Хулиганка для ботаника

Глава 24

Прозвенел звонок, звонко и резко, срежиссировав окончание пары, как театральный гонг. Студенты зашевелились, загремели стульями, заговорили, засмеялись, покидая аудиторию. Но Матвей, собирая тетради, украдкой бросил взгляд на Алису.

Уже неделю она почти не разговаривала. Не смеялась. Не спорила. Не колола его своими острыми, меткими замечаниями. Просто сидела тихо, будто в ней отключили звук. Уходила сразу после пары, избегала компании, пропускала обеды. Даже глаза её, всегда живые, полные внутреннего огня, теперь были тусклыми, как пепел от давно сгоревшего костра.

Сейчас она встала — плавно, почти неестественно. Будто сомнамбула.

Пошла по коридору в соседний корпус, сгорбленная под тяжестью невидимого рюкзака. С каждым шагом казалась всё более бледной, как мел, отточенный до основания.

Матвей нахмурился.

— Алиса?.. — тихо позвал он, но та не обернулась.

И вдруг она резко остановилась. Схватилась за стену, как будто что-то сдавило грудь. В глазах потемнело. Мелькнули мушки. Зазвенело в ушах. И Алиса упала. Всё произошло за секунду, и именно Матвей оказался первым рядом. Он мгновенно кинулся к ней, опускаясь на колени, придерживая голову.

— Алиса! — Голос его дрогнул. — Алиса, чёрт возьми…

В коридоре послышались взволнованные возгласы и шум шагов. Но Матвей не обращал внимания. Он склонился над девушкой, проверяя пульс на шее — слабый, но стабильный. Лицо её было бледным, как фарфор, губы — чуть посиневшими. Парень держал её крепко, сжав пальцы на её руке — тонкой, холодной. Он не знал, слышит ли она его. Но всё равно сказал:

— Я не дам тебе сломаться, слышишь?.. Не дам.

Матвей подхватил Алису на руки с той же решимостью, с какой когда-то нес её после соревнований — только теперь в глазах не было иронии, ни доли шутки. Он бежал, почти не чувствуя веса, сердце стучало где-то в горле, и только одно било в голове, как мантра: только бы очнулась, только бы сейчас…

Рядом с ним другой студент уже мчался вперёд, крича:

— Врача! Быстро! Обморок в корпусе С-3!

Дверь в медпункт резко распахнулась. Марина Анатольевна поднялась с места, как боевая единица на посту, и коротко бросила:

— На кушетку!

Матвей молча кивнул, аккуратно опуская Алису на мягкую поверхность. Девушка едва дышала, щёки её оставались бледными, ресницы дрожали, но не открывались. Он сделал шаг назад и прислонился к стене у двери, не в силах уйти.

— Освободите место, молодой человек, — сказала медик, уже наклоняясь над Алисой, проверяя пульс, давление, зрачки. — Я сама…

— Я останусь, — негромко сказал Матвей. — Только… пусть она знает, что не одна.

Марина Анатольевна бросила взгляд на его лицо — упрямое, напряжённое, слишком взрослое для студента — и не возразила.

— Сиди тихо и не мешай.

Он кивнул и замер, не сводя глаз с Алисы. Она лежала неподвижно, как сломанная кукла, и что-то внутри него сжалось. Эта девчонка была бурей, ураганом, с характером на вес золота. И видеть её такой — безжизненной, безвольной — было невыносимо.

Алиса тихо застонала, веки дрогнули, и она слабо открыла глаза. Взор был затуманенным, рассеянным, будто она смотрела сквозь дымку.

— Ну наконец-то, — облегчённо выдохнула Марина Анатольевна, выпрямляясь. — Сейчас мы сдадим пару анализов, и всё будет ясно.

— Всё в порядке, — едва слышно прошептала Алиса, пытаясь отвернуться. Голос был хриплым, уставшим, словно выжатым насухо.

— Всё в порядке? — Матвей шагнул ближе, голос его звенел от злости, от страха, от бессилия. — Тебе голову на соревнованиях совсем отбили, Орлова? Со здоровьем не шутят. Это тебе не сочинения в пустоте писать — а если бы ты впала в кому?!

Алиса едва моргнула. Пустой взгляд скользнул по нему, не задерживаясь. В нём не было привычной дерзости, огонька, упрямства. Была только тишина. И пустота. Марина Анатольевна бросила короткий, но жёсткий взгляд на Громова.

