Господин учитель IV. Синдром героя

Глава 27 Газлайтер

Ради конспирации мы устроились в кухне и закрыли двери. Кухня у нас была просторная, кухарка царствовала здесь безраздельно. Я заодно оценил порядок и убедился в его наличии. Хорошая женщина. Единственное, чего ей не хватает — это какой-нибудь фишечки. Вот у Серебряковых, например, кухарка знаменитые пряники стряпает. Нашей тоже нужно какое-то УТП. Поговорю с ней, пусть думает. Время сейчас такое, надо себя продвигать. И даже постпродажное обслуживание клиента играет огромную роль.

— Вот, господа, — сказал я во весь голос и поставил на стол аквариум. — Сие — означенная особь.

— Можем говорить в полный голос? — осведомился Серебряков.

— Можем хоть танцевать. Я запретил звукам покидать кухню. Только если у нас есть выбор, я бы предпочёл не танцевать.

Боря Муратов завладел увеличительным стеклом и, уподобившись Даринке, с любопытством разглядывал Прощелыгина. Прощелыгин, надо полагать, в ответ рассматривал с презрением глаз Бори Муратова.

— Прежде чем мы начнём. — Серебряков для чего-то засучил рукава. — Вы, Александр Николаевич, отдаёте себе отчёт в том, что, в случае успеха, вы совершите очередной переворот в академической магии? Где бы ни находилось тело человека, принявшего уменьшительное зелье, это будет сенсацией.

— Да, наверное… Ну, это побочный эффект. Главным же образом хочется вытащить человека из аквариума. Человек — это всё-таки так-сяк, туда-сюда, а не вот это вот всё.

— Полностью разделяю ваши мысли. Даже если речь идёт о таком человеке…

— За свою таковость пускай он отвечает по человеческим законам. Как будем действовать?

— Наладьте, пожалуйста, канал связи с Прощелыгиным.

— Готово.

— Акакий, вы меня слышите?

— Разумеется, слышу даже и без канала. Ни к чему повышать голос.

— Я не повышаю голоса, вам мой голос кажется громким из-за вашего размера.

— Даже будучи столь мал размером, я всё равно на голову выше вас.

— Нет, это невыносимо. Александр Николаевич, вы совершенно уверены?

— Не слушайте вы его. Какая разница, что человек говорит. Главное то, что у него в душе. Акакий, что у вас в душе?

— Тьма и тлен.

— Вот видите, какая интереснейшая личность. Стихи пишет.

— Вы не смеете упоминать моих стихов!

— Прошу прощения. Вадим Игоревич, продолжайте!

— Ну, что ж… Итак, господин Прощелыгин, сейчас я введу вас в состояние гипноза.

— Это бесполезно, я не поддаюсь гипнозу.

— Как вам будет угодно. Итак, приступаем.

— А вам можно? — спохватился вдруг я. — Всё время забываю, что вам ведь нельзя использовать свой дар несанкционированно…

— Всё в порядке. Гипноз практически не требует помощи магии. Господин Муратов, вы готовы?

— Да, приступайте.

— Приступаю. Господин Прощелыгин, смотрите на меня внимательно, не моргая. Я хочу, чтобы вы расслабились и отпустили контроль над своим телом и мыслями. Позвольте мыслям течь сквозь вашу голову, не держитесь за них. Дыхание ровное, спокойное. Вы закрываете глаза. Представьте совершенно комфортную для вас обстановку. Где вы?

— Ночью на кладбище.

— Зима или лето?

— Эм… Лето.

— Тёплая летняя ночь. Лёгкий ветер касается вашей кожи. Вы глубоко вдыхаете запах… тлена и разложения?

— Н-нет. Трав и… цветов.

— Трав и цветов, да.

— Солнце светит.

— Ночью?

— Сейчас день. Я на лугу близ деревни… Мне тепло и спокойно.

— Очень хорошо, — пробормотал Серебряков и покосился на Борю, тот кивнул, закрыл глаза, будто тоже собирался на летний луг, к Прощелыгину. — Вы поворачиваете голову и видите… сарай.

