Господин учитель IV. Синдром героя

Глава 21 Невольники долга

Иногда жизнь сворачивается таким бубликом, что приходится говорить странные и стилистически некорректные вещи. Вот, например, сейчас: вся академия собралась перед академией. Сколь любим, сколь дорог мне родной мой язык! Нет той задачи, которую он не сумел бы выполнить полусотней различных способов. Нет той ситуации, которую не сумел бы ярко и цветисто изобразить в таких красках и подробностях, что в голове слушателя она запылает даже величественнее, чем тлеет в реальности. Но что есть реальность?..

— О чём вы думаете, Александр Николаевич? — коснулся моего плеча Фёдор Игнатьевич.

— О голых женщинах, разумеется.

— Александр Николаевич! Тут же Елизавета Касторовна!

— Виноват. Елизавета Касторовна, вы в круг означеных особ не входите. И это вовсе не потому, что я не считаю вас прекрасной. И даже не потому, что меня останавливает ваша неприкосновенность как фамильяра его величества. Причина, боюсь, тривиальна: я женат, а потому элементарные понятия о порядочности диктуют мне, что думать о голых женщинах я должен лишь в абстрактном, собирательном ключе, избегая конкретики, если только речь не идёт о, собственно, моей супруге.

— Да, я понимаю, — сказала невозмутимая Елизавета Касторовна. — Впрочем, ваш тесть и начальник, полагаю, имел в виду, что такие неуместные темы не стоит поднимать в моём присутствии. Это его мнение; лично мне импонирует ваше необычное чувство юмора, а также искренность, граничащая с бесстыдной лживостью.

Что-то странное тут случилось. Мы посмотрели друг на друга. Между нами как будто бы промелькнула какая-то искорка. Но монаршья фамильярка мгновенно отвернулась, а лёгкий румянец на её щеках, вероятно, дорисовало моё воображение.

Фёдор Игнатьевич, осознав, что бури отсюда ждать не следует, чуточку расслабился и деловым тоном уточнил:

— Я имел в виду, что вы думаете о сложившейся ситуации? Как думаете действовать?

— Я⁈ — Меня на полном серьёзе охватило возмущение. — Фёдор Игнатьевич, я вам — кто? Служба безопасности? Некромант? Я самый обычный преподаватель, который после непосильных трудов пытался отдохнуть в кабинете, и которому помешала эвакуация. Стою, паникую, беспокоюсь, как же разрешится эта ужасающая ситуация. Вот, кстати, и господин ректор здесь, ответственный за академию. Давайте у него спросим? Господин ректор, как вы собираетесь решать проблему, что вы о ней думаете?

Фёдор Игнатьевич покрутил головой, но, не увидев никакого господина ректора, сообразил, что речь о нём, и нахмурился.

Ситуация пока вытанцовывалась следующая. Некроманты-семикурсники, предаваясь в подвале своему гнусному ремеслу, что-то сделали не так. В результате сразу пять отживших своё тел поднялись и проявили агрессию. Ложиться обратно они почему-то не пожелали, и студенты предпочли свинтить подобру-поздорову. К счастью, им хватило сознательности поднять по пути панику, результатом которой и явилась эвакуация.

Боря Муратов был в натуральном восторге. Нет, не потому что теперь можно взять топор и рубить бестолково шатающихся людей направо и налево, и тебе ничего за это не будет, одна лишь сплошная благодарность. Боря, как подлинный аристократ, не дружил с топором, и его не испорченное интернетом мышление не мечтало о таких глупостях.

Просто некроманты были идеологическими врагами спиритуалистов. И когда одни лажали, другие искренне радовались, вот и всё.

В чём суть этой вражды, я, честно сказать, не понимал. Одни поднимают мертвецов, другие призывают духов, вроде как никто никому особо не мешает, жить бы да радоваться. Откуда эта взаимная ненависть, переходящая в презрение?

Однажды во время посиделок у меня в кабинете я поднял этот вопрос после ухода Бори, и Леонид скучающим тоном мне ответил:

— Ответ необходимо искать в самой человеческой природе, Александр Николаевич. Разве человеку так уж много надо? Нет, ему необходима совсем чуточка: чтобы все вокруг думали и действовали так, как он считает правильным, но чтобы при этом у них получалось чуточку хуже, чем у него. Если же кто-то думает и действует совершенно иным образом и при том преуспевает, и обвинить его в нарушении закона не получается, хоть ты наизнанку вывернись — что остаётся, спрошу я вас? Остаётся идеологическая война-с, вот так-то. Извечный спор остроконечников и тупоконечников, к которому сводятся все диспуты о том, как правильно жить.

