Господин учитель IV. Синдром героя

Глава 16 Круги жизни

— Господа! — провозгласил я, окинув взглядом собравшихся в зале парней, облачённых в одинаковые абсолютно майки и шорты. — Прошу вас всех понять ряд вещей, которые будут иметь значение архиважнейшее. То, с чем вам придётся работать, только выглядит, как симпатичная девушка, ваша ровесница, которая, быть может, даже моложе вас. На самом деле это — один из сильнейших духов, существование которых возможно в нашем мире. Навредить ей вы не сможете при всём желании, за это не беспокойтесь. Однако имейте в виду, что лучше всего будет ограничить общение исключительно тем процессом, ради которого вы все тут собрались. Потому как даже это — нечто беспрецедентное абсолютно и неизвестно, к чему может привести.

— Да, господин учитель! — отозвался хор.

— Поскольку она — не человек, её представления о возможностях человеческого тела очень и очень условны. Бить и калечить вас непосредственно своими действиями она, разумеется, не станет, однако и вы старайтесь соизмерять свои возможности с тем, что она от вас будет требовать. Если зайти слишком далеко, то вместо того удовольствия, которое вы, вне всякого сомнения, надеетесь получить от процесса, будут травмы… в лучшем случае.

— Да, господин учитель!

Их глаза горели, им не хотелось слушать скучную технику безопасности, а хотелось приступить уже к самому процессу. Но я упрямо продолжал:

— Кроме того, она может внезапно исчезнуть. В любой абсолютно момент, хоть на середине фразы. В случае, если такое произойдёт, вы поступаете в безраздельное распоряжение Ивана Гермогеновича.

Иван Гермогенович, учитель физукультуры, облачённый в такую же майку и такие же шорты, как у всех остальных, мужественно кивнул. Лицо его было хмурым, он не очень радовался ответственности, однако перспективы перевешивали возможные риски.

— Ну и самое главное, — вздохнул я. — Понимаю, говорить глупо, вы здесь все люди образованные, да и не допустит она такого, но на всякий случай: не предлагайте ей еду. Никогда.

— У нас запрещено приносить еду на занятия, Александр Николаевич.

— И это весьма мудро, Иван Гермогенович. Что ж, неогранённые алмазы, не буду долее красть ваше время. Дилемма Эдуардовна, приступайте.

Диль — разумеется, в чёрных шортах и белой майке — выступила вперёд. Она поставила мяч на середину зала, выпрямилась и дунула в серебристый свисток, висящий на шнурке у неё на шее.

— Начнём урок!

Да, с тех пор, как мы коллективными усилиями повергли тульпу, утекло некоторое количество воды. Академию открыли буквально через пару дней. Могли бы мурыжить месяц, но когда мы со Стёпой вышли на улицу, таща на себе Серебрякова, как изрядно перебравшего товарища из кабака, на нас налетели кешины сотрудники. Мы, разумеется, рассказали всю правду, и уже на следующий день газета «Лезвие слова» вышла с передовицей: «Такому учителю можно смело доверить своих детей!»

Дальше рассказывалось, как я, держа в одной руке Серебрякова, а в другой Аляльева, ворвался в академию и двумя названными орудиями поверг такую тварь, с которой не сумела бы справиться целая армия боевых магов.

Что ж, в последнем статья не лгала. Нам действительно посчастливилось одолеть невероятно опасное существо, к противостоянию с которым магический мир был попросту не готов. А уж про мир не магический и говорить нечего. Разумеется, вряд ли бы дело дошло до мирового уровня, собственно, даже за пределы Белодолска вряд ли бы всё вышло. В крайнем случае, как мне потом объяснил Вадим Игоревич, при помощи моего же Источника шарахнули бы так, что город смело бы с лица земли. Ну или хуже того — пришли бы ко мне же с требованием устроить бомбу, подобную той, которую по случайности взорвали у себя британские мелкочастотники. И в том, и в другом случае никакой радости по поводу победы бы не было. Поэтому действительно великое счастье, что нам удалось обойтись столь малой кровью (я рассёк Серебрякову затылок ударом бинокля).

Мы ожидали, что с победой над тульпой все её «марионетки» сразу придут в себя, как в кино. Однако этого не произошло, что, в общем, логично. Ведь тульпа воздействовала не ментальной, а иллюзионной магией. Создавала столь мощное воздействие, что в мозгу мгновенно устанавливались прочнейшие нейронные связи. И трое иллюзионных магов, и Серебряков, и Леонид — все продолжали рваться к своей возлюбленной, отказываясь понимать, что её уже не достичь. Потребовались операции на мозгах. Пять штук. Да-да, всё по старой схеме: менталист, коллега Вадима Игоревича, Анна Савельевна для визуализации, Диль для аналитики, маг-целитель для одобрения и я для всего остального. Уже об этой неделе можно было написать роман, но к чему тратить чернила на то, что и так понятно.