Внезапно. Я даже вздрогнул. Зачем на лугу сарай? Сейчас Акакий разразится пренеприятнейшей бранью, и всё придётся начинать сызнова.

Но Акакий спокойно «съел» сарай, даже не пикнув по этому поводу.

— Вы подходите к сараю.

— Я подхожу к сараю.

— Видите дверь.

— Дверь…

— Какая она?

— Старая, доски рассохлись, еле держится.

— Видите ручку?

— Ручка из куска кожи, к доске приколочена.

— Вы берётесь за ручку.

— Да-а-а…

— Когда вы откроете дверь, вы увидите своё настоящее тело. Вы готовы?

— Готов.

— Открывайте.

Я до такой степени увлёкся, что почти услышал скрип проржавевших петель. Дёрнулся, не открывая глаз, Боря.

— Что вы видите, Акакий?

— Я вижу… тьму… Тьма обволакивает меня.

— Что вы чувствуете? Вам холодно?

— Нет. Мне… никак. Здесь — ничто. Нет холода, нет тепла. Нет времени. Есть только тьма…

— Вы видите себя?

— Да, я в этой тьме.

— Вы там один?

— Нет. Здесь множество людей. Они то исчезают, то появляются…

— А вы? Вы исчезаете?

— Нет…

Открыл глаза и взмахнул рукой Боря. Я, верно истолковав его жест, накрыл аквариум звуконепроницаемым магическим куполом.

— Ну, что там? — спросил Серебряков.

— Чёрт знает что! — Голос Бори дрожал от страха. — Тело действительно есть. И оно действительно невесть где!

— Дальше работать сможем?

— Работать как, Вадим Игоревич? Если я сейчас перемещу его дух в то тело, и он там придёт в себя… Я боюсь, что всё закончится безумием.

— Полагаете, ему это повредит?

— Ещё как повредит! Как достать тело ведь мы не представляем!

— Послушайте, друг мой, да вас же буквально трясёт…

— Потому что я был там! Это… Вам не объяснить, нужно быть спиритуалистом, чтобы понять. Нет, господа, ничего у нас сегодня не выйдет.

— А может быть, — внёс я свою лепту, — если он там придёт в себя, то и переместится сюда в ту же секунду?

— Основания? — посмотрел на меня Серебряков.

— Насколько я понял из описания, там народу — тьма. И все спят. Но временами исчезают.

— Здравая мысль. Но давайте расспросим Акакия.

— Возвращаю канал.

— Господин Прощелыгин! Что происходит с телами, прежде чем они исчезают?

— Глаза… Они открывают глаза.

Я развёл руками. Боря и Вадим Игоревич посмотрели на меня с немым вопросом: «И откуда ты такой умный, а?» — но ничего не сказали. Зато решились.

— Акакий, это тело принадлежит вам. Это — вы.

— Да… Да.

— Сейчас вы придёте в себя. Как только я досчитаю до трёх, вы откроете глаза. Вы готовы?

— Я готов.

— Раз… Два… — Боря Муратов размашисто перекрестился, и браслет на его руке сверкнул, отдавая энергию. — Три!

Сверкнула яркая вспышка. Что-то вроде взрывной волны прокатилось по кухне. Борю отбросило к мойке, вцепившись в неё, он и устоял на ногах. Серебряков покатился к двери. Я отлетел к окну и больно врезался бедром в подоконник. Аквариум разлетелся вдребезги, таким же образом поступил осветительный алмаз. Кухня погрузилась во тьму.

— Господа, мы все живы? — пролепетал Боря.

— Я жив, — сообщил Серебряков. — Александр Николаевич?

— Куда ж я денусь. Сейчас посветим…

Я зажёг простейший огонёк и осмотрел кухню. Да, мы все были живы, и даже невредимы. А вот Акакий…

— Акакий? Эх, Акакий…

От этого добряка осталось лишь незначительное красное пятнышко в куче осколков стекла и изодранных стихией денег.

— Лучше бы мы не начинали, — резюмировал Серебряков, глядя на всё, что осталось от пусть и непутёвого, но человека.

— И это всё, что вы можете сказать? — вскинулся Боря. — Мы… Мы убили человека! Это самое настоящее убийство!

— Ну и что, по-вашему, не так с моими словами?

