Господин учитель IV. Синдром героя

Глава 20 Позади Москва

С академией на Побережной вообще дела обстояли интересно. Она появилась где-то в середине двадцатого века, и её основной задачей было — посрамить академию на Пятницкой. Предыстория же была банальна, хотя и не лишена некоторой забавности.

Один московский отрок из очень сильного и очень крутого магического рода оказался настолько беспросветно гениальным, что не смог поступить ни в одну из московских академий. И силой дара не вышел, и на вступительных экзаменах ни бе ни ме. Родители попытались было решить проблему деньгами, но все должностные лица с грустью качали головами. Они давали понять, что с глубоким пониманием и любовью относятся к деньгам, однако тут случай ну просто вопиющий. «Вы поймите, — должно быть, втолковывали родителям, — вам же самим будет неуютно, когда вашего сына одногруппники дебилом дразнить станут. Ну, вызовет он кого-нибудь на дуэль. И что? Магией драться не сумеет, а возьмёт пистолет — ещё и сам себя пристрелит ненароком. Оно вам надо?»

Тут выяснилось, что у папы есть очень хороший друг, который за какие-то грехи был выслан из Москвы к чёрту на кулички, а именно в Белодолск, где и осел бедовать ректором государственной академии. Справедливо рассудив, что в Сибири денег меньше, чем в Москве, папа взял сына в охапку и сел на поезд.

Старый друг отнёсся к деньгам с огромным уважением и даже не стал утруждать отрока вступительными испытаниями. Просто зачислил его на первый курс и махнул рукой, полагая, что отрок уж как-нибудь затеряется в общем потоке.

Однако вышло иначе. Уже буквально к первой сессии отрок пришёл с таким количеством отсутствующих знаний, что учителя были шокированы. Они в растерянности смотрели на деньги, на отрока, на деньги, снова на отрока. И просто не знали, как ему объяснить, что деньги надо передавать тайно, а не вываливать на стол экзаменатора при полной аудитории экзаменуемых.

Первую сессию отрок завалил. После второй встал вопрос о его отчислении. Разгневанный папаша заявился пред светлы очи старого знакомого и поинтересовался, что тот себе думает. «Паша, — сказал старый знакомый, — ну это же клинический случай, чего ты от меня хочешь? Давай ему просто диплом нарисуем. Вдвоём, карандашами. Он его у себя в комнате на стеночку повесит и гордиться будет, даже не заподозрит, будто что-то не так».

«Ах так! — совсем разъярился папаша. — Ну и ладно! Я построю свою собственную академию! Где к моему сыну будут относиться с подобающим уважением!» — и ушёл, хлопнув дверью.

Ярость отца была обусловлена, в частности, тем, что на авантюру с белодолским образованием он поставил всё. Семья переехала в Белодолск, купили здесь городскую усадьбу, загородный дом, завели попугая, с которым отрок предавался длительным философским беседам, выясняя, кто из них дурак, и каждый раз оставляя этот вопрос чуточку приоткрытым. В общем, вернуться в Москву означало признать полнейшее жизненное поражение. Так папаша и сказал, придя домой: отступать, мол, нам некуда, позади Москва. Отрок, услышав это, смертельно перепугался и целую неделю ходил оглядываясь. Даже во сне ему мерещилась большая и страшная Москва, преследующая его по пятам.

Ну а папаша был не робкого десятка и за слова привык отвечать. Он действительно построил академию. Разумеется, не сам — нанял архитектора, рабочих. Строительство заняло два года. Отрок к тому времени уже утратил даже намёк на право так называться и сделался просто молодым человеком. Пользуясь этим обстоятельством, он открыл для себя волшебный и чарующий мир кабаков и доступных женщин. И сия пучина поглотила его.

Когда папа всё достроил и хватился сына, оказалось, что его уже буквально надо собирать по кускам, лечить от сифилиса и гонореи пополам с алкогольной зависимостью. В общем, к началу очередного учебного года папаша с грустью констатировал, что буквально весь магический мир Белодолска ржёт над его сыном не скрываясь.