— Матвей. Вон. Ты ей сейчас не помощник.

Он стоял ещё секунду, сжав кулаки, будто хотел что-то сказать, передумал и коротко кивнул. Поджал губы и вышел, прикрыв за собой дверь.

В коридоре он остановился, опёрся спиной о стену и выдохнул. Такое ощущение, будто его вышвырнули из собственного тела. «Она не должна сдаваться… не имеет права.» Но — как помочь тому, кто уже не верит, что помощь возможна?

Матвей вернулся на занятия, но почти ничего не слышал. Всё раздражало: шелест страниц, скрип маркера по доске, даже голос преподавателя казался каким-то неестественным, будто звучал издалека. Он лихорадочно вертел в голове мысли, как Алиса могла так запустить себя, как он не заметил, как она угасает.

Когда лекции закончились, Матвей тут же отправился в медпункт.

— Алиса Орлова? — спросил он, едва переступив порог.

Марина Анатольевна устало потёрла виски и ответила:

— Давным-давно ушла. Сказала, что просто устала и хочет побыть одна. Ей нужен покой, Матвей. Не дави.

Он молча кивнул, поблагодарил и пошёл в блок. Гостиная встретила его тишиной. Ни Валеры, ни Милы — лишь слабое гудение холодильника и тихий шелест занавесок от сквозняка. Матвей остановился у двери комнаты девочек, чуть постучал костяшками пальцев.

— Я войду?.. — спросил негромко.

Тишина. Он подождал ещё пару секунд и, приоткрыв дверь, осторожно заглянул внутрь. Алиса лежала на кровати, раскинув руки в стороны. Волосы разметались по подушке, глаза были открыты и смотрели в потолок — пусто, без выражения, без фокуса. Не спала. Просто… была. Матвей сделал шаг внутрь.

— Алиса?.. — негромко.

Она не ответила. Не дернулась. Не перевела взгляд. Словно слышала, но не хотела реагировать. Словно застряла где-то далеко, за гранью комнаты, колледжа и этой жизни. Он подошёл ближе и сел на край кровати. Несколько секунд молчал. Потом, очень тихо:

— Я знаю, тебе плохо. Но если хочешь — просто кивни. Я здесь. Я рядом.

Алиса медленно перевела на него взгляд, как будто только сейчас заметила его присутствие. Голос её был ровным, безжизненным, чужим:

— К чему такая забота, Громов?..

Матвей нахмурился, подался немного вперёд.

— Потому что ты безрассудна, — сказал он, стараясь говорить спокойно, но в голосе прорезалась сталь. — Бросаешься вперёд на голом упрямстве. Ты думаешь, что справляешься, а на деле просто сгораешь. Так нельзя. Нужно поэтапно, с умом. Рационально.

— Рационально? — Алиса чуть повернула голову, глядя на него. — А к чему это всё, а? Все эти старания, бег по кругу, зубрёжка, тренировки? В этом городе слишком много слов и слишком мало смысла.

Матвей вздохнул, и раздражение всё-таки прорвалось в его голосе:

— Ты не понимаешь, какие тебе здесь даются возможности, Орлова. Тебя вытянули из дна. Ты могла бы… ты можешь сделать карьеру, получить образование, изменить свою жизнь. А ты...

Алиса вдруг усмехнулась — глухо, издевательски.

— «Изменить свою жизнь», — передразнила она. — Смешно. Вы все думаете, что если дать новой жизни красивую обёртку, то внутри всё станет другим. Только вот прошлое, Громов, не стирается. Оно внутри, как яд. И ты с ним просыпаешься. И засыпаешь.

Матвей сжал губы, отвёл взгляд, но не ушёл. Он не знал, чем можно вытянуть её из этой тьмы. Но он был уверен — она не должна оставаться там одна.

— НеоПолис открывает любые двери, — тихо, но твёрдо произнёс Матвей, глядя на Алису.

Её губы дрогнули, и через мгновение она рассмеялась — резко, почти истерично. Смех был как щелчок по нервам — колкий, обидный, неуместный.

