Господин учитель IV. Синдром героя

Глава 17 Город ждал

— Ох, Александр Николаевич, вы знаете, я — убеждённый патриот, монархистка до мозга костей, и никаких сомнений по поводу величия моей Родины и правильности её социального устройства не допускаю даже в фантазиях. Но если бы только все правители и управители во всём мире поняли в глубине души одну простую вещь: чем они дальше от людей, тем людям спокойнее живётся…

— Я думаю, Диана Алексеевна, что всё они прекрасно понимают. Однако действуют так, как считают правильным, исходя из мотивов, которые нам запросто могут быть и вовсе не известными.

— А ведь после этой истории с тульпой мы с… Фёдор Игнатьевич уже совсем было собрался в отпуск. И тут такое.

— Вот да. Здесь я ваше огорчение вполне разделяю. Мы с Анной Савельевной столько всякого интересного напланировали на этот отпуск!

— Что-что?

— Ничего-ничего. Вы ешьте шоколад, вкусен до неимоверности.

— Благодарю, я от сладкого воздерживаюсь.

Диана Алексеевна заскочила ко мне в кабинет пожаловаться на горькую судьбину. А дело заключалось в том, что в начале декабря как гром среди ясного неба грянула новость: к нам едет император. Да, тот самый. Бывший цесаревич Димитрий, сын Иоанна Четвёртого, Грозного, а ныне — Его Величество император Дмитрий Иоаннович Рюриков. Бессменно правящий уже пятую сотню лет.

Сроку на подготовку к визиту давалось — чуть больше недели. Белодолск моментально встал на уши. Всё чистили, мыли, брили, похмеляли, приводили в божеский вид, полировали маковки на церквях, усилили полицейское патрулирование. Праздношатание превратилось в уголовное преступление. Город встал по стойке смирно и боялся дышать. Это ещё хорошо, что до использования асфальта в этом мире пока не додумались, а то положили бы прямо на снег и запрещали по нему ходить, пока Его Величество не уедет.

Разумеется, обе академии также следовало подготовить к возможному посещению. Особенно нашу. Во-первых, она была старейшей и заслуженной, а во-вторых, в ней нёс службу я. Ни у кого не возникало сомнений в том, ради кого этот визит был придуман. Даже у меня не было ни одной самомалейшей иллюзии, увы. Невосприимчив я оказался к иллюзиям, это мой дар и проклятье.

Фёдор Игнатьевич при яростной помощи Анны Савельевны и Янины Лобзиковны наводил порядки в бумагах одной рукой, другой спуская новые и новые приказы по облагораживанию академии. Устроили субботник. Обалдевшие совершенно аристократы пришли в академию с тряпочками, мылом и ведёрками. Они были настолько поражены требованием, что никто даже не возмутился. А это я Фёдору Игнатьевичу подсказал, случайно поделившись опытом моего мира. Горячо любимый тесть посмотрел на меня мутным и малоосмысленным взором, записав информацию в подсознание, и уже на следующий день издал указ, как я подозреваю, слабо соображая, что вообще делает.

Тем не менее, студенты, которым дали возможность целый день не учиться, а заниматься чем-то необычным, роптать не стали. Мыли столы в аудиториях, перебрасываясь весёлыми шутками. Особенно это касалось некромантов…

Вызывали Фёдора Игнатьевича и в министерство, где в панике дали денег и попросили уж как-нибудь продержаться. Денег оказалось преизрядно. На них Фёдор Игнатьевич решил-таки наконец магифицировать академию. Алмазов я, конечно, ему сделал бесплатно, однако все остальные работы от господина Аляльева стоили денег. Он, конечно, готов был сделать хорошую скидку, но, сами понимаете… Мы понимали и совершенно даже не отказывались платить, тем более казёнными деньгами. Не жадные мы с Фёдором Игнатьевичем люди, что поделать.

На замеры и оценку фронта работ приехала целая толпа специалистов, наводнивших академию и мешающих аристократам проводить субботник. Сам Аляльев тоже собирался поприсутствовать, и мы условились, что я за ним утром заеду. Лакей впустил меня в прихожую и отправился доложить в столовую, где, видимо, после завтрака всё ещё мерно тянулась нежная супружеская беседа.

— Сколько⁈ Скажи мне, сколько ещё крови выпьет из нашей семьи эта твоя академия⁈

— Да о какой крови ты говоришь, я тебя не пойму? Это — заказ, крупный. Деньги, прибыль!

