Господин учитель IV. Синдром героя

Глава 6 Позабытый зонтик

— Давай мне!

— Нет, я хочу помогать!

— Надорвёшься же.

— Не надорвусь, стучите!

Я постучал. Так же, как и Танька, косо посмотрел на Даринку, держащую огромный бумажный пакет с продуктами.

Если уж говорить об особенностях нашей отдельной жизни, то сложилась она следующим образом: мы пока даже не наняли кухарку. Всё потому, что некоторую рыжую Таньку прошлой осенью ужалила совершенно особая муха. В результате этого укуса рыжая разогналась настолько, что за полгода сдала экстерном вообще все экзамены по всем предметам и к тому же защитила дипломную работу. Потом мы с нею съездили в свадебное путешествие, и я даже думал, что всё вернулось на круги своя. За исключением крохотного инцидента с русалкой Танька очень хорошо отдыхала и вообще выглядела совершенно расслабленной. Однако когда мы вернулись, выяснилось, что за последние полгода в мозгу произошли необратимые изменения.

Дома Танька начала заниматься готовкой. Нет, у неё вполне себе недурно получалось, и даже с каждым днём она становилась на кухне лучше себя предыдущей. Однако я, задумчиво глядя на вот это вот всё, понимал, что таким образом Танька пытается отвлечься от стресса, связанного с устройством на работу учительницей в гимназию. Из своего богатого личного опыта я знал, что заглушить неудовлетворённость одной работой при помощи другой работы — идея небесспорная. В итоге ты либо полностью переходишь на другую работу, либо выгораешь и уходишь с работ вовсе. И если так ставить вопрос, то, может, уже просто переквалифицироваться в домохозяйки?

— Не открывают, — заметил я.

— У меня есть ключ, — сказала Танька и захлопала по карманам пальто. — Вообще, странно это. Где же Ульян?

Служба в гимназии для Таньки была очередным вызовом обществу, доказательством того, что она в состоянии идти не проторенными дорожками, а прокладывать собственные маршруты по бездорожью.

В гимназии обучались дети смешанного состава, все, кто мог себе позволить. И, тем не менее, аристократики быстренько сбивались там в кучки, из которых было удобно с презрением смотреть на мещанское сословие. Традиционно маги в гимназиях не преподавали, и даже если испытывали нужду, то в эту сторону вовсе не смотрели. А Танька вот посмотрела, и её трудоустройство стало для Белодолска событием. Разумеется, освещённым кешиной газетой. Стараниями которой в том числе мы с Татьяной уже были в глазах общества чуть ли не голливудскими звёздами.

Танька нашла ключ и отперла дверь. Я пропустил вперёд Даринку, мы вошли следом.

Было темно. Установить в доме световые алмазы я не успел, а Фёдор Игнатьевич не озадачился, будучи по натуре консерватором и ретроградом. Пришлось зажигать свечи — на улице уже темнело.

— И где папа так долго? Дарина, этот пакет в кухню.

— Я знаю!

— Молодец. Давай, раздевайся, мой руки и будешь мне помогать. Мясо отбивать умеешь?

— Я всё умею! Мы с мамой вместе готовим.

— Беги!

Танька принялась расстёгивать пальто с выражением лица растерянным до беззащитности.

— В академии задержался, — сказал я, протягивая руку за пальто. — Как-никак, ректор, не хухры-мухры. Оно же и к лучшему: ужин приготовить успеете.

Рыжая кивнула, отдала мне пальто.

На кухне Даринка бодро колотила по мясу молоточком, а мы с Танькой вышли в столовую, чтобы не мешать ей работать своими разговорами.

— Бедная девочка! — посетовала Танька.

— По-моему, она весьма довольна жизнью.

— Это потому, что она притворяется. Она ведь из простой семьи, и притом — маг.

— Ходящая меж двух миров?

— Ну вот, ты понял… Дети аристократов её не принимают, нос воротят. А мещанские зовут магушей и тоже отталкивают. У неё нет друзей.

— У тебя их тоже не было.

— Не по такой причине. Я никогда не думала, будто со мной что-то не так. И потом, у меня всё же была, есть и будет Натали…

— Ей нужно понять, что она особенная, и это хорошо. Это непросто, конечно, однако мы все в помощь.

— Родительский комитет тоже против неё взъелся.

