Господин учитель IV. Синдром героя

Глава 7 Крючочек

Акакий Прощелыгин происходил из рода Прощелыгиных, который, как нетрудно догадаться, особой знатностью похвастаться не мог. Кроме того, этот род, по сути, был обязан своим происхождением женщине. Если там какой-то мужчина с такой фамилией когда-то и валялся — история того не сохранила.

А была, собственно, в одной подмосковной деревне бабка-знахарка, которая испокон веков звалась Надеждой Прощелыгиной. Как-то раз пригрела сироту, девочку по имени Аксинья, и обучила её своему непростому ремеслу. Аксинья же, едва войдя в возраст, обнаружила, помимо талантов к составлению зелий, редкостную красоту. Откуда она такая взялась и где раздобыла настолько несвойственный захудалой деревне генетический материал — никто не знал. Да никто особо и не интересовался такими сложными вопросами. К девушке тянулись местные парни с влюблёнными глазами. Но Аксинья, полностью оправдывая полученную от бабки фамилию, глазки строила и дарила смутные надежды, не забывая при этом продавать свои услуги по основной специальности.

Однажды деревенские парни собрали «вече» и выяснили, что ходящие по деревне слухи о половых победах — наглое враньё, ими же самими и распространяемое. В действительности с Аксиньей никто никогда и ни разу. Однако у всех дома дышать нечем из-за разнообразных травок, настоек и прочей невкусной белиберды, никому особенно не нужной.

«Ведьма», — решили парни и, закинувшись на всякий случай самогонкой, зажгли факелы, похватали вилы. Согласно некоторым свидетельским показаниям, отдельные индивиды выдвинулись на дело с граблями — не то из-за передозировки самогоном слабо соображая, куда именно идут, не то надеясь удивить ведьму и выиграть таким образом время для остальных.

Аккурат в ту пору величайший писатель всех времён и народов, широко известный как Господь Бог, иногда творящий под такими псевдонимами, как Рок и Судьба, послал в описываемую деревню психокинетического мага Владимира Передонова. Передонов, собственно говоря, ехал в совершенно другое место убивать царя и делать переворот, однако кучер умудрился сбиться с пути. Приняли решение заночевать в деревне. И вдруг увидели процессию с факелами.

Передонов заинтересовался местными обычаями и, покинув экипаж, присоединился к парням, надеясь, быть может, записать какие-нибудь образцы фольклора.

В одну руку ему сунули бутылку с мутной жидкостью, в другую — резервные грабли. Поняв, что это — испытание, Передонов выдержал его с честью и немедленно выпил, после чего стал в доску своим. Правда, бутылку у него отобрали, очень уж рьяно он доказывал преданность общему делу.

Цель путешественников находилась немного за границей деревни, в лесу. Подобно Генри Дэвиду Торо, Надежда Прощелыгина обосновалась в двух шагах от цивилизации, пользовалась всеми её благами, но при этом искренне полагала, что живёт на природе и ей нафиг никто не нужен. Бог — судья, хозяин — барин, кто мы такие, чтобы осуждать чужих тараканов. Мужики же, едва войдя в лес, мигом начали вести себя тише и даже ощущать сильные позывы в области кишечника. Некоторые не выдержали и убежали обратно в сторону деревни, громогласно уверяя, что они бы — ух, если бы не. Сходить быстренько здесь же под деревом почему-то никому в голову не пришло, видимо, это считалось неэкологичным в те дремучие времена. Убегая, кто-то вручил Передонову вилы, так что теперь у него обе руки были заняты.

И вот, наконец, пришли к лесной хижине, перед которой остановились и начали громко материться. На крыльцо вышла заспанная Аксинья и, не продемонстрировав ровно никакого испуга, поинтересовалась, какого рожна они все не спят, и не нужно ли им в честь этого совершенно недорого одного хорошего отвара, после которого вырубает мгновенно и не меньше чем на двенадцать часов.

Энтузиазм толпы к тому времени сильно угас, вполне возможно, поматерившись, парни бы просто так и ушли, но Аксинья допустила маркетинговый просчёт: спровоцировала перегрев и выгорание аудитории, придерживаясь чрезмерно агрессивной рекламной стратегии. Услышав, что им опять пытаются что-то впарить, парни взбеленились с новыми силами, взыграла разгорячённая самогоном кровь, и Передонов понял две вещи. Первая: сейчас дом сожгут, а с Аксиньей поступят ещё хуже, после чего, наверное, тоже сожгут. Вторая вещь: Аксинья очень даже ничего. Особенно когда лицо её начало выражать испуг.