— Я в этом не разбираюсь совершенно, и эти ваши дела мне не интересны, я вижу только, что все вы опять вьётесь вокруг этой академии, с её ужасной гробовиной!

— Нет там уже никакого гроба, и кто «вы все»? Ты о чём, Лида?

— Ах, да не знаю я, говорю же, не разбираюсь! Вечно мечешься, что-то там делаешь, а Стёпочку запустил совершенно, что из него вышло!

— Наш сын, вообще-то, вырос героем! Про него газеты писали! Настоящий мужчина! Теперь вот футболом занимается.

— Это из-за тебя, из-за твоего попустительства Степаша вырос мужчиной!

Последовала исполненная многозначительности пауза, после чего Кирилл Тимофеевич совершенно другим уже тоном, которого я от него раньше не слышал, и который, видимо, принадлежал бывшему офицеру, рявкнул:

— Дура!

И вышел в прихожую, весь красный, в сопровождении смущённого лакея и провожаемый горестными рыданиями из столовой. Сдержанно со мной поздоровавшись, поторопился покинуть дом.

Первую половину поездки Аляльев молчал и только тяжело сопел. Потом у него, видимо, отлегло, и он буркнул:

— Прошу простить эту нелепую сцену.

— Какую сцену?

— Вы, Александр Николаевич, настолько благородный человек, что рядом с вами, должно быть, и конченый негодяй становится чуточку лучше.

— Не знаю, стараюсь, чтобы конченые негодяи рядом со мной не оказывались, пренеприятное соседство.

— Завидую я вам. Вот — белой завистью завидую! Живёте с супругой, будто в сказке какой-то. Оба целеустремлённые, не связанные никакими предрассудками… А я в клубе уже ночевать готов оставаться.

— Да там неудобно. Хотите — к нам приходите ночевать, гостевая комната к вашим услугам. Поужинаем. Настольная игра интереснейшая имеется.

— И Татьяна Фёдоровна против не будет?

— Да ну, с чего бы.

— Вот об этом я и говорю! А если бы ко мне домой приехал заночевать друг — вы представляете, что бы мне пришлось выслушать? Знаю, что вы хотите спросить, но не спросите в силу воспитания. Отвечу: был вынужден. Времена были тяжёлые, отец был непреклонен, и чего не сделаешь ради денег и положения в обществе. Впрочем, и Лидия в юности была иной… Но, Александр Николаевич, никто не учит нас ни в школе, ни в гимназии тому, что юная очаровательная глупышка уже через два десятка лет превращается в молодящуюся опостылевшую дуру! Ещё раз прошу меня простить, вы понимаете — наболело.

— Понимаю.

— Я разве так уж многого прошу? Любовь, романтика, даже элементарное взаимопонимание — да господь уже с ними, в конце-то концов, похоронили и забыли. Тишины и покоя, когда нахожусь дома! Но и того лишён. И ладно бы хоть какие-то справедливые упрёки! Можно подумать, я не содержу её достойным образом, можно подумать, я в чём-то ущемляю интересы Степана. Да хоть можно было бы подумать, что она действительно блюдёт его интересы! Но ведь нет, она натуральным образом сходит с ума с этим своим бесконечным квохтанием. Ей как будто бы невдомёк, что он уже взрослый, что не сегодня завтра может жениться и вовсе уехать из дома, да хоть бы и из Белодолска. Вот когда я натуральным образом взвою… Отчего так, Александр Николаевич?

— Вы действительно ждёте ответа?

— Ну разумеется!

— Обещайте не обижаться и не вызывать меня на дуэль, если я отвечу честно, из одного лишь искреннего желания вам помочь.

— Клянусь. Отвечайте.

— От безделья это всё.

— Простите⁈

— Когда человек ничем не занят, и у него при этом есть всё мало-мальски необходимое, он к этому очень быстро привыкает и начинает полагать, что весь мир ему обязан и не додаёт. Как следствие, требует больше и больше, а когда не получает — злится. Татьяна, вот, сразу после свадебного путешествия пошла работать учителем в гимназию. Почему, думаете? Уж не ради денег, этого добра вроде как хватает. А потому что человеку для счастья нужно делать что-то. Желательно — то, во что он искренне верит, и с полной самоотдачей. Тогда и сомнений насчёт своего места в мире не будет, и по вечерам будет хотеться покоя, а не сверлить мозг всем, кто рядом находится. А самое главное, будет хотеться, чтобы дети поскорее съехали, дабы дома было ещё больше покоя.

