже Новый год?

— Нет, — мрачно ответила Татьяна. — На уроке рукоделия Дарине поставили двойку и велели переделать, потому как неаккуратно. Другие вовсе абы как налепили, получили пятёрки, а Дарина правда старалась, и — двойка. Вот, переделываем.

— Здравствуй, дядя Саша, — грустно сказала Даринка.

— Привет-привет. Дамы, вы занимаетесь подлинной ерундой. Пытаетесь переиграть зло на его поле и по его правилам. Это так не работает. Разве что в книжках.

— А что ты предлагаешь?

Таньку я знал достаточно хорошо, чтобы понять: она вот-вот взорвётся.

— Спать ложиться я предлагаю.

— А ей завтра — опять двойку влепят⁈

— Разумеется. Или ещё чего придумают. Их задача — вас из гимназии выжить, а не послужить вам сюжетным элементом для раскрытия характера. Люди, у которых нет понятия о чести, не заслуживают и честной игры.

— Ну и как быть?

— Быть буду я. Оставьте мне эти мрачные пируэты с тьмой. Вы созданы для того, чтобы купаться в лучах света, тем и занимайтесь.

— Фр. Ты как Прощелыгин говоришь.

— Нельзя не признать: у него был стиль, и стиль этот был неплох. Кстати, насчёт Прощелыгина. Пойду-ка я, докладик очередной послушаю. А вы расползайтесь спать, серьёзно говорю! Будете завтра на занятиях как две снулые рыбы — ещё больше козырей врагам сдадите.

Я пошёл к лестнице, услышал, как Даринка спрашивает Таньку, что это я такое собрался слушать. Что Танька ей наврёт — проверять не стал. Не моя забота, в конце-то концов, это она моя жена, пусть у неё и болит голова, что про меня врать. А я буду заниматься вещами интересными.

Запершись в спальне, я призвал Диль и скомандовал:

— Жги.

— Дом Прощелыгиной?

— Глаголом жги. Моё сердце. Ай, да ну тебя. Рассказывай, что насмотрела.

— Всё страньше и страньше, хозяин.

— Это нормально, у нас по-другому не бывает. Конкретика?

— Внешне как будто бы ничего не меняется, семья живёт обычной жизнью. Акакий Прощелыгин то ощущается в доме, когда сестра его выходит, то ощущается с сестрой. И вот что я ещё заметила: она разговаривает сама с собой.

— Хм?

— Идёт и бубнит. Я немного послушала — ругается. Костерит на чём свет стоит, а кого — непонятно.

— А отвечает ей кто-нибудь?

— Нет, да она и не ждёт ответа.

— Ходит куда?

— В лес сегодня. Кусты рассматривала, как будто искала что-то. Не нашла, вернулась домой.

— А ругается как?

— *************…

— Тише ты, дитё ведь подслушать может!

— Прости, хозяин.

— Помимо вот этого вот всего, что там звучит?

— Мало чего. Например, возвращаясь, она сказала: «Да *** я тебе поеду в твой Белодолск, заняться мне больше нечем, *** ******! Утоплю тебя в сортире, вот и дело с концом, туда и дорога».

— Сумасшедшая, может?

— Не знаю, хозяин. Уж совершенно точно на нормальную не похожа.

— Ясно, ещё пару дней понаблюдай — и хватит. По газете как?

— Завтра последние заметки сдать должны — и будут верстать номер. Завтра всё принесу.

— Так служить. Вот тебе ещё одна задачка, приоритет — высокий. Гимназию, где Даринка учится, представляешь?

Диль кивнула.

— Там учительница какая-то есть по рукоделию. Которая непосредственно Даринке преподаёт. Мне адресок её бы узнать. Мог бы торрелем вычислить, но долго.

— Да, я могу хоть сейчас полететь в гимназию и посмотреть документы. К утру будет результат.

— Диль, я тебе когда-нибудь говорил, что люблю тебя?

— Нет, хозяин. Я тоже тебя люблю.

И исчезла. Не фамильярка — золото. А вот с Прощелыгиным — очень всё странно. И с гробом странно. И со Старцевым — тоже.

— Осмелюсь заметить, Александр Николаевич, вы замыслили очень страшное и жестокое дело, но справедливое, поэтому мне трудно вас осуждать, но смотреть на вас я отныне буду с опаской.

— Я когда это выдумал, Анна Савельевна, сам на себя в зеркало взглянул с ужасом неимоверным.

— Как хорошо, что мы с вами одинаково смотрим на вещи…

— А зачем вам я — вовсе не понимаю, если честно.

— Вы, Леонид, нужны по двум причинам. Во-первых, чтобы не было похоже, будто мы с Анной Савельевной ищем уединения.

— А во-вторых?

— Ну, во-вторых, может потребоваться ваша профессиональная помощь. Впрочем, я надеюсь, что до этого не дойдёт.

— Как же вы меня интригуете.

— Тс, Леонид. Мы на месте.

Домик, в котором жила Алла Фокиевна, преподавательница рукоделия, был крохотным, состоял из кухни, спальни и общей комнаты, которая, в данном конкретном случае, наверное, должна была называться как-то иначе. Жила Алла Фокиевна одна.