Решение Передонов принял мгновенно. Подключив свои способности, он мигом обезоружил линчевателей. Сельскохозяйственный инвентарь, факелы — всё поднялось в воздух. Обалдевшие парни несколько секунд смотрели в небо, после чего, заорав: «Ведьма!!!» — бросились наутёк. Остался перед домом один лишь ощущавший себя героем Передонов. Он смотрел на Аксинью и ждал награды хотя бы в виде улыбки. Но получил скорбную гримасу и отповедь:

— Ну и чего ты устроил, благодетель, едрить твою налево? Они ж завтра всей деревней придут! До рассвета тикать придётся. Тьфу, дурак!

Попадал сельскохозяйственный инвентарь. Рухнули и погасли факелы. Аксинья, повернувшись спиной к Передонову, открыла дверь. На пороге, впрочем, задержалась и бросила через плечо:

— Ты идёшь или нет?

Поведи себя Аксинья согласно шаблону, вертевшемуся у Передонова в голове, он бы, вероятно, раскланялся и удалился, весьма довольный произведённым эффектом. Но, выбитый из равновесия, покорно направился в ветхую избушку, где с ног сшибал травяной запах, а за печкой ворочалась и стонала доживающая свой век Надежда Прощелыгина.

О том, что именно случилось между Аксиньей и Передоновым в избушке, никаких свидетельств не сохранилось. Известно лишь, что Передонов наутро, разыскав кучера, уехал прочь. Через несколько дней в столице свершилось то мероприятие, к которому он и стремился, а именно попытка вооружённого переворота, которую больше ста лет спустя Вадим Игоревич Серебряков пренебрежительно назовёт цирком.

Горстка аристократов пришла к императору и сказала, что это — переворот. Император не поверил и попросил доказательств. В него кинули бомбу. Бомба не взорвалась и даже, говорят, очень сильно не долетела. Немного на неё посмотрев, Его Величество всё-таки решил, что доказательств достаточно, и кивнул. Переворачивателей похватали и обезглавили. Только с Передоновым вышло трудно: он несколько раз останавливал в воздухе топор палача, заставляя исполнительного дядьку обильно материться, при этом извиняющимся глазом косясь в сторону императорского шатра. Собравшаяся толпа зевак покатывалась со смеху. В историю сия процедура вошла как «Потешная казнь». Оборжаться, конечно.

Что до Аксиньи, то эта предприимчивая дама тем же утром собрала в котомку всё самое необходимое, сказала бабке: «Адьос, маманя, спасибо за науку!» — и отчалила в неизвестном направлении.

В следующий раз она появилась в поле зрения документированных источников уже через двенадцать лет, когда в Белодолске продемонстрировала одиннадцатилетнего отрока именем Звездомир Прощелыгин.

Белодолск содрогнулся. Во-первых, от имени. Во-вторых, оттого что этот полудикий мальчишка, не умеющий читать и писать и выражающийся так, что у всякого приличного человека уши вяли, обладал ярко выраженными психокинетическими способностями.

Психокинетики, к тому же столь сильные, на дороге не валяются. Надо было оформляться. У Прощелыгиных поинтересовались, где папа. Аксинья в ответ рассказала всё как есть.

Занимавшийся процессом чиновник оказался человечным. Он, вероятно, долго думал и решил, что вайб сына врага народа пацану не сильно поможет в жизни, да и вообще, что же это за отец, который только туда-сюда и голову потерял. Это не отец, а тьфу. Спасибо, как говорится, за генетический материал, но дальше мы сами.

А может, этот чиновник просто не хотел головной боли с оформлением кучи бумаг, письмами в Москву, письмами из Москвы, волокиты, которая могла растянуться на годы. И чтобы сэкономить себе время для умиротворённой ловли тайменя на берегу Ионэси, создал заявку на регистрацию нового рода. Это было проще, чем разбираться с наследниками Передонова.