— Кругом правы… — вздохнул Аляльев. — И ведь, можно подумать, я сам этого не понимал. У тех же буддистов праздность — грех. Да и в Православии, зачем далеко ходить. А вообразите, что будет, если я предложу Лидии начать работать?

— Можно не надо? Моя хрупкая душевная организация может сильно пострадать от таких мысленных экспериментов.

— Предложу — и приеду к вам ночевать.

— Ну… звучит как план.

— Да. Если однажды вдруг я появлюсь вечером на вашем пороге, это будет означать, что я всерьёз занялся своей семейной жизнью.

На том мы пожали руки и приехали.

«Осветить академию» — проще сказать, чем сделать. К нашему приезду бригадир уже накидал плюс-минус смету и сунул расчёты под нос.

— Н-да, — прищёлкнул языком Кирилл Тимофеевич. — Сумма за месяц набегает изрядная.

— Это при круглосуточном освещении, — красивым оперным басом сообщил бригадир.

— Вечно ты, Денис Пантелеич, перестраховываешься. Вот, понимаете, имеет обыкновение сперва напугать человека страшной суммой, а потом у него на глазах поделить её на два, а то и на четыре. Мошенник.

— Я честнейший человек.

— Ну да, ну да. Две недели? Двух недель нет, Денис Пантелеевич, есть пять дней.

— Никак невозможно.

— Денис Пантелеевич!

— Попробовать можно, конечно…

— Начнёмте с основных и самых больших помещений. Актовый зал, столовая, спортзал. Если руки останутся — пусть займутся коридорами. Вестибюли потом. Не думаю, что государь будет заходить в каждую аудиторию, так что их мы оставим напоследок. Кабинеты уж вовсе напоследок. Впрочем, насколько я знаю жизнь, у нас даже до аудиторий не дойдёт, если в пять дней не уложимся.

Тут я его подозрения полностью разделял. Едва лишь его величество уедет, денег хватятся. Поэтому жизненно важно их все успеть потратить и предоставить чеки с честным выражением лица.

— Александр Николаевич, вам тоже придётся поработать.

— Никогда!

— Необходимы ал… Эм… Осветительные элементы большого размера, для больших помещений.

— А, это без проблем, сделаю. Я-то думал, правда работать придётся.

За всеми этими хлопотами волноваться по поводу грядущего визита как-то не получалось. Нет, я честно пытался. Вот, например, сяду у себя в кабинете, налью чашку кофию, запущу шоколадный фонтан и только-только соберусь начать волноваться — как стук в дверь и приходит, например, Диана Алексеевна жаловаться на императора, как сейчас. Ничего не попишешь, приходится вздыхать и откладывать волнение до вечера.

А вечером приходишь домой — там трагедия: Прощелыгина потеряли. Даринка взялась помыть аквариум, освободила его и даже аккуратно переложила купюру с Акакием на стол. Но тут как раз вернулась Танька и не глядя бросила на стол с деньгами сумку. Очень удивилась, когда к столу с диким рёвом бросилась Даринка.

Возвращаюсь я, значит, а дамы ползают по полу с увеличительным стеклом, одним на двоих. Я сначала думал, это какая-то новая интересная игра, а выяснилось — трагедия. Пришлось звать Диль. Она мигом нашла Акакия, он, оказывается, улетел аж на подоконник и счастливо приземлился в горшок с алоэ. Выжил и даже не пострадал, но докричаться до хозяев не сумел и благоразумно оставался на месте, понимая, что если предпримет попытки добраться до стола самостоятельно, то его могут или по дороге затоптать, или на столе окончательно размазать.

Впрочем, он не то чтобы совсем без дела сидел — силой мысли заставлял алоэ помахивать листьями, или что там у него. Никто на это не обратил ни малейшего внимания, а на более внятный сигнал SOS Акакия не хватило.

Диль я выдернул с футбольной тренировки, на которой она показывала мастер-класс по работе в защите. Боря Муратов пробил из центра зала по воротам противника, Диль отважно прыгнула наперерез мячу, планируя взять его на грудь (этот её приём парням почему-то особенно нравился, и они охотно исполняли высокие удары). Но приземлилась она уже в гостиной на пол и спокойно спросила, чего угодно хозяину.

