Господин учитель IV. Синдром героя

Глава 23 Новая реальность

— Диль, когда жизнь стала такой сложной?

— Не знаю, хозяин.

— Может быть, когда на моей земле открылся Источник? Или если чуть более глубоко копнуть, то когда я благословил мир сей своим в нём появлением?

— Мне кажется, ты слишком глубоко копаешь. Скорее всего, жизнь стала такой сложной, когда ты сжёг в камине ту кипу бумаги, на которую никто толком не обратил внимания, и после которой ты потерял столько сил, что едва до кровати добрался.

— А ты вот всё замечаешь…

— Конечно. Я ведь твой фамильяр. Самое близкое тебе существо во вселенной.

Мы с Диль брели по сияющему ночной иллюминацией Белодолску домой. Город украшался. Близился Новый год, и алмазики для гирлянд я уже клепал непосредственно на рабочем месте, потому как иначе бы просто не успевал. Спрос взлетел под самые небеса, и Аляльев также выглядел несколько шокированным. Ни он, ни я не произносили вслух страшных слов: мы не справляемся.

А мы не справлялись. Поэтому дома мне, ворча, уже помогала Татьяна. У неё отлично получалось. Так-то технология нетрудная, но работа тягомотная, это не отнять. Пара молодожёнов может придумать и более интересные занятия на вечер.

Даринка, иногда остающаяся у нас ночевать, смотрела зачарованным взглядом, как из кучки чёрной грязи появляется прозрачный, будто слеза, камень. А потом ещё и светиться начинает.

Была у происходящего и позитивная сторона. Деньги также лились рекой. Да чего там — водопады обрушивались на наши с Кириллом Аляльевым кипящие головы. Но на мою всё-таки лилось больше. Больше была моя доля, так как на моём Источнике и моей технологии всё держалось. Плюс к этому я получал зарплату учителя, заведующего кафедрой и половину жалованья санитара психиатрической клиники.

— Не хотел вам говорить, Александр Николаевич, а всё ж таки скажу, — бормотал доктор в свой последний визит. — Очень, очень плохой внешний вид. Бледность кожных покровов. И этот нездоровый, маниакальный даже блеск в глазах — тревожусь, тревожусь.

— Да он такой всегда был, это вариант нормы, — отмахнулся я, имея в виду, разумеется, Прощелыгина. — Не извольте волноваться…

— Господин Соровский, я не про пациента. Пациенты на то и пациенты, чтобы выглядеть нездоровыми. Есть у меня такая теория… Не хотел никому говорить, но всё ж таки скажу. Так вот, теорийка-с, не сказать чтобы научная, а так, баловство. Ежели человек переступил грань, отделяющую его от пациента, то назад уже пути не будет. Тем или иным поворотом, а всю жизнь будет болеть и лечиться. И если бы, думается мне, в качестве эксперимента, построить небольшую деревушку вовсе без медицинских учреждений, чтобы у людей там понятия не было о болезнях и медицине, так они, может, и болеть не станут, а там, чем чёрт не шутит, и вовсе жить будут вечно.

— И без полиции.

— А это зачем?

— Чтобы преступности не было. А также без пожарной команды. Мне нравится ваша концепция, доктор, что-то в ней есть, знаете, эдакое… Какая-то изюминка. Так что вы сказать-то хотели изначально?

— Не хотел. Но так уж и быть, скажу. Плохо вы выглядите, Александр Николаевич.

— Ну, не знаю. Супруге нравится. А вас очаровывать в планы мои не входило.

— Вот, видите, и юмор у вас ядовитым становится, этаким жалящим, будто скорпиён. Поберегли бы себя.

— Побережёшься тут. Когда такое творится…

Творилось и вправду нечто несусветное. Простенький зомби-апокалипсис, разразившийся в отдельно взятой академии и обещавший быть быстро устранённым, внезапно разросся, пустил корни и объявил себя новой реальностью, поставив в тупик весь академический мир. Как в узком смысле академии на Пятницкой, так и в широком — мировом.

Если верить тому, что в панике набормотал господин Леонов, потолок некромантского искусства — это нечто вроде голема, но только голема на базе мёртвого тела. Процессы разложения останавливаются, тело двигается, разговаривает, выполняет приказы. А по отдельному приказу ложится и предаётся дальнейшему разложению. В общем, образцовый мертвец.