— Вы очень хорошо и мудро это сказали, Леонид, — заметила тогда Кунгурцева. — Чуть ли не впервые я готова с вами согласиться.

Леонид вскочил с кресла, уставился на Анну Савельевну так, будто вот-вот бросится на неё с кулаками. Но сдержался. Ограничился выкриком:

— Вот не надо! То, что утверждаю я, это совершенно иное! Отрицать мои доводы в пользу животной натуры человека, может только человек, осознанно ввергающий себя в пучины иллюзий!

— А вот лично мне всегда нравилось разбивать яички, тюкнув их посерединке. Наверное, я совсем глупая…

Тут чаша терпения Леонида переполнилась, и он пулей выскочил из кабинета, не оставив никаких комментариев. Будь дело в моём мире, он бы наверняка удалил свой аккаунт. Потом, разумеется, вернулся бы и долго клевать мозги техподдержке, чтобы всё восстановили, как было, и извинились.

— Ладно, — сказал я, возвращаясь в текущий момент, к нерадостному Фёдору Игнатьевичу. — Вы пошутили, я тоже посмеялся. Работы уже ведутся.

— Да, мне бы тоже очень хотелось посмотреть, как вы работаете, — вставила Елизавета Касторовна.

— Сейчас всё увидите, — пообещал я.

Передо мной образовалась Диль в физкультурной форме. На левом плече она принесла какого-то мужчину.

— Завхоз, — объяснила. — Больше в здании живых не нашла.

— А мёртвых?

— Не наткнулась. Прикажешь найти?

— Давай сразу всё проговорим. Их можно просто ликвидировать? Не будет никаких последствий? Из них не вылезут сверхмогучие тульпы? Это просто зомби, которых необходимо уничтожить, пока они не причинили вреда?

— Наверное…

— То есть, ты не уверена?

— Я их не видела, хозяин. По идее, всё должно быть так, как ты говоришь, но полной уверенности у меня нет.

Тут рядом с нами нарисовался массивный дядечка, чем-то неуловимо похожий на Льва Толстого в ушанке. Сдвинув густые брови, он пробасил:

— Доложить обязаны. Пусть разбираются…

— Нет, Вильям Абрамович, никуда мы докладывать не будем! — тут же взвился Фёдор Игнатьевич. — Хватит уже, баста! Этак нашу академию уже по совокупности причин закроют. Нужно сделать всё самим, быстро и так, чтобы наверху не успели узнать.

Елизавета Касторовна с предельно серьёзным видом кивнула и сказала:

— Да.

— Тогда, может…

Я хотел предложить Елизавете Касторовне немного поразвлечься, пойти вместе с Диль и поохотиться на зомби. Но лишь только мысль сия успела оформиться у меня в голове, как Елизавета Касторовна исчезла.

Я сразу почувствовал к ней человеческую теплоту. Мы с ней во многом похожи: я тоже не люблю работать, правда, даром мгновенного исчезновения не обладаю. Ну, почти не обладаю.

— Ладно, — вздохнул я и посмотрел на Диль. — Ну, иди, убей их. Расчлени, или что там…

— Хозяин, можно тебя на два слова?

— Конечно…

Диль бесцеремонно схватила меня за рукав пальто и оттащила ближе к академии, так, чтобы нас не могли подслушать без магических ухищрений. Вон, стихийники уже присматриваются, кстати. Этим канал провесить на пару десятков метров — что плюнуть. А звук — волна, ММЧ тут бессильна. Но я ведь стихийник. И жена у меня — вундеркинд. Научила всяческим плюшкам.

Я приложил палец ко рту, дав знак Диль молчать, и прочитал стихотворение:

Белеет парус одинокий

В тумане моря голубом…

И далее по тексту.

Начитал я это в некий специальный «воздушный пузырь», который потом растянул вокруг нас и ещё одним простеньким заклинанием направил прочитанное циркулировать. Теперь желающие подслушать, пусть даже магическим образом, будут слышать только Михаила Юрьевича Лермонтова. А мы с Диль можем говорить свободно.