В Москве на заявку посмотрел лично государь — без его ведома такие дела не вершились, и даже нынешняя заявка насчёт Даринки либо уже, либо вот-вот появится пред светлые очи Его Величества. Он посмотрел. Он, наверное, даже осознал, что фамилия Прощелыгин — это немножко не то, чего хотелось бы ждать от русского аристократа. И что надо бы эту историю копнуть поглубже, разобраться, что и откуда… Однако в этот момент между государем-императором и белодолским чиновником возникла, что называется, ментальная связь. Его Величество очень хорошо представил, как в ответ на требование не валять дурака и объяснить происхождение отрока придёт подписанное необходимым количеством свидетелей наглое враньё о том, как в пацана вдохнул силу единорог, и как придётся посылать кого-то в Белодолск разбираться, а тот, уехав в далёкий сибирский город, может и не вернуться вовсе, по тем или иным обстоятельствам. И так сущую ерундовину, в общем-то, не получится выкинуть из головы ещё долгие годы.

«Ладно, сука, — подумал Его Величество в адрес белодолского чиновника. — Переиграл. Один-ноль». И подписал указ о создании нового дворянского рода — Прощелыгиных. Понадеявшись, что род этот как-нибудь там, в Сибири, и сгинет, не снискав известности.

Отрок Звездомир до совершеннолетия походил в церковно-приходскую школу, потом поступил в академию, где наибольшие таланты проявил в зельеварении. Охмурил психокинетичку и поставил её родителей перед свершившимися фактами. Указав на круглеющий живот своей избранницы, он сказал, что жизнь такова и больше никакова. Женился, получил хорошее приданное, всё почти промотал, нажил сына и дочку. Дочка нам особенно не интересна, а сын в точности повторил судьбу отца и… В общем, в итоге всех этих безумно интересных событий бедный и злой Акакий Прощелыгин сбежал из психиатрической клиники, пропал на несколько месяцев и вдруг осенью сего года начал подавать магические признаки существования в человеческом мире. Признаки эти засекла Диль, которая по моей просьбе время от времени мониторила эфир на предмет Прощелыгина и Старцевых. А потом — донесла мне.

— Где? — спросил я.

— В доме, где живёт с мужем сестра Прощелыгина. Это деревенька на правом берегу. Но есть сложность.

— Какая?

— Дом очень сильно, мастерски заговорён, я туда попасть не сумею. Даже если ты туда войдёшь — то без меня. Внутри ты будешь как будто совсем без фамильяра.

— Ищи дурака — входить туда на таких условиях.

— Тоже думаю, что это неоправданный риск. Я могу установить слежку.

— Ну… Ну, последи, пока не позову. Других мыслей всё равно нет. Давай, лети, Танька идёт. И если энергия будет заканчиваться — ты тоже возвращайся, накормлю!

— Да, хозяин.

Утром в академии начались перемены. В мой кабинет ворвалась без стука Янина Лобзиковна и воскликнула:

— Это вы⁈

— Вопрос сей сложный и философский, — осторожно ответил я. — Что такое «я» вообще? Совокупность разнообразных психических процессов, которые двух мгновений за всю человеческую жизнь не бывают одинаковыми, да самоосознание, которое изрядную часть жизни у нас попросту отсутствует в виду как минимум сна…

— Это вы надоумили Фёдора Игнатьевича назначить меня секретарём⁈

— Ах, вот вы о чём… Тут — да, каюсь, было.

— Зачем⁈

— Так совпало, что Фёдору Игнатьевичу был нужен секретарь, а у меня на примете был хороший человек, обладающим, как мне казалось, всеми необходимыми компетенциями для означенной должности.

Янина Лобзиковна всхлипнула.

— Если это такая проблема, я всегда могу убедить Фёдора Игнатьевича обратно…

— Нет, вы не понимаете… Я… Я никогда не думала даже, что стану библиотекарем, а тут…

— Ах, да бросьте вы! Вот я вам сейчас чайку организую, сам как раз собирался. Садитесь в шезлонг, прекрасен он. Дышите глубоко.