— Господи, а этим-то что не так⁈

С родительским комитетом проблемы начались у Татьяны. Она обладала двумя трудноустранимыми изъянами: была молодой и красивой. В нагрузку к такому комплекту, по мнению родителей, не могла не идти глупость. А нужен в гимназии глупый учитель? Разумеется, нет, ведь своим детям все желают лишь самого лучшего. К тому же молодая учительница наверняка со дня на день забеременеет и уйдёт в декрет, даже не доработав год. Только дети к ней привыкнут — и всё. Лишний стресс, сплошной вред учебному процессу.

Ну и, вишенкой на торте, Татьяна была магом-аристократом, медийной персоной, этакой белодолской звёздочкой. Знали все и про наследство. Прекрасно понимали, что от работы в гимназии выживание Татьяны не зависит совершенно, что только добавляло поводов скрипеть зубами. На обычного учителя можно надавить: «Мы тебя уволим, если не будешь плясать под нашу дудку!» Танька в ответ на подобное заявление, выраженное в любой форме, лишь пожала бы плечами. Уволенной она пребывала двадцать лет своей жизни и успела к этому состоянию привыкнуть. А в учителях подвизалась всего-то пару месяцев. Причём после первого умудрилась забыть забрать жалованье, чем обрушила на себя ещё и дружную ненависть педагогического коллектива.

В общем, когда человек хорошо выполняет свою работу, при этом никак от неё финансово не зависит, и управлять этим человеком не получается, такой человек назначается вселенским злом, и вселенная яростно пытается его уничтожить.

Я тоже был таким человеком. И вселенная тоже пыталась меня уничтожить. Взять хоть господина Назимова, нары ему пухом. Но я, в отличие от Таньки, не обладал целеустремлённостью и умел ладить с людьми. Она же ещё в силу возраста была неисправимой идеалисткой.

— Они считают, что Дариночка плохо влияет на других детей. У неё крестьянские замашки, она портит атмосферу.

— Что за бред. Какие ещё замашки? Ты из неё чуть ли не придворную даму воспитала, я готов спорить, она на императорском приёме сто очков вперёд даст любому своему однокласснику.

— Так и есть. Но правда никого не волнует. Они выдумывают всякую чушь, злятся на эту чушь, а потом срываются на других.

— Обычно люди это называют логикой и здравым смыслом, тебе надо терминологию подтянуть… Что такое вообще этот родительский комитет?

— Комитет родителей, — пожала плечами Танька. — Там в основном мамы.

— Ну, понятное дело. Папам недосуг фигнёй страдать, у них дела.

— Это, Саша, очень гнусное высказывание с твоей стороны.

— А сколько в комитете пап?

— Ну… Один.

— Мещанин, у которого дела идут так себе, и он, вместо того, чтобы этим заняться вплотную, выносит мозги всем окружающим, вынуждая жену день и ночь что-то шить на продажу?

— Фр!

— Да тут хоть фыркай, хоть не фыркай…

— Ты мог бы сказать, что женщины более ответственны, когда речь заходит о детях!

— Мог бы, да неохота. Ибо сволочь я невоспитанная. И насколько трудная ситуация?

— Они давят на директора, а тот очень мягкий и нерешительный человек. Он поддастся рано или поздно. Меня уволят, а Дариночку загнобит и уничтожит совершенно другой учитель. Я его уже даже знаю. Такой мерзкий тип!

— Тяжело, когда начальник не родственник, понимаю.

— Саша — да фр же, наконец!

— Ладно, разберёмся.

— Как? Саша, не надо ни с чем разбираться! Это моя жизнь, и я сама хочу справиться с ситуацией! Что? Что у тебя с лицом?

Лицо моё сильно изменилось в этот момент по причине объективного характера. Я бросил взгляд в окно, из которого просматривалась ведущая к дому дорожка. Если внутри магическое освещение отсутствовало, то снаружи мы с Ульяном установили великолепные фонарики, которые превращали двор в дивную красоту по ночам. За этим Фёдор Игнатьевич следил, амулеты заряжал регулярно. И сейчас по дорожке шёл он сам, вот только не один.

У меня мгновенно всё в голове сложилось. И позднее возвращение, и отсутствие Ульяна…

— Туши свет! — прокричал я шёпотом. — Прячься в кухню!

К чести Таньки, она всегда понимала, когда нужно действовать, не задавая вопросов. Взмахом руки погасила все зажжённые свечи. Я мог бы и сам это сделать, но, признаться, растерялся и не сразу вспомнил, куда надо думать, чтобы управлять стихиями. Во всяком деле нужна практика, а у меня практика преимущественно связана с магией мельчайших частиц, остальное лень, то есть, некогда.