Он пересчитал пули, сопоставил с количеством аристократов, прикинул, сколько времени потребуется, чтобы их всех перестрелять на дуэлях и за каждого отсидеть — и нашёл предприятие нерентабельным. Ещё менее рентабельным было возобновлять обучение сынульки.

Папа рассудил по-соломоновски. Сына он отправил в купленную для него специально деревню. Мол, крутись как хочешь, я — всё. Там сын и крутился, как умел, однажды окочурившись от синьки. В какой-нибудь книжке в его тело вселился бы попаданец, занялся здоровьем, поднял хозяйство и вернул бы себе любовь и расположение отца. Но — увы. Никого подходящего мимо в тот момент не пролетало, и сынулька отдал богу то, что у него успело вырасти на месте души.

Что до папаши, то он набрал учителей и запустил академию, мечтая посрамить своего старого товарища. Учителей ему пришлось набирать из магов, тут никуда не деться. Но вот ректором он принципиально поставил человека обыкновенного. Преследовал при этом две цели: во-первых, сделать магам обидно: заставить работать под началом человека неблагородного происхождения (а нечего было над сыном потешаться!). А во-вторых, мещанин, с его точки зрения, более внимательно будет относиться к деньгам и не станет ценить выше денег какие-то там мифические способности учеников.

Собственно, так у этой самой академии и повелось. В неё отдавали детей те семьи, которые смотрели на своих чад без розовых очков и понимали: в честной гонке эти виртуозы могут только врезаться в забор. Значит, надо как можно убедительнее квалифицировать их в элиту, минуя общий забег.

Обучение в академии на Побережной стоило дорого, что уже само собой подразумевало более высокий уровень, нежели у конкурентов. Это давало повод тамошним ученикам задирать носы и растопыривать пальцы. Мнения ходили разные. Учителей на Побережной имели возможность нанимать самых лучших, жалованье предлагали высочайшее, так что ситуация и впрямь выглядела неоднозначной.

Папаша преставился аж в девяностых годах. Где-то тогда же ректором поставили Феликса Архиповича, человека мещанского происхождения. Однако в две тысячи двадцать пятом году академия так оскандалилась, что совет попечителей (ну или что там) решил: настала пора перемен. И для начала сделали откат к классике. В ректоры произвели мага. А именно — декана факультета боевой энергетической магии, господина Вовка, Геннадия Руслановича. Который и подошёл ко мне во время фуршета в здании городской администрации. Вадим Игоревич взял на себя труд нас друг другу представить.

— Я бы не стал отвлекать вас, не имея толком никакого повода, — сказал господин Вовк, обменявшись приветствиями. — Но, учитывая предысторию, ваш опыт общения с моим предшественником, посчитал немаловажным заверить, что вся эта история кажется мне абсолютной дикостью. Я не опущусь до поношения бывшего начальства и не стану говорить, как страдал при Феликсе Архиповиче и как осуждал его. Это, право слово, всегда звучит отвратительно и скорее унижает говорящего, нежели того, о ком говорят.

— Не сочтите за грубость, Геннадий Русланович, но слова тут в принципе имеют малое значение. Когда мы знакомились с Феликсом Архиповичем, он также был со мной вежлив и уверял в полнейшем своём расположении. Даже трость подарил.

Трость эта, кстати говоря, у меня не прижилась. Я попытался с ней ходить, к середине дня начало болеть почему-то плечо, да и вообще — неудобно. Так она и стояла в кабинете в углу, подобная одинокой лыже на балконе, в ожидании своего крайне сомнительного часа в смутно просматривающемся будущем.

— Всецело понимаю, — не обиделся Вовк. — Однако пока у меня не было возможности заслужить вашего уважения. Предоставится она или нет — всё в руках случая. Позволю, тем не менее, себе дерзость предложить сотрудничество. Вы — единственный в городе специалист по ММЧ…

— Да, но прямо сейчас я готовлю целый выводок.

— Я, разумеется, осведомлён. Елизавета Касторовна сегодня выразилась весьма определённо, сказав, что с развитием этой дисциплины связаны все мысли о будущем Российской Империи. Отсюда можно сделать вывод, что чем больше магов станут изучать эту дисциплину — тем лучше для нашего с вами Отечества. Я предлагаю вам прочитать обзорный курс лекций по ММЧ в моей академии. Разумеется, всё это необходимо согласовать с Фёдором Игнатьевичем Соровским. Я не хочу никаких конфликтов и недопониманий. У меня в мыслях нет вас переманивать. За моими словами нет ничего иного. Мне вверили академию, и я мечтаю о самом лучшем для учителей и учеников.

