Господин учитель IV. Синдром героя

Глава 11 Время постправды

Мы — мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути. Когда начали рваться бомбы, Белодолск содрогнулся.

Во-первых, в воскресенье утром в редакцию «Последних известий» ворвался бледный и перепуганный младший клерк и хлопнул на стол секретарю главреда свежий выпуск кешиной газеты «Лезвие слова».

Секретарь пробежал взглядом передовицу, схватился за сердце и с этой самой газетой без стука ворвался в кабинет к главному редактору. Оттуда вскоре послышался вой раненой Годзиллы.

Да-да, нет ничего обиднее, чем когда тебе твоим же оружием бьют по тому же месту. Помню я, как мне товарищ мой в девятом классе жаловался — пошёл на разборку район на район с нунчаками… Ну и ни нунчаков, ни двух зубов передних как результат.

Всех работников спешно созвали стряпать из дерьма и палок новый выпуск. Получилось плохо, но даже того, что получилось, реализовать не вышло, потому что когда запустили машины, они почему-то вместо ожидаемого материала стали печатать непотребные картинки с мужчинами и женщинами. Типографские рабочие долго озадаченно смотрели на весьма реалистично изображённые позы и даже что-то пытались намотать себе на ус. Когда женщины внезапно закончились, и остались только мужчины, в редакцию пришла полиция с обыском. Господину Жидкому поступил анонимный донос, что здесь тайно печатают порнографию, которая в нашем культурном обществе, вообще-то, запрещена.

Танька опять принялась попрекать меня, что ответка сильно жёстче, чем изначальный удар. На что я ей возразил, что ответка по определению должна быть жёстче, иначе какой в ней смысл. Надо самому повышать ставки, так, чтобы соперник убоялся дальше с тобой связываться.

В беседе с анонимным источником господин Жидкий заявил, что ничего, кроме штрафа, ребятам по факту не грозит. Ну, и ближайшие полгода все их материалы будут внимательно читаться. Так что совесть моя и в самом деле была совершенно спокойна. Пусть «Известия» учатся честной конкуренции, а не вот это вот всё.

— Я, наверное, очень рада, что мы с тобой не сделались врагами…

— А чего нам враждовать-то было? Из-за того, что я тебе краденую книжку не отдавал?

— Ну, мало ли… Ты бы мог на меня разозлиться, что оказался здесь…

— Злиться — непродуктивно. Надо стараться жить ту жизнь, которая тебе досталась, и делать это максимально хорошо. А если у кого-то есть излишние силы на то, чтобы враждовать — значит, сами дураки.

В ответ Танька меня поцеловала. Потом ещё раз. Снова. Всё более настойчиво. Поскольку дело происходило в постели, я быстро догадался, куда всё идёт, и отстранился.

— Что такое? — озадачилась Танька.

— Прощелыгина вынесу. Он ещё маленький.

— Ко… Ты что, его сюда принёс⁈

— Ну да, я хочу, чтобы он был на виду, мало ли.

— Сашка!

— Уношу-уношу.

Я схватил со стола аквариум и убежал подобру-поздорову вниз, в гостиную. Акакий в аквариуме что-то пищал, но я его не слушал. Мне и его недавних откровений вполне хватило, чтобы сильно задуматься, и мысль моя пока что была далека от завершения.

В минувшее воскресенье слова Акакия озадачили всех, кроме Даринки, которой, в силу юности, такие взрослые разговоры были ещё откровенно по барабану.

— Старцев — подлец! — вещал Акакий, топчась на купюре, которую я ему сунул в аквариум. — Истинный дьявол в человеческом обличии. Вы все полагали, будто его супруга, в девичестве Помпеева — это зло? Ха-ха-ха, наивные! Да она — белый невинный хомячок в сравнении с ним!

— Или хомячка́, — задумчиво сказала Даринка. — Хомячка даже лучше, чем крыску. Точно гораздо лучше, чем вот это…

К счастью, Акакий не обратил внимания на критику, а то завязалась бы дискуссия, что само по себе скучно, не говоря уж о том, что долго. Акакий продолжал:

— Старцев был в сговоре с презренным Феликсом Архиповичем! Уж я-то знаю, я видел их вместе и даже подслушал кое-что. С ними ещё был декан спиритуалистов, но после увольнения он стал Феликсу Архиповичу неинтересен и потерялся.

