Господин учитель IV. Синдром героя

Глава 18 В интересах и по поручению

Рано утром в день Икс в дверь нашего дома позвонили. Поскольку с прислугой у нас было откровенно так себе, дверь открыла Диль. В своём коронном офисном костюме (пиджачок, кстати говоря, приталивали у портного), в суровых очках, со стянутыми в хвост фиолетовыми волосами она выглядела в качестве лакея очень презентабельно.

— Добрый день, меня зовут Елизавета Касторовна, — послышался приятный, даже какой-то вкрадчивый женский голос, — я фамильяр четвёртого ранга, действую в интересах и по поручению Его Величества Дмитрия Иоанновича.

— Добрый день, меня зовут Дилемма Эдуардовна, фамильяр четвёртого ранга, действую в интересах и по поручению Александра Николаевича. Прошу, входите.

Вошедшая дама выглядела более традиционно, чем Диль. Носила платье, очков не использовала, возрастом казалась немного старше, а волосы имела нежно-салатового цвета. В правой руке она держала элегантный чёрный чемоданчик.

Мы с Танькой встретили её в гостиной. Сами были ещё не при параде, ведь мероприятие планировалось во второй половине дня, но выглядели прилично, всегда старались выглядеть прилично. Потому как мало ли что…

Обменялись приветствиями, в ходе которых царственная фамильярка пожала руки нам с Татьяной по очереди и, испросив разрешения, прошла в столовую, где села за стол. Мы устроились напротив.

— Итак-с, уважаемые Соровские. Моя задача — подготовить вас к императорскому приёму, а также прояснить ряд формальностей. — Елизавета Касторовна положила чемодан на стол и, отщёлкнув застёжки, извлекла наружу кипу бумаг и писчие принадлежности. — Начнём мы издалека. Александр Николаевич Соровский, подскажите, когда был призван ваш фамильяр? Это необходимо зафиксировать для отчётности, фамильяр четвёртого ранга — огромная редкость.

— Прошлой осенью. Точной даты не назову…

— Месяц?

— Сентябрь вроде бы.

— Пусть будет двадцать второе сентября, если не возражаете.

— С твоего, хозяин, позволения, я была призвана шестого сентября, ночью, в ноль часов пятьдесят три минуты.

— Какая точность. Благодарю вас, Дилемма Эдуардовна. Я тоже помню в деталях миг моего призыва. Тысяча пятьсот девяносто второй год, пятое июля… Впрочем, не буду отвлекаться. Вот это, Александр Николаевич, вам необходимо подписать.

— Военнообязанный?..

— Да, таков порядок. Это, разумеется, не значит, что вас куда-то отправят воевать как такового, вы в таких делах совершенно не нужны. Но владельцы фамильяров четвёртого ранга должны состоять на учёте в качестве боевой единицы. Ваша Дилемма Эдуардовна в случае чего сможет оказать колоссальное сопротивление любой вражеской силе. Прочитайте документ внимательно, чтобы потом не было сюрпризов.

Я прочитал. Согласно документу, я официально становлюсь ценнейшим ресурсом Российской Империи. Захоти я переехать за границу — дудки, никто не выпустит.

— У вас, возможно, возник вопрос, — ласково сказала Елизавета Касторовна, — что будет, если вы таки решитесь уехать, кто сможет вас остановить. Ответ очень прост: никто. Однако после за вами приду я. Сила фамильяра крепнет с каждым годом существования на земле. Сильнее меня, насколько мне известно, фамильяров не существует.

— Да я и не думал…

— Мне известно, как работает мысль человеческая, Александр Николаевич. Она проникает в каждую щёлочку, ей всё интересно. Это не говорит о злых намерениях, но человеческий разум пытлив. Просто поймите, что всё это — не формальность, не фикция.

— Ясно. А выезжать-то за границу можно?

— Путешествия не возбраняются, однако нужно будет в заведённом порядке уведомлять соответствующие органы. Этому вас, полагаю, обучит ваш друг Вадим Игоревич Серебряков.

Мне сделалось не по себе от такой осведомлённости государственной фамильярки, но я быстро рассудил, что ничего в этом удивительного нет. Вадим Игоревич — фигура общественная, тесно состоящая на службе государевой и от начальства секретов не имеет. Скорее всего, Елизавета Касторовна уже успела с ним поговорить.

Я подписал документ, и фамильярка немедленно взялась за следующий.