— Они слабо выражают степень охватившего нас отчаяния!

— Мы мужчины, господин Муратов. Мы привыкли таить наши чувства за каменными лицами. Что ж, господа, полагаю, это финал. Когда-то нам должно было перестать везти. И — вот. По крайней мере, мы будем сидеть на одной скамье подсудимых. Я постараюсь использовать свои связи, и, быть может, нас пошлют на каторгу в одно и то же место.

— Было бы неплохо, — согласился я. — А как вы думаете, саблю заберут?

— Полагаю, нет. Она ведь именная.

— И то правда. Надо будет Таньке сказать, чтобы сына Колей назвала.

— Зачем?

— Ну, тогда он назовёт своего сына Сашей.

— И что?

— И мой внук сможет всем рассказывать, что сабля эта — его.

— Великолепный план, Александр Николаевич. Как, впрочем, и все ваши планы до сей ужасной ночи…

Мы разошлись. Вернее, разошлись мои друзья, а я остался. Подмёл осколки. Соскрёб всё, что осталось от Прощелыгина, в горшок с алоэ, закопал. Воткнул карандаш. К карандашу приклеил бумажку с надписью: «Акакий Прощелыгин. 2003–2026». Вздохнул.

— Это неправильно. Не мы должны вас хоронить, а вы — нас… Учитель не должен стоять над могилой своего ученика. И уж тем более — служить причиной его смерти. Что ещё сказать? Здесь лежит Акакий Прощелыгин. Величайший зельевар своего времени. Прекрасный человек, обладающий редкой способностью не выпячивать своих достоинств. Спи спокойно, Акакий.

В расстроенных чувствах я поднялся в спальню, лёг. И, сам неожиданно для себя, провалился в сон. А впрочем, почему бы и нет? Скорее всего, последнюю в своей жизни ночь имею возможность поспать в приличной постели.

Но поспать толком не дали. В шесть часов утра меня разбудил резкий и громкий вскрик.

Мы с Танькой одновременно поднялись и сели, глядя друг на друга просыпающимися глазами.

— Кричала женщина, — сказала Танька.

— Одна из моих любовниц?

— Не знаю. Наверное, кухарка.

— Идём, посмотрим. Вдруг что-то интересное.

Я как в воду глядел. Было очень, ну просто невероятно интересно.

Кухарку мы встретили, когда она пятилась из кухни, сжимая в руке сковородку.

— Алевтина Ильинична, что такое с вами стряслось?

Вздрогнув, она обернулась. Плотная веснушчатая женщина с весьма располагающим к себе лицом и таким же характером, сейчас казалась немного похожей на амазонку. В ней бушевал дух воительницы.

— Александр Николаевич! Татьяна Фёдоровна! Так ведь — вор! Вор пробрался! Вон, полюбуйтесь!

Мы полюбовались.

Возле кухонной двери лежал без сознания Акакий Прощелыгин в больничной пижаме. Совершенно нормального человеческого размера.

— Я, главное, дверь открываю, вхожу — а он на меня! А глаза — бешеные! Да вы на одёжу его посмотрите, на одёжу! Знаю я таковских! У меня тётка в дурдоме богу душу отдала, тамошняя это! Как есть из дурдома сбежал, окаянный, и на честных людей бросается!

Танька сказала «ой», побледнела и убежала. Я же склонился над Акакием и пощупал там, где Леонид научил меня определять биение жизни в человеческом теле. Жизнь билась.

— Я не хотел совершать подвиг. А всё ж таки совершил.

— Что такое говорите, Александр Николаевич?

— Доктора, говорю, зовите.

— Сейчас разбужу.

— Да не этого, прости-господи. Настоящего. Вы ж человека чугунной сковородой по темечку отоварили.

Акакий Прощелыгин пришёл в себя.

Он происходил из породы таких людей, которых никаким дустом не вытравишь. Куда уж той сковороде. Правда, схлопотал сотрясение мозга. Долго сидел в гостиной на стуле и смотрел на горшок со своей могилой.

— Я бы забрал его в больницу, — сказал, наконец, настоящий доктор. — Пусть отлежится. А потому уже — по месту основного лечения переправим.