Иное совсем вышло с поднятыми пятью мертвецами в подвале академии. Приказы они игнорировали, но это как раз было не удивительно. Как гласила некромантская пословица: поднять мертвеца и дурак сумеет, ты его уложи потом. К седьмому курсу, по идее, с этим уже проблем возникать не должно, однако и на старуху бывает проруха.

Мертвецы, воскрешённые Леоновым, ожили в самом прямом смысле этого слова. Их сердца бились, их лёгкие дышали, их мозги что-то там соображали. При этом ничего общего с людьми, которыми они были до смерти, эти существа не имели.

В тот же день, когда наша героическая команда гордо облажалась в рейде, мертвецы выбросили из подвала килограммовый блин от штанги с затолканной в дырочку бумагой. Развернув бумагу, мы прочитали ультиматум.

Мертвецы объявляли подвал своей территорией, а всё, в нём находящееся, своим имуществом. У них имелись требования — о которых они пока ничего не скажут — и они готовы были пойти на уступки — о которых пока тоже предпочитают умолчать. В целом, они предлагали обеим сторонам несколько поостыть, а назавтра культурно встретиться и пообщаться на лестнице, для чего от нас нужно было выставить парламентёра.

Никто не понял ничего.

Так уж человеческий мозг устроен: он полагает, будто у него всё схвачено, однако стоит только создать ситуацию, выходящую за рамки шаблонов — и тут же полная растерянность. И отчаянные попытки натянуть на эту ситуацию ну хоть какой-нибудь шаблон. Чтобы не создавать новый — трудоёмкое это и не всегда понятное дело.

Рекомендация поостыть лично мне тогда показалась здравой, и я пошёл домой — есть и спать.

Вернувшаяся домой из гимназии Танька была бодра, весела и ничего ещё не знала. Я малодушно ей наврал молчанием — ничего не сказал. А на следующий день случилось то, чего и следовало ожидать. Парламентёром назначили меня. Сам Фёдор Игнатьевич и назначил. Я такое предполагал и заранее заготовил множество колких слов, которыми собирался его разить. Собирался поставить ему на вид, что он просто пользуется одним и тем же удобным инструментом, невзирая на логику. Что в данной конкретной ситуации на переговоры должен отправиться либо некромант, либо кто-то из верхушки, то есть, сам Фёдор Игнатьевич, ну, либо Кунгурцева. На крайний случай — специалист по переговорам с террористами. Коего у нас в штате не имелось. Неувязочка-с.

Однако не успел я начать, как Фёдор Игнатьевич сказал:

— Александр Николаевич, ситуация совершенно нестандартная, как раз для вашего нестандартного мышления. Я всю ночь думал и просто не представляю, кто ещё мог бы решить эту проблему наилучшим образом.

Выглядел Фёдор Игнатьевич и вправду невыспавшимся и усталым, но каким-то умиротворённым. Такой же усталой и умиротворённой выглядела Диана Алексеевна. Сразу видно, вдвоём всю ночь думали. Не покладая думалок.

Крыть мне сделалось совершенно нечем, и я, мрачно посмотрев на начальство, отправился на переговоры.

Мужик, предводитель мертвецов, дикостью вида несколько похожий на Распутина, о котором в этом мире никто не знал, продолжал оставаться голым и стоял внизу лестницы. Я же стоял наверху. Картина маслом: Олимп и Тартар смотрят друг другу в глаза.

— Ну что ж, — сказал я, — у вас, верно, есть какая-то программа переговоров? У меня нет, готов ввериться вашим…

— Ты, это, — перебил, шмыгнув носом, мужик. — За бланш — прости.

— За что?

— Ну, в глаз тебе саданул.

— А… Да, пустое. Бывает.

В действительности, конечно, осадочек у меня оставался. Я как-никак умер от этого удара. И Диль едва не увлекла меня по пути духовного совершенствования и культивации личной силы. Вот это был бы жанровый поворот так поворот, после такого я бы и сам читать бросил.

Однако с Диль я накануне имел разговор, который начал немудрёными отсылками к диалогу в Лимбе, а когда заметил, что остаюсь непонятым, высказал всё в лоб. И Диль посмотрела на меня как на идиота.