— Звучит складно, — с неохотой признал я. — Подумаю…

— В свою очередь, и я думаю о том, чтобы со следующего года направить к вам одного из своих преподавателей.

— Ко мне?..

— Ну да. Вы ведь обучаете не только студентов, у вас открытые курсы для всех.

Увы, навесили мне эти курсы.

— Есть такие, да. Вернее, один курс, который я веду. Боюсь, что и в следующем году буду работать с ним же, продолжая программу. Никаких директив о новом наборе не было, всё это эксперимент, и…

— Александр Николаевич, — улыбнулся Вовк, — неужели вы думаете, что после сегодняшних слов Елизаветы Касторовны вам не спустят директиву о новом наборе? Поверьте на слово: из вас постараются выжать все соки в попытках выслужиться.

— Ну вот, видите. А вы мне ещё какие-то курсы на стороне предлагаете.

— Это всего лишь предложение. Отказ я пойму, он меня не оскорбит. Что ж, не буду долее злоупотреблять вашим вниманием, откланиваюсь. Если вдруг от меня потребуется какая-нибудь услуга — я всегда открыт к диалогу, ваше сиятельство.

Вовк удалился.

— Как будто дельный человек, — заметил Вадим Игоревич.

— Ну, да, такой, — неопределённо отозвался я. — Жизнь покажет. Пока он мне как пятое колесо в велосипеде.

Почему-то все присутствующие засмеялись, будто я сказал невесть какую шутку.

Вопреки надеждам и ожиданиям императорская делегация не свалила в туман сразу после торжественной церемонии. Они остались. Пользуясь тем, что по статусу в Российской Империи никто не мог спросить Его Величество, сколько он ещё собирается радовать нас своим присутствием, никаких сроков не называли.

Император продолжал таить свою величественную личность от всех, но от его лица и по его поручению Елизавета Касторовна деятельность вела бурную. Инспектировала буквально каждое сколько-нибудь значимое учреждение, делая какие-то выводы. Академию украшали не зря — фамильярка заявилась и туда. Правда, во время визита вышел конфуз. Для начала её попытался остановить Борис Карлович. Преградил даме путь своей чахлой грудью и сказал, что чужие здесь не ходють.

Елизавета Касторовна из вежливости остановилась и, смерив отважного стража взглядом, назвала себя. Борис Карлович ответил в том духе, что громкие имена называть — это каждый могёт, а визиты должны быть согласованы. Елизавета Касторовна, по её свидетельству, уже раскрыла было рот, чтобы попросить позвать хоть кого-нибудь из магического сословия, как вдруг Борис Карлович без всякого перехода расплакался и рухнул на пол.

Если фамильярка и растерялась, то виду не подала. Она подобрала впавшего в такое странное состояние охранника и пошла по энергетическому следу. Как и любой фамильяр, она, раз встретившись с магом, запоминала его навсегда и могла отыскать где угодно. Гипотетически она теперь вообще могла появиться рядом со мной в любое мгновение, что меня некоторым образом напрягало, но не так, чтобы сильно. Я не подозревал монаршую фамильярку в вуайеризме.

В общем, Елизавета Касторовна пришла ко мне в кабинет, где я преспокойно валялся на диване и читал «Леденцы босоногой графини». Когда Танька приволокла эту книгу, я сразу почувствовал, что надо брать. Прям сердце быстрее забилось. Однако тревожащая меня тема к середине книжки обещала остаться нераскрытой. Увы! Штрафовать бы авторов за такие кликбейтные названия. Впрочем, не буду наглеть, ворованное же читаю, ещё претензии какие-то. Фу таким быть. Стыдно.

— Здравствуйте, Александр Николаевич.

— Здравствуйте, Елизавета Касторовна. Вы прямо как будто позировать собираетесь для традиционного христианского сюжета.