— Это судебная претензия.

— За что⁈

— Не к вам, но вам нужно подписать. Прознав о ваших осветительных приборах, один из трёх московских специалистов по ММЧ взялся повторить опыт и добился кое-каких успехов, однако некий правдолюб докопался, что вами был оформлен патент. Дело особенно не нашумело, однако, как видите, дошло до верхов. Вы можете получить солидную компенсацию от этого человека, достаточно лишь подписать.

— Да ну, бросьте вы. Человек доброе дело хотел сделать, он же не виноват, что патент. Приличные люди вообще таких слов не знают.

— Благородное решение. В таком случае, возможно, вы захотите подписать вот это: разрешение ему и дальше заниматься своей деятельностью. Разумеется, с предусмотренными законом отчислениями в ваш адрес.

— Это подпишу. А господин Аляльев…

— С господином Аляльевым я поговорю позже, не переживайте по этому поводу. Ну вот так, благодарю. Итак, со скучными формальностями мы покончили. Сегодня состоится торжественная церемония награждения. От вас потребуется всего лишь принять награду, сказать несколько ничего не значащих слов.

— Какого рода слов?

— Расскажите о своей любви к Отечеству, готовности служить его интересам, можете сказать, что ничего бы не добились без поддержки своей супруги, люди это любят.

— Понял, изображу.

— После церемонии состоится фуршет. Я не знаю, какие у вас отношения с алкогольными напитками…

— Да никаких. Уж на фуршете в присутствии Его Величества точно не буду строить подобных отношений.

— Разумно, прибавить, по сути, нечего. Кроме, разве что, того, что на мероприятии вы императора не увидите.

— Нет?

— Нет, он не появляется на людях.

— Но… он ведь приехал?

— Да, приехал, и у него запланирована одна-единственная личная встреча.

Не сдержавшись, Танька тихо ойкнула. Елизавета Касторовна, быстро на неё взглянув, кивнула:

— Вы совершенно правы, после официальной части Александра Николаевича ждёт… О Господи, какая изумительная прелесть!

Я не успел порадоваться, что меня ждёт изумительная прелесть. Монаршая фамильярка поднялась со стула и подошла к подоконнику. Взяла с него аквариум и подняла на уровень глаз.

С некоторых пор мы завели обыкновение выставлять Акакия на свет ежедневно. Очень уж мрачной он был личностью. У Таньки зародилась теория, что всё это потому, что он всю жизнь чах над зельями в закрытых помещениях. Вот и старались привнести в его жизнь немного света. На характер не сильно влияло, к тому же с наступлением зимы Акакий на подоконнике начинал мёрзнуть, и длительность «солнечных ванн» пришлось сокращать.

— Как мило… Вы их едите?

— К… кого — их? — опешила Танька. — Что значит, «едите»?

Фамильярка зависла на пару секунд, потом как будто бы слегка покраснела и поставила аквариум на место.

— Не обращайте внимания, пожалуйста. Очень интересный питомец, но к делу. Итак, аудиенция у Его Величества. — Елизавета Касторовна вернулась на своё место. — Бояться, переживать по этому поводу не следует. Вас введут в помещение, вы сядете за стол, на другом конце которого будет сидеть император. Разговор продлится столько, сколько он посчитает нужным. Выйдя оттуда, вы забудете всё, что видели и слышали. Никто и никогда не узнает подробностей аудиенции. Я не предлагаю вам подписать никаких документов по этому поводу, не опускаюсь до угроз, всего лишь информирую.

— Я понимаю.

— Никому и никогда. Вы можете подумать, что ваш друг Вадим Игоревич сам встречался с императором, и с ним можно это обсуждать. Так вот: это — ошибочное мнение, нельзя обсуждать с ним. Нельзя обсуждать с супругой. Нельзя иносказательно описать в художественном произведении. Нельзя бормотать во сне. Нельзя шептать над могилой матери. Нужно просто забыть. Я хочу, чтобы вы оба это поняли.

Мы с Танькой подтвердили высочайшую степень понимания. Елизавета Касторовна тут же поднялась, натянув дежурную улыбку на лицо.

— С вами очень приятно иметь дело, господин и госпожа Соровские. Вы весьма понимающие люди. Теперь — откланиваюсь. До встречи на церемонии.