Схватив Таньку за локоть, я поволок её в кухню, но мы не успели дойти даже до середины стола, когда дверь открылась, и в прихожую, неразборчиво бормоча и хихикая, ввалились эти двое.

В принципе, они бы ничего не заметили, мы могли бы скрыться, но Танька замерла, как вкопанная, осознав отца в столь непривычном амплуа и не зная, как реагировать.

— Фёдор Игнатьевич, вы…

— Просто Фёдор, я вас умоляю, Диана Алексеевна, и на ты.

Откровенные звуки поцелуев.

— Тогда я — просто Диана.

— Просто… Диана… Вы меня с ума сводите.

В принципе, мы стояли в темноте. И складывалось впечатление, что в столовую эти двое не пойдут, а пойдут сразу наверх. Так что, опять же, всё могло бы закончиться гладко. Мы бы немножко подождали, а потом тихонечко бы ушли. Но нас было не двое, а трое.

Я уже с минуту не слышал ударов молотка, но не обратил на это внимания. А зря.

Дверь в кухню открылась, и на пороге образовался тёмный силуэт подсвеченной сзади светом огня девочки с окровавленным молотком в руке.

— Вы мясо долбить собираетесь? — громко сказала девочка.

Секунду было так тихо, как до сотворения вселенной. А потом взревел Фёдор Игнатьевич:

— Что-о-о⁈

Разом вспыхнули все свечи, осветив и нас с Танькой, и Даринку, и Фёдора Игнатьевича с Дианой Алексеевной. Дамы были невероятно смущены. Все, кроме Даринки. Та закончила высказывание:

— У меня руки устали уже!

Немая сцена продолжилась. Я вынужден был взять на себя некоторую ответственность за продолжение. Откашлялся и сказал:

— Да, Дарина, мы сейчас подойдём. Здравствуйте, Фёдор Игнатьевич. Здравствуйте, Диана Алексеевна.

— Здравствуйте, Александр Николаевич, — пролепетала Диана Алексеевна.

Фёдор Игнатьевич был более категоричен.

— Что вы здесь делаете⁈

— Мы ведь договаривались, что в пятницу вечером…

— Ни о чём мы с вами не договаривались!

— Ну, я поставил вас перед фактом.

— Это звучало как предложение, гипотетическая возможность, и разговор не был закончен!

— Каюсь, каюсь… Уже уходим.

Но тут Фёдор Игнатьевич, видимо, смекнул, что перегнул палку, и перед ним не провинившиеся подчинённые, а несколько более близкие люди. Он виновато покосился на стоя́щую рядом Диану Алексеевну и буркнул:

— Нет. Извините…

Ужин был такой себе, странненький. Мясо отбили, поставили запекать. Фёдор Игнатьевич и Диана Алексеевна возвращались из ресторана и не были голодны. Открыли бутылку виноградного сока, посидели при свечах, пообщались о своих проблемах.

— Меня уволят, — вздохнула Танька.

— Академию закроют, — вздохнул Фёдор Игнатьевич.

— Меня из гимназии выгонят, — вздохнула Даринка.

— Придётся уезжать в Москву, — вздохнула Диана Алексеевна.

— Есть-то как хочется, — вздохнул я. — Тань, долго оно ещё запекаться будет?

А потом как-то вдруг проблемы начали решаться. Сначала поспело мясо. Потом Диана Алексеевна, выпив второй бокал, внимательно посмотрела на Таньку и сказала:

— Не смей сдаваться.

— Что? — вздрогнула та. — Но это ведь не от меня зависит. Если меня уволят…

— Без причины тебя уволить не посмеют, ты с гимназией договор подписала, и в этом договоре подробно расписаны все причины, по которым от твоих услуг могут отказаться. Если же увольнение состоится без хотя бы одной из означенных причин, гимназия должна выплатить большую неустойку. Это им невыгодно. А ещё, ко всему прочему, можно пригрозить газетной шумихой.

— Это мы устроим запросто, — подтвердил я, распиливая мясо ножиком. — Кеша так нашумит, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

— Я не хочу скандала, — насупилась Танька.

— И не будет скандала, — успокоил я её. — Если ты не хочешь. Захочешь — будет. Ты, главное, как захочешь — сразу говори, я всегда рядом. Я ведь твой муж.