Ну а чтобы любителям чужих секретов уж вовсе стало неповадно, я ещё и подключил ММЧ. Перенаправил фотоны так, что на месте нас все видели только чёрный квадрат. Поскольку с другой стороны я не закрывался, у нас с фамильяркой оставался свет.

— Что случилось? — спросил я.

Диль аккуратно положила в снег пьяно забормотавшего завхоза и, виновато глядя на меня, сказала следующее:

— Если ты, хозяин, мне прикажешь, я, конечно, отправлюсь и попытаюсь с ними сражаться. Но скорее всего, как только я их встречу, я свернусь калачиком на полу и стану пищать. Вот так…

И Диль запищала. Этот писк нисколько не напоминал человеческий. Он скорее походил на звук, который в незапамятные времена, издавали телевизоры, если сигнал по каким-то причинам прерывался, и вместо картинки возникала так называемая цветонастроечная таблица.

— Суть уловил, — кивнул я. — А почему?

Почему возникала цветонастроечная таблица и зачем она пищала, не знал никто. А те, кто знал, не могли объяснить. Те, кто мог объяснить, на самом деле не знали. Так человечество и прозябало до тех пор, пока телевизоры естественным образом не отошли в прошлое, подобно пишущим машинкам, дисковым телефонам и спиннерам.

— Я их боюсь…

Вот теперь мне не показалось. Диль покраснела. Оказывается, фамильяры умеют и такое…

— Прости, что?

— Боюсь…

— Ты же по приказу спокойно могилы разоряла!

— Там были мертвецы неподвижные.

— Так ведь подвижный мертвец подобен неподвижному мертвецу, только подвижный.

— У меня мобиленекрофобия, хозяин. Как и у любого фамильяра. К некромантам фамильяры не приходят вовсе. Мы принадлежим духовному миру, подчиняемся духу хозяина, заключённому в плоть. А неодухотворённая плоть, движущаяся подобно живой, наполняет нас парализующим ужасом.

— Ну ничего себе, приписка мелким шрифтом… Так Елизавета Кастратовна поэтому исчезла?

— Касторовна. И — да, скорее всего, именно поэтому. Ты ведь хотел ей предложить отправиться со мной.

— Сколько ж нам открытий чудных… Ну, ладно, не ходи тогда. Я сам схожу.

— Хозяин! Нет!

— Как так?

— Это безумно опасно. Я… Я тебя не пущу.

Диль шлёпнулась голыми коленками в снег и обняла мои одетые коленки.

Я покосился на толпу. Толпа с любопытством смотрела на нас, но ничего не видела. Да и я толпы не видел.

— Диль, всё, хватит, вставай. И подними этого бедолагу, отнеси куда-нибудь в тёплое место, а то он потом к Леониду придёт, а Леонид и так уже на луну воет.

Диль покорно поднялась сама, подняла завхоза и куда-то убежала. Как выяснилось позже, отнесла она его в вытрезвитель. С её точки зрения, там было теплее, чем на улице, а значит, приказ она выполнила безукоризненно.

Ну а пока Диль была занята выполнением приказа, я снял все магические защиты и решительным шагом направился к толпе.

— Нужно провести разведку боем! — гаркнул я. — Добровольцы — шаг вперёд!

Выступили трое.

— Специальность?

— Боевой энергетик!

— Фамилия?

— Борисов!

— Хорошо. Специальность?

— Некромантия!

— Фамилия?

— Леонов!

— Очень хорошо. Значит, хотим искупить прегрешения кровью. Похвально.

Почему-то про кровь Леонову не понравилось. Они как-то робко оглянулся на Вильяма Абрамовича.

Третьим был Боря Муратов, у него я фамилии не спрашивал, и так всё понятно. Вслед за ним из толпы вытянулась Стефания Вознесенская, которая явно была не в восторге от самоотверженности своего молодого человека.

Девушки, безусловно, любят отважных альф, однако статистически чаще выходят замуж за бетт, гамм и прочие буквы алфавита. Ну, хотя бы потому, что те статистически чаще выживают. И когда бетта или, там, гамма вдруг пытается проявить альфа-наклонности, девушка закономерно начинает тревожиться и заваливать техподдержку обращениями.

— Боря, зачем⁈ — услышал я. — Там же полная бездуховность, тебе и неинтересно будет!

— Не мешай, Стеша! Я невольник долга, и у меня нет выбора: я обязан поглумиться!