— Что ты такое говоришь, хозяин? Всё вообще не так устроено. Нет никакого Лимба. А стать Богом — это уж вовсе сказка какая-то.

— Но ты же мне предлагала!

— Да ничего я тебе не предлагала. Я почувствовала, как тебе в глаз дали, и сразу же переместилась защищать. А мертвецов увидела — и воспищала.

— И всё?

— Всё.

— А Лимб?

— Привиделось.

— Тьфу на тебя.

— Спасибо, хозяин.

Ничего этого я своему собеседнику, конечно, пересказывать не стал. Мы с ним ещё не достигли той степени близости и откровенности. Я подал извиняющую реплику и ждал ответной. И вот мужик развернул сжатую в руке бумажку, пробежал по ней взглядом и сказал:

— Нам нужна одежда.

— А мотоцикл?

— Не знаю такого. Одежда нужна.

— Ключ от квартиры, где деньги лежат?

— Не нужны нам квартиры. Одежду дайте. У нас две женщины. Неприлично.

— Уважаемый… Как к вам обращаться?

— Мы порассуждали и решили, что я — Михей.

— Хм. Хорошо, Михей. Ты немного не с того начал. Вы самовольно захватили принадлежащий академии подвал, нанесли увечья студентам и теперь ещё что-то требуете.

— Студенты те нас не плюшками кормить шли.

— Верно, плюшек у нас с собой не было.

— Плюшки тоже нужны. Вообще, пожрать принесите. Жрать очень хочется.

Разговор, довольно бестолковый, продолжался ещё час, после чего я вернулся на Олимп с докладом.

— Из подвала они не уйдут. Требуют одежды и еды на постоянной основе. Со своей стороны обещают провести полную инвентаризацию и по первому требованию выдавать всё, что нам только нужно. На вопрос, как быть с учебными аудиториями, находящимися в подвале, изначально откликнулись в духе «нехрен делать — пол топтать», затем, после длительных размышлений и убедительных доводов с моей стороны согласились обсудить позже возможность допуска студентов и преподавателей. Обязуются подвал не покидать, по академии не лапсердачить, студентов не бить, ежели сами не напросятся. Глобально — всё.

— Как — «всё»⁈ — опешил Фёдор Игнатьевич, в кабинете которого тет-а-тет я и вёл свой доклад, прихлёбывая приготовленный Яниной Лобзиковной ароматный зелёный чай. — Это даже… Кто они такие вообще? Зачем? Откуда? Какое имеют право?..

— Вопросы хорошие, интересные, я их задавал. Должен сказать, парламентёр у них подготовлен достаточно хорошо, всё своё недоумение по поводу сложившейся ситуации прячет виртуозно. Если мне позволено будет внести в доклад, помимо фактов, свои смелые интерпретации, то выйдет вот что: они живые люди. Обладают частичной памятью, но не личностями предыдущих владельцев тел. Обладают сильной резистентностью к магическому воздействию. Сильнее и быстрее обычных людей. Умом, как может показаться, превосходят предыдущих владельцев, по факту же уступают. Просто более, скажем так, эффективно используют имеющиеся небогатые ресурсы. Прекрасно понимают, что, сдавшись, не будут иметь ни половинки шанса на сколько-нибудь сносное существование, посему не сдаются. За подвал будут держаться до последнего.

— И что прикажете нам делать?

— Приказываете тут вы, Фёдор Игнатьевич. Я им просто пирожков из столовой принёс.

— Что⁈

— Ну, там, булок всяческих…

— Александр Николаевич, вы с ума сошли? Наш подвал захватили какие-то чудовища, а вы их ещё и кормите?

— Ну, да. С единственной поправкой: чудовищами я бы их не назвал. Просто люди, которые буквально с рождения оказались поставлены в ситуацию фактически безнадёжную, но имеющие некоторые силы, чтобы за себя постоять.

— Но это ведь академический подвал!

— Ну, и?

— Он — наш!

— Ну, и?

— Они — не наши! Извне! Вторженцы, интервенты!

— Угу. Вот вечно вы так реагируете. И — Дармидонт с подушкой.

— Долго вы мне ещё будете эту подушку припоминать⁈

— Да я-то не в претензии. Просто ситуация уж больно похожая.