Как ни странно, этот визит успокоил атмосферу в доме совершенно. Казалось, будто самое жуткое мы уже пережили. Прикоснулись, так сказать, к величию Его Величества посредством правительственной фамильярки.

Дальше были сборы. Вернее, подготовка Татьяны к значимому событию. Помогать пришли Стефания, Анна Савельевна, Диана Алексеевна, а также Натали, подруга Татьяны, о которой она неоднократно упоминала, но которая по факту оказалась каким-то таким сереньким мышонком, никак себя не проявляющим, что я даже факт нашего знакомства в памяти не удержал. Кажется, она присутствовала на нашей свадьбе…

Чтобы поддержать меня, пришли Вадим Игоревич, Кирилл Тимофеевич, Фёдор Игнатьевич и Леонид.

— Находиться дома сделалось совершенно невозможным, — жаловался Аляльев-старший. — Моя супруга вообразила, что её представят императору, что он чуть ли не ради неё приехал. Фантазирует, как будет ему на меня жаловаться, расскажет всю правду, что бы это ни значило.

— Отчего бы вам не нанять отдельной квартиры? — спросил Серебряков.

— Ах, это послужит поводом для сплетен… Ну что уж, в самом деле. Всё, что мне нужно — как-то дожить эту жизнь, и всё закончится. Как говорит Александр Николаевич: звучит как план. Что бы ни происходило в жизни, нас неизбежно утешает одна мысль: всё это конечно.

— Вас послушаешь — и жениться страшно, — поёжился Леонид.

— Женитесь смело, молодой человек, только умоляю вас, не на дуре. Красота — в глазах смотрящего, а вот свою голову, увы, не приставишь.

Леонид задумался, вероятно, анализируя интеллектуальные способности госпожи Акоповой. Я за эти способности, кстати, был совершенно спокоен, как её учитель. Будь у Надежды Людвиговны желание, она могла бы хоть в этом же году вместе с Татьяной выпуститься. Благо двумя курсами постарше.

— Механизм, — бормотал Фёдор Игнатьевич. — Чистый автомат… Какой ужас.

— Чего это он? — спросил я.

— До сих пор под впечатлением от общения с фамильяром Его Величества, — усмехнулся Серебряков.

— Любопытная дама, и вправду, — кивнул Акопов. — Чувствуется, знаете, такой столичный подход. Всё быстро, чётко, по делу. Без этих самых, понимаете, размазываний каши по длинному столу. У нас подобное не в заводе, как ни крути. У нас сначала о погоде, о птичках. Москва — другой мир, совершенно.

Тут я заметил, что Кирилл Тимофеевич тоже выглядит довольно парадным образом и уточнил, не приглашён ли он персонально. Ответ получил утвердительный:

— Да, будут вручать награду за достижения на ниве освещения страны. Моей заслуги-то там — одно лишь искреннее желание заработать денег, но кто я такой, чтобы спорить.

Фёдор Игнатьевич направлялся на церемонию в качестве гостя. Каждый награждаемый мог притащить с собой до пяти человек гостей — надо же как-то собирать толпу. Я, в числе прочих, не забыл и своего благодетеля, само собой. Что интересно, кстати говоря, Татьяну в качестве «плюс-один» записывать не потребовалось, она удостоилась персонального приглашения, что косвенным образом свидетельствовало о том, что её также наградят. Как, чем и за что — мы терялись в догадках.

— Однако пора выезжать, — заметил Серебряков, взглянув на цифербрат наручных часов. — Интересно, долго ли они там ещё…

Наверху стукнула дверь, и взгляды всех обратились к лестнице. По которой, будто в кино, медленно начала спускаться Татьяна Фёдоровна Соровская.

Приём состоялся в городском административном здании. Оно было достаточно просторным и красивым, чтобы никому и в голову не пришло арендовать ресторан или типа того. Все собрались в огромном зале, ярко освещённом по нашей с Кириллом Тимофеевичем технологии. За трибуной стояла Елизавета Касторовна, которая, видимо, собиралась вести церемонию. Присутствовали ещё какие-то лица, приближённые императора, преимущественно пожилого возраста — они стояли поодаль, неподвижные, будто солдаты, несущие почётную вахту.

Были, разумеется, и солдаты, замершие с винтовками и создающие атмосферу напряжённой торжественности. Глядя на таких солдат, будто отлитых из пластика, поневоле хотелось вытянуться и устремить взор в какую-нибудь даль.