Пока пострадавшие лечились, Стёпа разболтал по секрету всему свету, как Диль вырубила тульпу, и у неё — у Диль — собралась кучка фанатов. Ну, они полагали себя фанатами футбола, но здесь я, беря на себя функции циничного Леонида, который пока не в форме, вынужден был заметить, что не верю. Всё-таки тоненькая девушка в очках, с фиолетовыми волосами, способная одним ударом уничтожить опаснейшее чудовище, да к тому же произведшая этот удар футбольным мячом — это ого-го для любого мальчишки в возрасте до тридцати лет и даже старше. Однако у меня не просили психоанализа, у меня просили Диль в качестве тренера. Меня заверяли, что хотят собрать команду и надрать задницу академии на Побережной, потом выйти на краевой уровень, дальше — на страну и когда-нибудь, чем чёрт не шутит, выбить аргентинцев с вершины футбольного Олимпа.

Я решил уступить. Даже не выторговал себе никаких преимуществ. С кем было торговаться-то? Инициатива исходила от учеников. Фёдор Игнатьевич, узнав о моём решении, схватился за сердце, мне же ещё пришлось его убеждать, что ничего страшного не случится. Единственный, кто, в моём понимании, от сделки выиграл — так это Иван Гермогенович. Диль отныне будет проводить некоторые занятия вместо него, не претендуя при этом на жалованье.

Ключевым фактором, повлиявшим на моё решение, впрочем, были не просьбы учеников, а желание самой футболистки. То, что Диль не на шутку подружилась с мячиком, видно было невооружённым глазом. Фамильярка редко позволяла себе проявлять какие-либо симпатии. Собственно, она за всю свою карьеру пока лишь раз попросила у меня нечто не необходимое и просто для себя — очки. Так что позволить ей заниматься футболом показалось мне хорошим подарком, что ли. Тут обычному человеку-то — всю голову сломаешь, думая, что подарить на день рождения. А фамильяр — того страшнее. Грех отмахиваться, когда решение само плывёт в руки.

Итак, да, академическая жизнь возобновилась, вернулась на круги своя, пополнилась новыми интересными кругами. Жизни всех людей тоже постепенно приходили в норму. Выздоравливал Леонид, и Акопова ходила навещать его в больнице, приносила фрукты и подолгу оставалась. Выздоравливал Вадим Игоревич, и я ходил навещать его в больнице, приносил фрукты и подолгу оставался. Временами нам мешала его невеста, Прасковья Ивановна, но Господь ей судья. Пару раз понаехала даже матушка Серебрякова. В первый раз удачно столкнулась с будущей невесткой, и они даже обнялись.

Выздоравливали и иллюзионные маги. Кто-то приходил и к ним, но мне сие было безынтересно.

В целом, жизнь наладилась совершенно, за исключением трёх нюансов, каждый из которых требовал для себя некоего участочка в мозгу. Выпускать их из виду было нельзя.

Первый: уменьшенный Акакий Прощелыгин продолжал жить у меня дома в аквариуме, грустил, тосковал и, помимо питания (благо ел он, в силу причин объективных, настолько мало, что, пожалуй, ничего), требовал денег. Без денег он уходил в глухую депрессию, опасную для жизни. Поэтому я каждый день кидал ему какую-нибудь купюру или клал осторожно монету. Загадочная душа Акакия от этих бессмысленных действий ликовала. Танька смотрела на меня выразительным взглядом, но я ей врал, что это просто копилка, в которой временно живёт Акакий.

В том, что его необходимо увеличивать, ни у кого сомнений не было. Как? — вопрос интересный. Акакий, как мы все помним, возлагал огромные надежды на некое зелье, для которого ему не хватало ингредиентов. Сердобольная Танька однажды закупила всё необходимое в лавке и под истерическим руководством Акакия сварила на нашей кухне нечто настолько вонючее, что я, придя домой со службы, поставил вопрос ребром:

— Таня, всё! Финита. Я готов был молчать, пока ты оставалась в рамках традиции, но коль уж дошло до таких экспериментов, вынужден настаивать: нам нужна кухарка.

— Саша, фр! Ты ничего не понимаешь, это зелье для Акакия!

— Кухарка и избавиться от Акакия.