— Сравнение с Мадонной мне, безусловно, льстит, Александр Николаевич, однако не соблаговолите ли объяснить, что сие значит?

— С удовольствием бы объяснил, однако не имею вводных данных. Вы его не обижали?

Борис Карлович продолжал безутешно плакать на руках Елизаветы Касторовны.

— Ни словом, ни даже мыслью.

— А рукоприкладства не было?

— За кого вы меня принимаете, Александр Николаевич?

— Вынужден был спросить, больно уж непонятная ситуация. Положите, пожалуйста, на диван.

— Кладу.

— Борис Карлович! Воды? Или чего покрепче? Имеются чай, кофе, шоколадный фонтан.

Услышав про шоколадный фонтан, фамильярка заинтересовалась и подошла к означенному устройству, временно позабыв Бориса Карловича. А тот проявлял всё меньше вменяемости. Трясся, хлюпал, хныкал и издавал маловразумительные звуки.

— Ничего не понимаю. Пожалуй, мне нужна консультация. Диль!

— Да, хозяин?

— Есть какие-нибудь идеи?

— А вы его после тульпы лечили?

— Ой, бл… Борис Карлович!

— Боги-и-иня! — горестно завыл наш бравый охранник.

— Полагаю, диагноз поставлен? — осведомилась Елизавета Касторовна.

— Да… Вот ведь, совершенно из головы вылетело. Ну, ничего. Поправим, починим, заполируем. Будете как новенький. Да, Борис Карлович?

Борис Карлович невразумительно завыл в ответ.

— Я бы порекомендовала найти хорошего менталиста, чтобы для начала его успокоил, — сказала фамильярка. — Позвольте полюбопытствовать, Александр Николаевич, откуда у вас этот фонтан?

— Фонтан? Подарок. Как и сходные с ним по принципу кофейник и чайник.

— От кого подарок?

— От разных людей. Но если вас происхождение интересует, то была, говорят, какая-то ярмарка…

— В позапрошлом году?

— Да, кажется.

— Что ж. Вот и ещё одна тайна раскрыта.

— Прошу прощения?

— В Пекине случился инцидент. Один из придворных магов, разозлившись на императора, умудрился наложить заклятие на его… вероятно, кладовые. Подобные артефакты широко разошлись по Китаю, в настоящий момент их разыскали и изъяли, осталось буквально несколько единиц. Они берут чай и кофе у императора. Ещё где-то болтается «скатерть-самобранка», наиболее опасная и разорительная из всех.

— У императора Китая настолько паршивый чай?

— Нет, разумеется. С хищениями пытались бороться, но удалось только наладить подмену. Не буду вдаваться в утомительные подробности, всё это ещё к тому же на четверть — слухи.

— Теперь я, как честный человек, должен вернуть китайскому императору эти опасные предметы…

— Не вздумайте. Ещё Российскую Империю в это вмешать не хватало.

— Так что же мне делать?

— Испытывайте чувство вины каждый раз, когда пользуетесь этими предметами.

— Это я умею. Называю моральной зарядкой или гимнастикой.

— Ну и, разумеется, если здесь появятся подданные китайского императора…

— Понял.

— Вы очень понятливый человек, я в вас не разочаровываюсь. Хорошая у вас коллекция.

— Благодарю, это подарок.

— Вокруг вас одни подарки.

— Сам-то я человек неприхотливый, однако окружающие постоянно норовят чем-то украсить мою жизнь.

— Это говорит о вас, как о хорошем человеке.

В этот момент в дверь стукнули и тут же открыли. Просунувшаяся в кабинет голова принадлежала Боре Муратову. Лицо, присущее этой голове, умудрялось выражать одновременно запредельный ужас, ликующее торжество и чрезвычайную озабоченность судьбами Родины.

— Александр Николаевич, у нас чрезвычайное происшествие, все эвакуируются! Ой, здравствуйте, Елизавета Касторовна, прошу прощения, я вас не заметил.

Елизавета Касторовна кивнула. Ей, как и любому фамильяру, этикет был, в общем, до лампочки.

— Что там опять случилось? — спросил я. — Восстание зомби?

Боря широко раскрыл глаза.

— Как вы догадались, Александр Николаевич⁈