— От лица и по поручению Его Величества императора Российской Империи Дмитрия Иоанновича Рюрикова, я, Елизавета Касторовна, приветствую в лице собравшихся славный город Белодолск. Ваш город обладает богатой историей…

Как и всегда во время таких речей мозг у меня куда-то отъехал, а его временно заменила игрушечная обезьяна, бьющая в тарелки. Под этот немудрячий ритм я осмотрелся. Рядом со мной в первом ряду стояли Танька, Диль, отец и сын Аляльевы и Серебряков. Танька служила украшением первого ряда. Без её ярко-красных волос, светящихся тем же цветом глаз и серёжек, светло-зелёного платья, с которым гармонировала зелёная лента в волосах, от этого пингвинообразного фрако-сорочкового ряда было бы совсем скучно. Ну, таковы уж мы, мужчины, всю красоту держим внутри себя.

Диль Татьяне уступала. Нет, ей, конечно, тоже взяли красивое платье, но на этом — всё. Когда поступили первые робкие предложения насчёт макияжа и причёски, Диль ответила взглядом, который говорил: «Нахрена козе баян?» — и от неё отстали. Фамильярке действительно всё это было интересно чуть менее, чем никак. Она даже расстроилась, когда я попросил её снять очки перед церемонией. Невесть почему, она полагала, что эти очки дают плюс сто-пятьсот к её неповторимому образу, и переубедить её было невозможно.

Нашёл взглядом Фёдора Игнатьевича. Он стоял рядом с Дианой Алексеевной, держал её за руку и с гордостью смотрел на полупрофиль дочери. Танька, может, тоже бы сейчас очень хотела схватить меня за руку, но — увы. В первом ряду стоим. Должны являть собою пластиковую невозмутимость.

Я вернулся в текущий момент, когда по ушам резануло моей собственной фамилией. Тогда я встрепенулся, нашёл взглядом правительственную фамильярку и обратился в слух.

— … Степан Кириллович Аляльев и Вадим Игоревич Серебряков совершили настоящий подвиг национального значения, что уже буквально требовало, наконец, воздать всем по заслугам. К чему я и приступаю. Для вручения Императорского ордена Святого благоверного князя Александра Невского приглашается Вадим Игоревич Серебряков!

Оглушительно грянули трубы, я едва сдержался, чтобы не закрыть уши. А опытный Серебряков поднялся на сценическое возвышение, глазом не моргнув. Елизавета Касторовна взяла с белоснежной подушечки, поднесённой специальным солдатом, сверкающий красным и золотым крест — и приколола к фраку. Под гром аплодисментов Серебряков обменялся рукопожатием с фамильяркой и прошёл к кафедре.

— Я горжусь, — рявкнул он, когда стихли трубы и аплодисменты, — той невероятной честью, которую оказывает мне Его Величество, и клянусь впредь не посрамить высочайшего оказанного мне доверия!

Пока Серебряков уходил, я мысленно сократил свою речь раза в четыре. Хорошо, что не меня первым вызвали. Как говорится: «А чё, так можно было?»

Дальше затребовали Стёпу Аляльева, которого тоже удостоили ордена Александра Невского. Затем вопреки логике развития событий, на сцену поднялся его отец. Ему ордена не дали, обошёлся медалью «За усердие к вере и Отечеству». Но Кирилл Тимофеевич если и расстроился, то виду не подал совершенно. С трибуны бодро отчитался о своей готовности всегда и, чуть чего, так сразу.

Дальше пригласили Дилемму Эдуардовну.

— Дилемма Эдуардовна — фамильяр четвёртого ранга, — сообщила всем, кто не в курсе, Елизавета Касторовна. — Однако она, преданно служа патриотическим интересам своего хозяина, также отличилась, и отличие это должно быть отмечено. Награждается медалью «За боевые заслуги».

Диль поправила приколотую к платью медальку, сказала: «Спасибо» — и вернулась обратно.

Мысленно я отрезал от своей речи ещё несколько предложений. Расширяется окно Овертона животворящее. А закон экономии энергии на моей стороне вовсе.

Вернувшись за кафедру, Елизавета Касторовна выдержала паузу и произнесла:

— Приглашаются для вручения наград Александр Николаевич Соровский и Татьяна Фёдоровна Соровская.

Не удержавшись, Танька всё-таки схватила меня за руку, и так, вместе, мы с нею и вышли на сцену под грохот торжественной музыки.