— Фр!!!

— Ладно, давай проветрим и поужинаем.

— Ужина нет, я весь вечер зелье варила.

— …

— Саша, не молчи так!

— Ну нормально! Она весь вечер готовит для какого-то парня, который живёт в моём доме, а мне даже помолчать нельзя так, как мне хочется.

— Ты этого парня сам сюда приволок!!!

— Молчи, женщина! Нельзя так говорить. Молчи и винись.

— Всё-таки, Саша, хоть мне и стыдно, но фр…

Зелье, разумеется, не сработало. Почему «разумеется»? Не знаю даже. Просто я почему-то не сомневался. Акакий им обпился и едва не помер. Носился с воплями по аквариуму, бился головой об стенки, надорвал купюру, а закончил тем, что, силой мысли приподняв монетку, умудрился её на себя обрушить. Тут-то бы всё и закончилось, если бы не Даринка, которая тем вечером осталась у нас. Она с увлечением юного натуралиста сидела перед аквариумом и через лупу лицезрела удивительные приключения Прощелыгина. Когда же дело дошло до самозадавления, она решительно вмешалась и сняла с несчастного монетку.

Не вырос Акакий в результате ни на миллиметр. Мы проверяли: перед экспериментом я чернилами поставил на стекле меточку над головой вытянувшегося подопытного.

После этого случая Акакий впал в уныние, и даже деньги не сильно его веселили. Я забеспокоился и привёл Фадея Фадеевича Жидкого. Тот долго смотрел через лупу на Прощелыгина, потом посмотрел без лупы на меня и грустно спросил:

— Но как?

— Что вы подразумеваете?

— Техническую часть, разумеется. Я могу его арестовать, а что дальше? Наши тюрьмы не приспособлены к содержанию таких… заключённых. К тому же по решению суда он вовсе признан душевнобольным и нуждается в лечении и уходе. Можно, конечно, принести аквариум в палату… Давайте откровенно, Александр Николаевич, вы ведь понимаете, что такое «профессиональная деформация». Сколько, по-вашему, персонал будет морочиться со столь необычным пациентом? Куда его выписывать, как он будет жить в обществе? Не проще ли избавиться от такой мелочи и написать в отчёте, что пациент сбежал, благо, он это уже проворачивал, и подозрений формулировка не вызовет?

— Грустные вещи, Фадей Фадеевич.

— А мне-то как грустно. Признайтесь, вы просто пытались перевалить это всё с больной головы на здоровую.

— Я даже и не пытался создать впечатление, будто это не так.

— Предложил бы забрать, но… Вы с супругой, по крайней мере, маги. К тому же вы известны своей способностью справляться с самыми невероятными трудностями. Тут у него будет хоть какая-то надежда.

Фадей Фадеевич выпрямился, положил лупу на стол и, немного подумав, добавил:

— К тому же, учитывая всё, случившееся с этим гражданином, я считаю, что он уже несёт вполне адекватное проступку наказание, что можно бы и оформить, скажем, как домашний арест. Если хотите, сделаю вас тюремным надзирателем. Или санитаром… Но это уже через посредство врача.

— Прошу прощения?..

— Ну, формально вы ведь за ним присматриваете? Присматриваете. Он является пациентом? Является. Теперь, когда я об этом знаю, молчать с моей стороны было бы преступлением. Так что, пожалуй, да, вне зависимости от вашего желания, вы будете устроены санитаром в психиатрическую лечебницу. Ходить никуда, разумеется, не нужно, за жалованьем разве что.

Я как стоял — так и сел, безмолвно глядя на господина Жидкого. Чего угодно я ждал от этого визита, но только не должности санитара психиатрической лечебницы.

С неделю я надеялся, что Жидкий просто пошутил. Однако потом ко мне приехал врач с соответствующими бумагами, и я их подписал.

— Буду навещать пациента раз в неделю, — порадовал меня врач. — Мне удобно вечером в пятницу.

— Ну что ж… На всякий случай сделаем вам ключ, я полагаю.

Танька в тот день сидела за столом, обхватив голову руками, в какой-то прострации.

— Тебе, кстати, тоже придётся устроиться санитаркой, — сказал я, сев рядом.

— М-м-м?

— Ну, я самый старший. Акакий на втором месте. Ты моложе. Кроме того, женщины статистически живут дольше. Когда-нибудь я уйду на радугу, и тебе придётся заботиться об Акакии, пока он не уйдёт на радугу.