— Не вижу ничего общего между призывом сущности из иного мира и этими тварями…

— Ну так посмотрите с другого ракурса, Фёдор Игнатьевич. «Тварей» этих так называемых кто породил? Мы. Можно, конечно, показать пальцем и закидать господина Леонова помидорами. Можно закидать помидорами его товарищей, которые с ним пребывали в подвале. Потом — теми же помидорами, можно даже не вытаскивая из ящиков, — всех некромантов. Дальше кто-нибудь сообразит, что виновата магия как таковая. Поднимется люд простой, грянет смертоубийственная гражданская война. Мир уничтожит сам себя. И тогда зашевелятся остывающие руины, вылезут из-под них наши подвальные товарищи, оглядятся, горько вздохнут и унаследуют землю. Начнут историю писать. Там так и будет написано: «Вплоть до первого года Нашей Новой Эры земля была населена неразумными формами жизни, которые закономерно друг друга перебили, так и не породив ничего интересного». Я немного увлёкся, конечно. Возвращаясь к началу: мы их породили. Мы ответственны за появление этих живых, мыслящих сущностей под небом. И элементарные правила приличия требуют, чтобы мы как-то помогли этим сущностям устроиться в жизни.

Фёдор Игнатьевич встал и нервно заходил по кабинету.

— В подвале⁈ — выкрикнул он от окна, повернувшись ко мне. — В подвале устроиться?

— Для начала — да. Ну что вы на меня так дико смотрите? Ребёнок первые девять месяцев вовсе живёт у матери в животе. Конечно, это создаёт множество неудобств, однако что поделать — жизнь такова.

— Вы хотите сказать, что они там будут жить девять месяцев?

— Фёдор Игнатьевич, ну не надо так буквально цепляться за мои слова, ну что вы как маленький-то, право слово…

В общем, появились у нас в подвале мертвецы. Мы их одели, обули, разумеется. И стали они у нас выполнять роль этаких кладовщиков. Спустя недельку услышал я чьё-то мнение, что жить стало, в целом, гораздо лучше. Потому что в подвал многие ходить боялись. А теперь достаточно дойти до лестницы и дежурному мертвецу изложить просьбу. После чего тебе всё и вынесут.

Жизнь тем удивительна, что любую совершенно дичь рано или поздно ассимилирует, и вскоре начинает казаться, что иначе и быть не может.

А когда Танька обо всём этом узнала, она, разумеется, взбеленилась, наорала. Потом заплакала. А утром её стошнило.

— Вот как, — сказал я, когда она таки пришла к завтраку, но смотрела на стряпню нашей новой кухарки как на салат из червяков.

— Ничего не так, — буркнула Татьяна. — Я, верно, отравилась. Прошу меня изви…

И опять убежала.

Я пожал плечами. Отравилась так отравилась. Бывает. Пора, наверное, уже заниматься той комнатой на втором этаже, которая у нас до сих пор пустовала. Разузнать, как в этом мире с детскими кроватками…

— Диль!

— Да, хозяин?

— Разузнай, как в этом мире с детскими кроватками.

— Есть!

— Хорошо, что есть. К вечеру мне сравнительный анализ лучших моделей, со всеми про и контра.

Я пока ничего не делал, только собирал информацию. Накапливал её до критической массы, чтобы в нужный момент ка-а-ак…

И вот вечер, незадолго до Нового года, и плетёмся мы с Диль домой, ведя неспешную беседу. Утомительно так. Но и хорошо. Тепло на душе. Думаю вот, надо как-то будет мертвецам в подвал ёлку внедрить. И подарки. Пусть порадуются.

Однако все мои умиротворённые мысли закончились, лишь только я переступил порог родного дома. Я услышал, как смолк гул голосов в гостиной и, разувшись, с интересом сунулся туда. Обнаружил сидящих кружком Таньку, Серебрякова, невесту Серебрякова, Порфирия Петровича, Кирилла Аляльева, Леонида, Акопову и даже, внезапно, Полину Лапшину.

— Здравствуйте, Александр Николаевич, — поднялся взявший на себя руководство Серебряков. — Мы здесь все — ваши друзья, как вы, должно быть, понимаете. И нам было тяжело решиться на этот разговор. Но и откладывать его долее было нельзя.