— Вправду, Стефания Порфирьевна! — вмешался небезызвестный мне господин Нестеров, глава дружественной мне общности спиритуалистов. — Не стоит вставать между юношей и его долгом. Мы все обязаны поглумиться!

К добровольцам прибавилось ещё восемь человек спиритуалистов. Некроманты почувствовали себя мрачно, однако возражать не смели. Посмел напоминающий графа Толстого Вильям Абрамович, который, собственно, был деканом некромантского факультета.

— Да вы с ума сошли! — мощным басом заорал он. — Кучка неподготовленных юнцов, не имеющих отношения к некромантии, собирается покончить с собой, чтобы — что? Замолчать проблему и сохранить вам ректорское кресло, Фёдор Игнатьевич⁈

Фёдор Игнатьевич бросился в бой, будто лев. Но и Вильям Абрамович тоже, как мы успели убедиться, чем-то напоминал льва. Пока все сосредоточились на эпической схватке этих благородных зверей, я помавал добровольцам рукой, и мы тихонечко отправились делать своё дело.

Я торопился. Знал, что Диль с одушевлёнными предметами мгновенно перемещаться не может, она связана физическими законами; способна разве что сделаться невидимкой. А потому время у меня есть, пока она не вернулась и не начала меня останавливать.

Сложно было сказать наверняка, зачем я сам так уверенно во всё это лезу. Вроде как в альфах отродясь не ходил, это больше по серебряковской части. За Фёдора Игнатьевича сражаюсь? Ну, так-сяк. Как по мне, опасность преувеличена, академия наша теперь озарена светом милости монаршей, чай, не закроют. Ну и куда я иду? Что и кому пытаюсь доказать?..

И вот, шагая, будто герой боевика, в захваченное силами тьмы здание, имея за спиной команду готовых к битве магов, я понял о себе одну очень грустную вещь. Мне ведь действительно это нравится. Нравится, что когда случается что-то из ряда вон, все взгляды обращаются на меня. Нравится то, что когда я берусь за это «из ряда вон», оно как-нибудь да решается. Мне действительно гораздо интереснее подраться со смертельно опасным зомби, чем стоять на холодной улице и ждать, пока это сделают другие.

Нет, если бы, отталкивая меня плечами, драться с зомби помчались бы профессионалы, я бы молча перекрестил их спины и отправился в ближайшую кафешку пить кофе с пончиками и ждать новостей. Но раз уж нет их, этих профессионалов, что поделать. Ну ничего, остынет кофе, зачерствеют пончики. Будут баранки. Их можно макать в остывший кофе и тоже иметь некоторое удовольствие.

— Жить-то как хорошо, господа! — вырвалось у меня.

Господа сзади поддержали мою сентенцию дружным одобрительным гулом.

И вот мы вошли в академию. Турникеты — никого. Направо — библиотека, из неё всех эвакуировали, а именно Порфирия Петровича с его новообретённым и каким-то сомнительнымпомощником. Прямо — лестница на верхние этажи. Но мы решили начать с подвала, а потому пошли влево. Так уж необычно была устроена академия, что попасть в подвал можно было не только лишь отовсюду.

Я мысленно готовил заклинания, которыми можно огорошить зомби. Боевой арсенал у меня весьма скромный, однако рабочий, даже частично протестированный в соответствующих условиях. Ещё бы уверенность в том, что успею им воспользоваться до того, как мне оторвут голову… Но что наша жизнь с такой уверенностью? Тоска… Да и давайте уж откровенно: разницы никакой. Если не пострадаю от зомби, то этим же вечером мне оторвёт голову Танька. Которая, между прочим, тоже замуж выходила ни за какую не за альфу, а совсем даже за Александра Николаевича. Я, получается, сейчас нарушаю брачный контракт. Охохонюшки хо-хо… Жизнь моя, иль ты приснилась мне?..

Рык был таким низкочастотным, что я его не сразу осознал. Воспринял как какой-то гул, будто некий механизм работает в глубине подвала. Но вдруг остановился, как вкопанный, на середине лестницы. Какой, к чертям, механизм⁈

Частоты сделались повыше, и рык прокатился сквозь наши сердца и головы, заставляя волосы особо впечатлительных подниматься дыбом.

— Ну что ж, господа, добро пожаловать в волшебный мир жанрового многообразия, — нарочито бодро объявил я и сделал следующий шаг.