— Ну, если ваш коллега добро даст, — пожал я плечами.

Проснувшийся коллега дал добро безоговорочно, и Акакия увели. Он только раз успел ко мне обратиться.

— Александр Николаевич, подарите мне сие.

— Какое сие?

— Сие…

Прощелыгин указывал на горшок с алоэ.

— Вам к чему?

— Никогда и никто так обо мне не заботился…

Меня передёрнуло, и я поспешил сказать:

— Забирайте, прошу.

Так нас покинул алоэ. Ну и Акакий, разумеется, тоже. А вот доктор — тот остался. Мало того, он ещё более усилился в отношение моего психического здоровья. Временами прищуривался на меня и говорил тихонько:

— Значит, говорите, в аквариуме у вас жил маленький человечек… Так-так, оч-ч-чень интересно. А где хотя бы тот аквариум? Ах, разбился. Понимаю, понимаю… — И записывал что-то в распухший от сырости и древности блокнотик.

Ситуация потихоньку начинала меня раздражать. Я уже собирался поговорить с Танькой и вышвырнуть треклятого мозгоправа из дома, как вдруг случилось нечто вовсе уж странное.

Танька только ушла на службу. Я для разнообразия проснулся рано, проводил её и хотел побаловать себя второй чашкой кофе, когда в дверь позвонили. Открывающей прислугой мы так и не озаботились, да не больно-то и хотелось. Поэтому открывать я пошёл сам.

На пороге стоял плечистый парняга со смутно знакомым лицом. Где я его видел?..

— Здравствуйте, господин Соровский.

— И вам не хворать.

— Я — Парфен.

— Рогожин?

— Скамейкин.

— Тоже весьма достойно.

Ни имя, ни фамилия ровным счётом ничего мне не говорили. Интрига пучилась и дразнила. В руке парень держал планшет, что лишь добавляло интереса.

— Ребята говорят — дурак, мол, ни к чему ему оно, граф ведь. А я говорю — ну и что, что граф. Наш же, по документам. И жена — за правое дело награду получила.

— А что — жена? — Я отчаянно пытался поймать за хвост хоть какую-то мысль.

— Так, это. Бастуем мы!

— Вы?

— Весь персонал психиатрической лечебницы!

— А-а-а…

— Как доктора уволили, мы, конечно, выдохнули, ибо самодур и коновал, каких поискать. А после него такие порядки начались! И жалованье урезали, и ещё штрафами за каждый чих обложили. Ну, мы и подумали — бастовать.

— Ага. — Я начал что-то понимать. — Бастовать, значит. Персонал. Вы — мой коллега, стало быть.

Там-то я его и видел, всё, складывается мозаика.

— Во, вот! — обрадовался санитар. — Вот я и подумал: стоять за общее дело — так вместе! И пришёл к вам.

— А что делать-то надо?

— Бастовать.

— Это с плакатами маршировать?

— Нет. Это не работать.

— Что ж… Ну, хорошо. Я уверен, что справлюсь. Если это может помочь общему делу, готов не работать хоть всю жизнь.

— Ну вот! А эти дураки руками махали! А я ж говорю: Соровский — наш человек! Подпишете, вот тут?

— Само собой разумеется. — Я взял карандаш и черкнул подпись в соответствующей графе. — Чай? Кофе?

— Не! Пойду я.

— Бог в помощь. Один только вопрос, уважаемый! Какого там у вас доктора уволили?

— Так главврача, который вас на работу принял! Который ещё к вам ездил. Ох, дурак дураком, ещё и употреблял постоянно на рабочем месте, а потом в таком состоянии привязывался к пациентам. Говорю ж — все выдохнули, как его погнали. Ну а после него — вона чего началось.

— Ясно. Благодарю вас за своевременную информацию. До свидания. И удачи нам в нашей забастовке!

Я вернулся в столовую. Доктор сидел там, съёжившись на стуле. Утлый и несчастный.

— Доброе утро, Александр Николаевич.

— И вам доброго утра. Значит, вот оно как…

— Вам показалось, что вы сейчас с кем-то разговаривали, Александр Николаевич?