— Саша, почему наша жизнь даже отдалённо не похожа на нормальную? Мне грустно и страшно. Мне кажется, что пока остальные живут, мы делаем что-то странное, даже несусветное. И потом будем очень сильно жалеть, что делали это вместо жизни.

— Тань, мы с тобой живём вместе только три месяца.

— Дольше года, вообще-то.

— Я имею в виду, как муж и жена.

— Мы даже не вдвоём живём! С нами эта мелкая гнусность!

— Тётя Таня, зачем ты меня обижаешь?

— Дариночка, я не про тебя, я про господина Прощелыгина.

— Тань, ответь мне на один простой вопрос. Нет, даже проще: себе ответь на этот вопрос. Тебя саму тяготит то, что наша жизнь такая необычная, или же ты пытаешься представить, что думают, глядя на нас, все остальные, воображаешь их реакцию и из-за этой реакции расстраиваешься?

Таня наморщила нос и нехотя ответила:

— Второе…

— Ну так я тебя порадую: чуть менее чем все люди парятся ровно из-за того же самого, какую бы жизнь они ни жили. Ключ к Нирване: воспринимать реальность такой, какая она есть, и ничего за неё не додумывать.

— Да, наверное, ты прав… Я пытаюсь чувствовать и вести себя как взрослая респектабельная замужняя дама…

— Фу-у-у-у! — хором перебили её мы с Даринкой.

Мол, видали мы таких, взрослых и респектабельных, больше не надо, спасибо.

Танька рассмеялась, встряхнула головой.

— Ладно! Давайте наймём кухарку.

Вторым нюансом, бросающим некоторую тень на нашу жизнь, была тень господина Старцева. Может быть, это было и наивно — ждать от него какого-то удара. Однако этот человек уже неоднократно изумил не только меня, но и вообще всех, поэтому я не снимал с Диль приказа время от времени мониторить эфир. В свою очередь господин Жидкий не отзывал ориентировки, даже напротив, продавливал их по всем городам. Портреты Старцева имелись в каждой деревне, дошли и до Москвы. За его поимку была назначена какая-то награда.

Ну и, наконец, третий нюанс. О котором я узнал уже в конце ноября, когда на белодолской земле уверенно лежал снег, когда под руководством Диль Стёпа Аляльев приседал со штангой на плечах в спортзале, когда выздоровевший Леонид подарил госпоже Акоповой кольцо, и она его приняла, что знаменовало собой помолвку.

Выписавшийся существенно раньше Серебряков однажды вытащил меня из дома и повёз в неизвестном направлении.

— Куда мы едем, Вадим Игоревич? Я совершенно не готов. Может быть, мне надо было одеться как-то по-особенному?

— Ничего не нужно, сами всё увидите.

— Вы заставляете меня волноваться.

— Я и сам взволнован не меньше вашего. И, правду сказать, не должен этого делать. Это нарушает всё, что только можно, однако я твёрдо решил. И уверен, что вы будете молчать.

— Да я всю жизнь молчу…

В этом районе Белодолска я не был ни разу. Уж тем более никогда не видел этого каменного забора с колючей проволокой, не проходил через КПП под пристальным взглядом дежурного боевого мага. С чётким ощущением, что нахожусь там, где находиться мне не нужно вовсе.

На территории находилось несколько зданий, мы выбрали одно, спустились в подвальное помещение, и там, в сырой темноте, в свете зажжённой Серебряковым свечи, за решёткой с толстенными прутьями увидели тихую-мирную старушку. Завидев людей, она встала, шагнула к решётке. Зазвенела цепь, ведущая от старушечьей лодыжки до металлического кольца в каменном полу. Старушка вцепилась руками в прутья. Её блеклые глаза перебегали с моего лица на лицо Серебрякова и обратно. Язык хищно пробежал по губам, и на середине этого движения я на миг увидел хорошо знакомую девушку.

— Заходите ко мне, — прошамкала старушка. — Обещаю, вы не пожалеете.

Серебрякова трясло, но он продолжал мужественно смотреть на тульпу. Я же смотрел вовсе без всякого трепета. Тульпа была в тюремной робе, а на ногах имела какие-то угги. К тому же, её магию явно как-то очень сильно ослабили, как ослабили её у достопамятного членовредящего дерева.

— Она жива, — констатировал я.

— Её не смогли уничтожить, — кивнул Серебряков. — Они пытались, честно. Я уверен в этом. Но всё, что с ней смогли сделать — это пленить. Я узнал и посчитал необходимым, чтобы и вы были в курсе.

— Благодарю вас.

Мы развернулись и ушли, провожаемые взглядом тульпы.

А потом в Белодолск приехал император.