Мы подкрались к освещённому окну кухни и заглянули внутрь. Прямая как жердь, худая женщина, начисто лишённая вторичных признаков пола, сидела за столом так, будто сдавала экзамен по хорошим манерам. С механической точностью она подносила ко рту ложку с какой-то, наверное, кашей. Жевала, глотала, сохраняя при этом абсолютно безжизненное выражение.

— Кошмар! — прошептала Анна Савельевна. — Каждый раз, сталкиваясь с такими людьми, недоумеваю: для чего они живут на свете? Как будто и не люди вовсе. И не живут. Совершенно радоваться не умеют.

— Долой философию, Анна Савельевна. Творите!

Вздохнув, дабы показать, что грядущее она несколько осуждает, Анна Савельевна принялась творить.

Когда я увидел в крохотной кухне маленькую девочку, я содрогнулся. Это была Даринка, как настоящая, только с лицом синюшного цвета. Волосы и гимназическая форма насквозь мокрые. Мокрым был и жуткий игрушечный клоун Блям, которого иллюзорная Даринка держала за ногу.

Ложка со звоном выпала из руки Аллы Фокиевны. Учительница схватилась за сердце, вскочила и попятилась.

— Вот, вот, какие эмоции! — зашептал я в восторге. — Сделайте умные лица, господа!

Тем временем в кухне продолжала накаляться атмосфера.

— Зачем вы меня убили, Алла Фокиевна? — голосом, полным замогильной печали, спросила иллюзорная Даринка.

— Я н, н, н-не… Н-н-не-е-е-е, — заблеяла учительница.

— Из-за вас я в полынью бросилась.

— Анна Савельевна! — прошептал я. — Полынья — это зимой.

— Сплоховала. Впрочем, мне кажется, она не заметила.

Верно кажется. Ум Аллы Фокиевны был настроен вовсе не критическим образом в эту минуту.

— Господи, прошу, спаси и сохрани, — бормотала она, крестясь с такой скоростью, что могла бы заменить вентилятор.

Без вентилятора, кстати говоря, в этом мире было некомфортно, но мне, как всегда, повезло. Я женился на талантливейшей стихийнице, так что жаркими ночами она просто «включала» лёгкий прохладный ветерок, под который мы и засыпали. Впрочем, я отвлёкся, а иллюзорная Даринка начала приближаться к учительнице. Её клоун на каждом шаге плюхался об пол: блям, блям, блям.

— Неужели я правда была такая плохая, Алла Фокиевна? За что вы меня ненавидели?

— Сгинь, сгинь, изыди! — заверещала несчастная жертва газлайтинга.

— Анна Савельевна, притушите, на первый раз хватит.

Иллюзия немедленно исчезла. Алла Фокиевна рухнула на колени и заскулила, обхватив голову руками. Мы постояли ещё минут пять. Дождались, пока женщина достанет валерьянку, и после этого удалились. Не пригодившийся Леонид сказал:

— По-моему, я сам поседел.

— Не поседели.

— А ощущаю, как будто поседел.

— Как же именно ощущается седина?

— Пользуясь лексиконом вашей супруги: фр на вас, Александр Николаевич. Ужас какой. Предупреждать же надо. Как спать сегодня? Кошмары сниться будут…

Второго сеанса не потребовалось. На следующий день изумлённая Танька поведала мне, что Алла Фокиевна ворвалась в класс перед началом её, танькиного, урока, со слезами радости и воплями облегчения схватила начисто обалдевшую Даринку, обнимала её и целовала при всём честном народе, просила сбивчиво прощения, после чего ушла. Двойку исправила.

— Саша, как ты это сделал?

— Кто? Я? Никогда.

— Что «никогда»? Ну, расскажи!

— Секрет, Танька, секрет. Не допытывайся. В мужчине должна быть загадка.

— Это в женщине.

— В женщине тоже.

— Фр!

— Тебе надо запатентовать эту очаровательную манеру, а то тебя уже копируют в хвост и в гриву. Ну что, сразу спать или по главе?

— Давай по главе.

Мы пошли в библиотеку, чтобы бахнуть по главе. Но когда вошли и зажгли магический свет, там появилась Диль.

— Хозяин, накажи меня, я нарушила приказ.

— Как именно?

— Можешь выпороть или морить голодом.

— Нарушила как?

— Я, хозяин, не выдержала и этой сестре Прощелыгина в морду дала.

— Эм… Зачем?

— Очень уж мне покоя загадка не давала. Я ей врезала, она хлопнулась без сознания, я её совершенно раздела и всё перещупала.

— Полагаю, Диль имеет в виду одежду, — сказал я ошарашенной Таньке. — Правда, Диль?

— Да, одежду, но я бы не остановилась на этом. Однако уже в одежде нашла ответ.

— Показывай ответ.

Диль сунула мне лупу. Я взял её, покрутил.

— То есть, она таскала с собой лупу и с ней разговаривала?

Диль протянула правую руку и раскрыла ладонь. Сложив два и два, я навёл лупу на ладошку фамильярки. Прищурился, приблизился и выдохнул от изумления.

Потоком воздуха сорвало с ладошки крохотного, меньше сантиметра высотой Акакия Прощелыгина, который до того пытался смотреть на меня с ненавистью, а после кувырком полетел на грудь Диль.