— Вы просто не понимаете, Александр Николаевич, как много делаете для людей. И все мы боимся только одного. Ну как вам надоест? Ну как вы уйдёте однажды? И что тогда? Вылетим мы, посыпемся, как осенние листья…

— Жизнь, госпожа Янина Лобзиковна, устроена так, что что-то в ней человеку подвластно, что-то нет. То, что подвластно, нужно устраивать хорошо, а с тем, что неподвластно, остаётся лишь смириться. И совсем уж никуда не годится — горевать из-за того, что только когда-нибудь может быть. Мы, например, все смертны, кроме государя нашего императора, да продлятся вечность дни его на троне. Что же теперь из-за этого — кручиниться всю жизнь? Вот, берите чашку, пейте, только осторожно, горячий.

— Спасибо. Я не знаю, как вас благодарить.

— Вовсе никак не надо. Просто когда у вас появится возможность сделать добро хорошему человеку — вы эту возможность не упустите.

Посиделки наши закончились довольно быстро. Стукнув в дверь, в кабинет заглянула злая Кунгурцева и, увидев мою гостью, сказала:

— Ну, так и думала. Госпожа Кузнецова, извольте, пожалуйста, приступить к исполнению служебных обязанностей! Александр Николаевич, а вы, пожалуйста, прекращайте лапсердачить сотрудников!

— Я бы ввязался с вами в ожесточённую дискуссию, госпожа Кунгурцева, однако вы подарили мне новое, доселе не испробованное значение столь любимого мною слова, и за это я великодушно дарю вам не только победу в несостоявшейся баталии, но и самое Янину Лобзиковну Кузнецову.

— Ах, спасибо за ваше великодушие! Идёмте, госпожа Кузнецова.

— Сильно только сразу не наседайте, позвольте человеку освоиться на новом месте.

— Не беспокойтесь, Александр Николаевич, мы уж как-нибудь разберёмся, заверяю вас.

Оставшись в одиночестве, я сварганил себе чашку магического кофе, взял лист бумаги и написал на нём приблизительный список дел. Потом расставил дела в порядке приоритетов. Вышло странно. Летающий гроб — номер один, однозначно. Танькина конфронтация с родительским комитетом — тоже. Ну вот, «Посидеть в шезлонге, представляя крики чаек» — это можно на второе место спустить, ладно, завтра посижу. И всё равно выходит так, что надо два дела одновременно делать. Ох, ещё и преподавание ведь.

— Так вот, крутишься-крутишься всю жизнь, — пожаловался я пустому кабинету. — Все вокруг взрослеют, становятся деловыми. На работы устраиваются, женятся… Мне нужен новый компаньон для приключений.

— Почему вы решили, будто бы я целыми днями бездельничаю и только мечтаю, чтобы стать вашим компаньоном для приключений, Александр Николаевич?

— Что вы, Фадей Фадеевич, у меня и мыслей таких не было. Я просто понадеялся, что вы мне поможете в одном деле, которым вы и сами, кстати говоря, интересовались.

— Это каким же делом я интересовался? — вздохнул господин Жидкий, нехотя мне уступая.

— Ну вот, смотрите. Это список людей, которые в девяностые ремонтировали кабинет декана стихийной магии, тогда ещё не декана. При их участии — или уж, по крайней мере, не без их ведома — там был замурован гроб, ныне терроризирующий академию. Вы — представитель власти, наверняка сможете поспособствовать. Есть же какие-то архивы, переписи, я не знаю…

Со скептической мордой лица господин Жидкий взял листок со списком и пробежал взглядом по строчкам. Уже приоткрыл было рот, чтобы послать меня в сад, но осёкся и вчитался внимательнее.

— Мне нравится ваш взгляд, — подбодрил я его. — Теперь выдайте какой-нибудь крючочек, пусть даже самый захудалый, чтобы понятно сделалось, за что цепляться дальше.

— Вы сами-то читали список?

— Проглядел.

— Вот здесь не споткнулись?

— Где? «Дмитриев Пётр Денисович, плотник»?

— Именно.

— Помилосердствуйте… Вы что, хотите сказать…

— Вам история Порфирия Петровича в общих чертах известна?

— Беспризорником был, пока не подружился с Серебряковым вроде…

— Ну вот имя человека, трудами которого он беспризорником и сделался. Вряд ли у господина Дмитриева сохранились тёплые чувства к отцу, но если уж откуда и начинать его искать — так это отсюда. А теперь потрудитесь освободить кабинет, я тут всё-таки работать пытаюсь.