— А что значит «потерялся»? — спросила Кунгурцева.

Прощелыгин отчётливо усмехнулся.

— Вы полагаете, что желаете об этом знать?

— С этим потом, — возразил я. — Заканчивайте про Старцевых.

— Да там бы ещё начать! — Прощелыгин возбудился не на шутку, как и всякий негодяй, сдающий другого негодяя. — Повторюсь, я подслушал один их разговор и узнал, что их связывают давние отношения! Ещё до знаменитой дуэли Старцева, после которой он превратился в посмешище.

— И не был он вовсе никаким посмешищем, — возразила Анна Савельевна. — Все ему сочувствовали. А если в вашем кругу и смеялись, то это говорит лишь о вашем круге, а не…

— Не нужно, пожалуйста, ерунды! Нет у меня никаких кругов, я обречён на одиночество. Старцев ещё тогда снабжал Назимова информацией, рассказывал ему всё о делах в академии. А тот менталист? Вы что, думаете, они правда дрались из-за женщины⁈ Да это была лишь версия Старцева! Он был вызван из-за того, что менталист всё узнал про него. И надеялся, глупец, что Старцев раскается. Он, видите ли, прочитал его мысли, не имея на то ни прав, ни оснований, и понимал, что если доложит, то сам пойдёт по статье! Снисхождения не будет. Но Старцев и не подумал раскаиваться, вот и получил по мозгам. О, менталист всё сделал красиво! Он полностью обезвредил Старцева, и тот совершенно перестал быть полезен Феликсу Архиповичу. До тех пор, пока кое-кто его не исцелил!

— Вот и делай после этого добро людям, — вздохнул Серебряков.

— И не говорите, — поддакнул я. — Вправду, как в помойное ведро наступил.

— Да, я многое раскопал и понял! Я полагал, что всех их держу в кулаке и в случае чего сдам за вознаграждение. Презренные деньги, но чем, кроме них, может мир отплатить за добро? Ничем! Этот мир нищ и убог, как кладбищенский пёс…

— Без лирики, прошу. По фактам.

— Факты! Вы хотите фактов! Что ж, вот вам факты: то, что произошло — ваше увольнение — обсуждалось как план номер один. В случае же, если бы он не сработал, запустили бы план номер два, который означал бы уничтожение академии вовсе. И, я полагаю, что теперь там нечто в этом духе и происходит, не правда ли?

Мы все переглянулись, одновременно подумав об одном и том же. Акакий Прощелыгин, замолчав, корчил такую рожу, что смотреть на неё было бы тошно. К счастью, в силу размера означенного господина, рожу его никто не видел, я её лишь предполагал. Надменная такая рожа, кирпича просящая.

Кстати, насчёт кирпичей. Их моя неутомимая фамильярка умудрилась разыскать на какой-то свалке и припёрла всю кучу к нам домой. Чтобы не шокировать Таньку, мы их соскладировали в подвале, после чего внимательно изучили.

— Это и не кирпичи вовсе, — сказала Диль. — Вернее…

Она недоговорила, я и сам всё увидел и понял. Кирпичи были самыми обычными. Но на каждом была наклеена глиняная табличка. И если на каждом кирпиче стояло клеймо, сообщающее, что произведён он в конце восьмидесятых годов двадцатого века, то на табличках клейма не было, были непонятные иероглифы, и на глаз они казались куда как более древними. Нет, речь не о шестидесятых. И даже не о двадцатых. Речь вообще не о нашем тысячелетии, по ощущениям.

Я озадачил Диль исследовательской работой, для которой в кои-то веки ничего не надо было красть из моего мира. Вряд ли изразцы родом оттуда, это было бы невероятное совпадение, в которое я бы и сам не поверил. Так что оставались ресурсы актуального мира, и Диль погрузилась в исследовательскую работу с головой. Не забыв подгадить по моему рецепту «Известиям», разумеется.