— Так. А ну, отставить юление! Вы сейчас в шаге от того, чтобы я вас пинками вышвырнул и сдал полиции!

Этого оказалось достаточно, чтобы сломать доктора. Он обхватил голову руками и заплакал.

— Не гоните, Александр Николаевич, молю! Мне жить негде, с квартиры казённой погнали. И столоваться негде. Одинёшенек я во вселенной.

— Вы — наглый и беспринципный мошенник, негодяй и попросту сволочь.

— Хуже! Даже неимоверно хуже! Я не хотел признаваться. А всё ж таки признаюсь…

— «Признаюсь» уже не работает. Когда вас сдали с потрохами, признание теряет свою искупающую силу. Поселились у меня дома безо всяких на то оснований, регулярно пытались загазлайтить нас с женой, вынудили меня уйти в какой-то идиотский отпуск, вбивали клинья в наш брак…

— А чего вы такие счастливые, и всё у вас так хорошо!

— Тьфу на вас совсем, доктор. Налейте, что ли, кофе… Хоть какая-то от вас польза.

Таньке я сразу всего не рассказал. Поначалу всесторонне обдумал ситуацию. Когда же однажды утром доктор принёс мне к двери спальни тапочки, я вздохнул и поехал с ним к портному снимать мерки.

— Саша, почему доктор стал нашим дворецким?

— Я не хотел об этом говорить, а всё ж таки скажу…

Возмущению Таньки не было предела.

— Саша, ты взял на работу прохиндея!

— Ну а чего он тут сидит безо всякого толку, скажи?

— Так и надо было его выгнать!

— Некуда ему идти.

— В барак к бездомным!

— Там грустно, небось. А тут — Рождество, все дела…

— При чём тут вообще Рождество?

— Ну разве можно под самое Рождество человека из дома выгонять?

— Саша, это не просто фр, это — фырище какой-то уже!

Но — улеглось. Доктор на новой должности старался изо всех сил, буквально лез из кожи. И Танька постепенно, со скрипом, его приняла.

В виду полнейшей некомпетентности диагноста вскоре я принял решение оборвать досрочно отпуск и начал постепенно аккуратненько преподавать магию мельчайших частиц. В подвале академии прилежно трудились кладовщиками гомункулы. Продолжалась забастовка персонала психиатрической клиники. Меня однажды позвали бить штрейкбрехеров, но я вежливо отказался. Сказал, что аристократ, а аристократам бить кого-то — не комильфо. Пристрелить — иной разговор.

Акакий оправился от сотрясения мозга, но, поскольку в психушке творилось какое-то безумие, пока оставался в обычной больнице. Проблем не создавал. Любовался на свою могилку и ухаживал за алоэ.

В общем, жизнь шла своим чередом, пока однажды вдруг в мой кабинет не заявилась собственной персоной Диль. Заявилась официальным порядком: стукнула в дверь, сунулась и спросила: «Можно, Александр Николаевич?»

— Заходите, Дилемма Эдуардовна, — тут же подхватил я предложенный тон, а то мало ли что.

Зашла сама Диль, вслед за нею — двое мужчин. Один — лет тридцати пяти или чуть больше. Весь такой лощёный, сияющий благополучием, с напомаженными усами, грудью колесом. А второй — дяденька лет в районе шестидесяти, весьма солидный, но куда более основательный и сразу меня как-то к себе расположивший обвисшими седыми усами.

— Афанасий Леопольдович Черёмухов, — представила Диль первого. — А этот господин настаивает на том, чтобы представиться вам самостоятельно. Я, с вашего позволения, за Фадеем Фадеевичем поеду, пока вы беседуете.

— Да, можете ехать.

Диль закрыла дверь. Черёмухов, улыбаясь по-голливудски, подошёл ко мне и панибратски захватил мою правую руку.

— Наслышан, наслышан, господин Соровский! Весьма рад знакомству. Великая для меня честь. Не думал, что вы решите книжное дело продвигать в провинции, но — к вашим услугам! Я вам скажу так: книги — это золотое дно.

— Вот насчёт дна-то мы с вами и поговорим, господин Черёмухов, — сказал я и высвободил руку. — Дно вы, к сожалению, изволили пробить.