— О, точно. Двери, возможности… А ты часом не рекламный проспект читаешь, Громов? — Она приподнялась на локтях, глядя на него с откровенной насмешкой. — Ты не понимаешь, что эти двери открываются не всем. Их открывают не за талант, не за силу воли — их открывают деньги. Связи. Фамилия.

Матвей чуть прищурился, сдерживая порыв обороняться, но она уже не остановилась:

— Ты — ботаник, родившийся с золотой ложкой во рту, воспитанный среди книг, хорошей еды и уверенности, что жизнь у тебя будет, потому что можно. А я? Я — ошибка в системе. Отброс. И ты, и такие как ты, даже если захотите — не поймёте. Потому что вы никогда не были на дне. Там, где люди не мечтают, а выживают. Понимаешь?

Он хотел возразить. Хотел сказать, что всё можно изменить, что она не права, что у неё есть шанс… Но слова застряли в горле. Потому что где-то в глубине он знал — в чём-то она действительно права.

В её голосе не было жалости к себе — только сухая, голая правда, сказанная человеком, который многое видел и больше не верит в сказки. Матвей отвёл взгляд, сжав губы. Он молчал. И от этого молчания Алисе вдруг стало ещё тяжелее.

Матвей усмехнулся, но в его взгляде не было веселья.

— Думаешь, у меня всё было идеально? — спокойно произнёс он. — Моя мать, Оливия, была той ещё охотницей за деньгами. Забеременела мной, чтобы удержать отца. Он, конечно, сразу всё понял. Развелся. Меня оставил себе. Она… исчезла. И, да, — Матвей пожал плечами, — была прислуга, были учителя, няни. Только никто из них не любил меня. Им платили. А отец… он был хорошим человеком. Но холодным. Строгим. Рядом, но как будто за стеклом.

Алиса резко села, её лицо перекосилось от злости:

— Ой-ой, бедненький несчастненький богатенький сыночек, — передразнила она. — Сломался под тяжестью золотых ложек? Правда? Страдал под пледом из кашемира, пока учителя Гарварда репетировали с тобой английский?

— Не говори так, — тихо сказал Матвей. — Я не сравниваю. У нас разные боли. Но это не значит, что моя не настоящая.

Он посмотрел на неё прямо, не мигая.

— Я не прощаю своей матери. И не идеализирую отца. Но я выбираю не быть их продолжением. Ты можешь тоже выбрать. Или сдаться.

Алиса на секунду замерла. Где-то в груди кольнуло — не от жалости к нему, нет. От того, что в его голосе прозвучало то, что она не ожидала услышать: понимание.

— А ты, значит, решил меня спасти? — с нажимом спросила она, в голосе всё ещё звучал сарказм, но уже тише, слабее.

— Нет, — ответил он просто. — Я просто не хочу, чтобы ты себя уничтожила. Ты стоишь большего. Даже если пока сама в это не веришь.

Алиса смотрела на него холодно — глаза как лёд, ни капли тепла, ни одного проблеска. Словно всё, что он говорил, отскакивало от невидимой стены, за которой она давно спряталась. И именно это больше всего раздражало Матвея.

Он отвернулся, провёл рукой по волосам, чувствуя, как в груди нарастает злость — на неё, на себя, на весь этот абсурд. Зачем он вообще что-то объясняет? Зачем доказывает? Пытается достучаться до девчонки, которая с каждым словом будто бросает ему вызов? Хулиганка. Упрямая, колючая, невозможная.

— Да что с тобой не так, Орлова?.. — выдохнул он, почти шепотом, как себе.

Он знал: такие, как она, ломают чужие правила, живут по своим, и если врезаются в чью-то жизнь, то навсегда. Она бесила его до дрожи, до скрежета зубов, до желания хлопнуть дверью и забыть.

Но стоило ей отвернуться, как в нём всё сжималось. Потому что вместе с этим бешенством, упрямым сопротивлением и вечной бравадой он видел — как ей больно. Как она устала. Как держится из последних сил, чтобы никто не увидел, что внутри всё давно растрескалось.

И где-то на дне его раздражения жила странная, пугающая нежность. Он не хотел этого. Не планировал. Но всякий раз, когда смотрел на неё — злую, обиженную, исцарапанную жизнью — внутри что-то смещалось. Будто сердце на секунду сбивалось с ритма.

Матвей закусил губу и хмуро посмотрел на неё снова.

— Чёрт бы тебя побрал, — буркнул он и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.