Вот, спрашивается, и как её использовать в домашнем хозяйстве? Тут специфической работы — вагон и маленькая тележка. А впрочем, если разобраться, то и тележка совсем не маленькая, а вовсе даже, напротив, размерами не уступает озвученному вагону. Загрузим Диль стиркой, уборкой, готовкой — и кто станет осуществлять диверсии, обрабатывать огромные массивы данных и находить людей и информацию там, где их быть не может? Пафнутий? Ха! Сравнили первый ранг с четвёртым.

Или, например, копирайтерская деятельность. Статья, которую Кеша изобразил, мне не понравилась. По старой памяти она сильно отдавала «желтизной». И я её отдал Диль, сформулировав внятный промпт. Диль в результате написала нечто вполне приличное, что я и вернул Кеше с одобрением.

Занятно, что Кеша не обратил внимания на то, что от его текста остались рожки да ножки, да и те ещё надо было поискать. Перепрочитав статью, он сказал мне:

— Вы знаете, Александр Николаевич, а ведь я расту.

— В вашем возрасте это повод обратиться к целителю, мне кажется.

— Нет-нет, вы неверно меня поняли. Я как журналист расту. Опасался, знаете ли, что с получением руководящей должности, не имея возможности регулярно трудиться «в поле», быстро захирею и обращусь в только лишь административную единицу, но вот сейчас вижу — нет. Всё почему?

— Теряюсь в догадках…

— Настоящий талант, Александр Николаевич, не исчезает. Вот вам лучшая проверка: прекратите его упражнять на сколько-нибудь значительный промежуток времени, и посмотрите, что получится. Посмотрите! Получается даже лучше. Качественный скачок. Свидетельство истинного таланта.

— Завидую я вам, Кеша. Меня вот Господь талантами не одарил. Так и кручусь без талантов…

— Вместо этого вам он, Александр Николаевич, дал магический дар и благородное происхождение. Не думаю, что вам следует роптать на судьбу.

— Только тем и утешаюсь… Спасибо вам, Кеша, что не даёте раскиснуть старику.

Статья вышла под заголовком «Матери Белодолска против своих детей».

Начиналась статья так:

'Белодолск — большой и красивый город, с богатой историей и блестящим будущим, однако он был и остаётся городом провинциальным. То, что в столице уже давно сделалось нормой, до нас доходит спустя годы, если не десятилетия. Нам бы, сознавая это, стараться всеми силами догнать и перегнать Москву, храбро идти навстречу прогрессу, но что мы делаем в действительности? К примеру, сейчас в одной из гимназий города разгорается скандал.

Предметом ломания копий сделалась новая учительница младших классов, Татьяна Фёдоровна Соровская. Внимательный читатель сейчас наморщит лоб, спросит: «Как-как, простите, Соровская?» Да! Именно так, Татьяна Соровская, впервые за всю историю в два года окончившая семилетний курс магической академии, настоящая звезда с претензией на гениальность, о которой мы писали в нашем первом выпуске, уже ставшем коллекционной редкостью.

Но это не всё. Татьяна Соровская также является супругой Александра Николаевича Соровского. Человека, благодаря которому: а) в Белодолске открылся сильнейший в стране (если не в мире!) магический источник; б) весь город осветился магическим светом; в) множество простых людей получили возможность излечиваться в том числе и от таких болезней, о которых в приличной газете и упоминать-то не стоит. В общем, Татьяна Соровская — жена человека, который уже совершенно точно вошёл в историю Российской империи.

Что могла бы предпринять Татьяна Фёдоровна? Очень просто: она могла бы с супругом уехать в Москву, где, мы не сомневаемся, эта пара расцвела бы ещё краше, и мы бы о них услышали ещё не раз! Но она выбрала остаться в Белодолске и посвятила себя обучению и воспитанию детей, осуществив акт благородного самопожертвования. Чем же ей отплатили благодарные родители?'

Ну а дальше уже постепенно начинался текст, написанный Диль.

Прочитав статью, грустный Леонид сказал:

— Помнится, вы, Александр Николаевич, говорили, что я на этих вот исцелениях сделаю себе имя… Но почему-то в действительности я лишь трогаю всякую гадость, тогда как имя себе делаете вы.