Благодарно сжав мне руку, Танька тоже опрокинула бокал и уставилась на Даринку.

— Никто тебя не выгонит, ты учишься лучше всех в классе.

— У, — надула губы Даринка, чувствуя некоторое смущение.

— И ничего не «У», а правда.

— Все говорят, это потому, что я — твоя любимица.

— Враньё совершенное, пусть проверят. Если посмеют. Позор сущий — с детьми воевать. И запомни: ты лучше всех в классе! Поэтому к тебе так и относятся.

Я потрогал пальцем бокал с соком и посмотрел на Фёдора Игнатьевича.

— И не надейтесь.

— Что? — встрепенулся тот. — На что?

— На закрытие академии. С гробом мы разберёмся. Я приближаюсь к разгадке. А когда разберёмся, вы, Фёдор Игнатьевич, сделаете две вещи, вы это сейчас торжественно, при всех пообещаете.

— Что за вещи такие?

— Секретаршу наймёте и уйдёте в отпуск.

— Ну, знаете! — Фёдор Игнатьевич допил свой бокал. — Это уж невесть что такое!

— Ну, либо Кунгурцевой жалованье поднимите. Вы же на неё всю секретарскую работу свалили! Она и замдекана, и секретарь, и завкафедрой, и преподаватель, между прочим. У неё совершенно нет времени со мной дурака валять, а мне бывает скучно. И это претензия к вам, Фёдор Игнатьевич, вы, именно вы должны испытывать по этому поводу чувство вины!

— Если есть на то ваша воля — я легко избавлю вас от скуки.

— Ни-ни-ни, ни в каком случае. Меня всё устраивает. Только Кунгурцеву жалко. Горит человек на работе, хотя работать не любит. Я считаю, что для справедливости на работе должны гореть те люди, которые её любят, вроде вас, например. Но даже и вам бы уже подостыть немного.

О чём-то задумавшись, Фёдор Игнатьевич вдруг сказал:

— Хорошо. Найму я секретаря. Всё равно скоро академию закроют.

— Вот! Вот это настрой! — Я поднял бокал. — За старого доброго Фёдора Игнатьевича!

На ночлег мы, конечно, оставаться не стали. Вскоре после ужина собрались и потянулись к выходу. С извозчиками заморачиваться смысла не было, потому что жили мы недалеко, и пройтись полагали в удовольствие, особенно после еды.

С нами потянулась и Диана Алексеевна. Я задумчиво поглядел на неё в прихожей и сказал:

— Вы забыли зонтик.

— Зонтик? — удивилась та. — Но у меня не было никакого…

— Скажете тоже. Без зонтика осенью в Белодолске? Верно, запамятовали. В спальне оставили.

— Я никогда не заходила в…

— Ну так зайдите и посмотрите. Я уверяю, там стои́т. Мы ждать не будем, нам всё одно в разные стороны. До встречи в академии, Диана Алексеевна! До встречи, Фёдор Игнатьевич.

Мы вышли, оставив смущённых голубков заниматься дальнейшим продвижением своих отношений. Пройдя пару домов, Танька хихикнула.

— Да-да? — посмотрел я на неё.

— Я не могу. Они такие… Как подростки.

— Главное, ребята, сердцем не стареть.

Вечером, уже традиционно в тот промежуток, когда Танька приводила себя в готовность ко сну, явилась Диль. Пыльная, с клочком паутины в волосах, который я тут же с неё снял, она приволокла лист бумаги и выглядела весьма довольной собой.

— Вот, хозяин. Девяносто шестой год, май, господин Аляльев подписывает контракт на ремонтные работы в академии. Вот тут подробный перечень работ.

— Так. Вижу.

— Никаких строительных работ здесь нет.

— Угу, отделка, покраска, замена дверей…

— Это список рабочих. Кто в какой бригаде, под чьим началом, чем именно занимался и в какой аудитории. Здесь есть и кабинет Старцева.

— Господи, это ж какой тщательный человек был старый Аляльев! Даже не знаю, восхищаться или ужасаться.

— В кабинете Старцева работали маляры, штукатуры и плотник.

— Пум-пум-пум. Ну, значит, попытаемся отыскать этих маляров и штукатуров, спросим, что они такого интересного запомнили из этого бурного периода. Спасибо за труд. Всё это?

— Нет, хозяин. Ещё кое-что. Я внезапно почувствовала господина Прощелыгина.