Мяч же, не встретив ожидаемой преграды, полетел прямиком в ворота, на которых стоял Стёпа. Стоял не в том углу, в который летел мяч, и потому предпринял активность. Может, подсознательно хотел выполнить то, что не успела Диль. В общем, прыгнул не глядя в сторону и головой врезался в штангу.

Тем же вечером раздался звонок в нашу дверь. На пороге стоял грустный-грустный Кирилл Тимофеевич Аляльев с бутылкой сливового сока в одной руке и коробкой с пирожными в другой.

И опять у меня не получилось поволноваться. Вечер вышел из рук вон странный. Впрочем, Кирилл Тимофеевич хорошо вписался. Для начала пирожные расположили к себе Даринку. Потом очень удивившаяся визиту Танька прониклась проблемами визитёра и выразила искреннее сочувствие. Выпили по капельке сливового сока на сон грядущий, повздыхали, порадовались, что в академии скоро будет светло и современно. А потом я лёг и выключился моментально.

— Волнуетесь? — спросил меня на следующий день Серебряков, заглянув ко мне в кабинет. — Понимаю, я тоже волновался, когда меня должны были представить Его Величеству. А впрочем, встреча с Его Величеством — это каждый раз повод чувствовать себя несколько взвинченным.

— Какой он хоть?

— О! Великий человек. Ве-ли-чай-ший! — поднял палец Серебряков. — Один из самых невероятных людей, что я когда-либо… Впрочем, лгу. Что значит, «один из»? Самый невероятный!

— Никаких портретов, никаких описаний аж с восемнадцатого века…

— И правильно. Его величество не посещает массовых мероприятий, он предпочитает общаться с каждым нужным человеком отдельно.

— Но всё же, вы бы могли его описать?

— Зачем вам?

— Подготовиться морально…

— К такому нельзя подготовиться, Александр Николаевич. Это похоже на Страшный суд. Человек приходит на этот суд всё равно что голым, он ничего не сумеет скрыть, весь будет виден насквозь.

— Ужасы какие…

— Вам положительно нечего бояться. Встреча эта принесёт вам одни лишь только преимущества.

— Это хорошо. Я люблю преимущества.

— Я буду вас сопровождать во время всей церемонии.

— Что за церемония?

— Ах да, я не сказал? — Серебряков хитро прищурился. — Нас с вами наградят. И господина Аляльева.

— Старшего?

— Младшего! Речь идёт о победе над тульпой.

— Нехорошо. Старший, вон, целый город осветил…

— Насчёт старшего мне ничего не известно. А от вас, Александр Николаевич, особенно просят присутствия Дилеммы Эдуардовны.

— Эм…

— Фамильяр четвёртого ранга — редкостное диво, посмотреть всем будет любопытно, кроме того, основная заслуга в победе над тульпой принадлежит ей.

— Это всё понятно, но я несколько удивлён. Всю дорогу вроде бы к фамильярам отношение — как к рабочим инструментам, даже не как к домашним животным. И вдруг — требование присутствовать на церемонии.

— Ваша правда, Александр Николаевич, я и сам этому изумился. Но — вам несложно, а людям приятно. Нет ведь уже никаких причин отказываться?

— Да вроде бы нет…

— Тогда Дилемме Эдуардовне требуется подыскать подходящее случаю платье.

— Ну вот, опять хлопоты! Когда же мне волноваться-то, Вадим Игоревич?

— Так перепоручите это супруге и волнуйтесь себе на здоровье. В конце-то концов, какой от мужчины прок при выборе платья?

— А вот это, Вадим Игоревич, как вы любите говорить, ваша правда.

К тому моменту, когда поезд, везущий императора, остановился на станции Белодолск, город сиял. С мостовых соскребли снег, камни начистили щётками до блеска. Всех бездомных переловили и расселили по тюрьмам и баракам. Бродячие животные забились по подвалам и прятали морды в смятенье между ног. Привлёкший невесть уже каких шабашников Кирилл Аляльев успел осветить всю академию в срок и даже не отказался выдать Фёдору Игнатьевичу чек на сумму, превышавшую фактическую в полтора раза. Тучи в страхе разбежались по окрестным деревням. Птицы боялись даже садиться на памятники, предпочитая справлять свои надобности в лесу и на помойках. В Ионэси безмолвствовали перепуганные рыбы.

Город ждал.