Мне решительно нечего было ответить на справедливую претензию Леонида. Я вообще с трудом понимал, зачем в этой конкретной статье упомянуты мои сомнительные достижения на почве лечения половой дисфункции. Всё, что я сделал, это делегировал процесс полностью, начиная от сбора материала и заканчивая, собственно, процедурой лечения. Но даже если бы именно я, а не Леонид, денно и нощно возлагал руки на всякую гадость, то всё равно вопрос остался бы открытым: зачем эта информация в статье о Татьяне⁈

— Кеша, — сказал я, войдя в кабинет главного редактора «Лезвия слова», — вас не затруднит впредь от себя ничего не дописывать?

Кеша не понял самой постановки вопроса. Он искренне верил, что вся статья от первой до последней строчки была написана именно им. Ну да, перечитав перед выпуском, он решил добавить абзац вступления. Ну да, ведущий спортивной колонки ушёл на больничный, и нужно было занять место, так абзац превратился в два. А что? Много абзацев — это ведь не мало. Краткость, безусловно, сестра таланта, однако не стоит забывать и о других его родственниках.

Впрочем, к тому моменту, как я дошёл до Кеши, я уже на него не сердился. Сердилась Танька. Она меня буквально вытолкала из дома, чтобы я отлупил Кешу. Я и пришёл, но лупить не стал, а просто маялся дурью у него в кабинете весь рабочий день. У меня богатый опыт маянья дурью, я могу этим заниматься где угодно, в любых обстоятельствах, в любом состоянии.

Лупить же Кешу мне показалось нецелесообразным, потому что статья сделала именно то, что от неё и ожидалось: произвела эффект разорвавшейся бомбы.

Женское общество Белодолска прочитало статью и возмутилось — их выставили абсолютными мегерами, злыми, завистливыми, поголовно старыми, некрасивыми, да к тому же слабоумными. Таких слов, разумеется, в статье не было, но между строк нечто эдакое зияло.

Мужское общество Белодолска также ознакомилось со статьёй и, придя домой, наорало на женское общество. С точки зрения мужчин, попадать в газеты можно было только им и только в хорошем свете. Также мужское общество, по большей части, было либо со мной знакомо и поддерживало хорошие отношения, либо этого хотело. Как однажды заметил проницательный Грибков, обстоятельства сложились так, что со мной действительно лучше дружить, чем враждовать. Выгоднее это и безопаснее. Ну и к тому же все знали, что мой лучший и ближайший друг — господин Серебряков, который, только лишь заподозрив, что меня где-то любят недостаточно, превращается в демона войны, готового уничтожать всё без разбора. Род Серебряковых — это вам не хухры-мухры, тут уж вовсе шутки в сторону.

Неделю к нам в гости приходили какие-то дамы и, скрипя зубами, извинялись перед Татьяной. Татьяна же, будучи истинным интровертом, как и ваш покорный слуга, вообще принимать не любила, делала исключения лишь для друзей и близких родственников, вроде папы, так что её эта неделя вызверила совершенно. Закончилось всё моим изгнанием в кабинет Кеши.

— Очень рад, что всё у вас так хорошо разрешилось, — сказал Кеша.

— Взаимно рад. Не затруднит вас ещё одну заметочку напечатать? Маленькую совсем.

— Это какую же?

— Что вам сильно набили морду неизвестные, и вам даже пришлось обратиться к врачу по сему поводу.

— Александр Николаевич…

— Кеша…

— Хорошо, я напечатаю.

— Храни вас Господь, Кеша.

— А последние «Последние известия» вы не читали?

— Нет, я в последнее время не читаю «Последние известия».

— Охотно понимаю, газетёнка — дрянь, однако именно последние надо бы прочитать. Вот, взгляните-ка.

Я взглянул. Хватило, собственно, одного заголовка:

«Старейшая академия Белодолска на грани закрытия. Администрация замалчивает правду об убитых и покалеченных студентах. Во всём виноват летающий стеклянный…»

— Да вашу ж мать! — от души высказался я, так как других слов по данному поводу у меня не было.