Избранное

Выборщик

Случилось это года два-три назад. Перед выборами депутатов. Получили мы из Мартина задание подготовить и в нашем округе кандидата от словацкой партии.

Мы хоть здесь все патриоты: читаем словацкие газеты, покупаем книги, студентам помогаем, но депутатов выбирать, это уже посложнее, да и кто на такое пойдет, каждый провалиться испугается. А за честь знамени постоять все же надо!

Раз такое дело, подыскали и мы кандидата. Коли словак провала не боится, отчего бы ему не попробовать. Денег ни у кого нет, взять их неоткуда, флаги не нужны, а хвойные веточки на шляпу найдутся везде. Странно, что не все словацкие округа выдвинули кандидата. А ведь как бы это объединяло, открывало народу глаза, вдохновляло нас в борьбе за родное словацкое дело.

Когда подобрали мы, значит, кандидата, собрал нас председатель окружного комитета словацкой национальной партии. Должны мы были по деревням ездить, рассказывать про нашего кандидата, а на сами выборы привести избирателей, потому что уж сколько раз случалось, что тот побеждал, кто в последнюю минуту перехватывал несознательных еще избирателей, и всегда во вред словакам. Так вот, чтобы так не произошло, переписали нас, всех словаков, что в городе жили, на лист бумаги и однажды вечером собрали в «Народной светлице».

Позвали и таких, которые на выборах никогда еще агитацию не вели. Потому многие из нас, рассчитывая на победу, решили не пренебрегать ни одним словаком.

И все поспешили в «Народную светлицу» — одни заинтригованные, другие — польщенные приглашением. Были среди нас и такие, что имели знакомых в деревнях, либо по службе с сельчанами дело имели, и сейчас знали, что от них требуется.

Пришел на собрание и Тонко Черный, служащий Городской ссудной кассы.

Служил он там уже лет двенадцать — пятнадцать, и считалось, что знает многих из простых людей (а он знал, собственно говоря, только вексели, которые проходили через его руки).

На собрании председатель кратко сообщил, зачем мы собрались, сказал кое-что и кандидат, провозгласили мы ему здравицу, адвокат здесь же составил список деревень, и нас стали распределять по деревням, кто куда отправится агитировать за словаков.

Сперва записывались добровольцы — одни в родную деревню, другие — туда, где их мало-мальски знали.

Под конец остались те, кто по своей воле никуда идти не вызвался. Распределили их. Так случилось, что Тонко Черного прикрепили к трем выборщикам в Моцнины, пусть и не знает его там никто, все ж в помощь будет, вроде парнишки, на покосе косарям воду носить, песни петь, газеты, веточки хвойные раздавать.

Тонко Черный был женатый мужчина тридцати лет. Невысокий, толстенький, с пухлыми, будто пампушки, руками, с круглой выбритой физиономией, заплывшей жирком, как, надо заметить, и прочие части его тела. И весь он был будто снеговик, который вдруг тронулся с места и заговорил.

Он был искренний и верный патриот, но не воинственный. Добрый, мягкий человек, мухи не обидит.

Жилось ему на приличное чиновничье жалованье неплохо: каждый день к обеду мог он себе позволить кружку-другую мартинского пивка, после обеда спал с часок, а вечером позволял запить ужин стаканчиком-двумя винца, за преферансом или баккарой по крейцеру со старичками в «Народной светлице». Книг он не читал, на газеты подписывался по обязанности перед согражданами, а не по духовной потребности. Это ему было ни к чему. Зато об утробе своей он очень заботился, и любящая жена изощрялась как могла в кулинарном мастерстве, во всем остальном полагаясь на мужа. Досуг свой она проводила в болтовне с маменькой и родственниками, перебирая пустяковые городские сплетни и новости: кто женится, кто с кем поругался, какие кто справил наряды и тому подобное. Пока Тонко сидит в «Светлице», жена его заглянет к матери, к своим, а он, никогда не засиживаясь в клубе, по дороге домой заходит за ней. Жили они уже полтора года, словно голубок и горлинка, трогательно заботились друг о друге, нежничали и устраивали взаимные сюрпризы. В этом проходила их супружеская жизнь. Тонко, возвратясь с собрания, никак порученным ему делом не обрадовал жену.

— Как же ты там будешь один без меня? — обеспокоилась она.

Но Тонко не мог от ответственного поручения отказаться.

— Вот и мой черед пришел постоять за нас, за словаков, — повторил он, что услыхал сегодня, не вдумываясь, впрочем, в смысл. — Иначе быть не может, пойми. Кандидат-то — директор нашей ссудной кассы.

— Что же вы там делать будете? — допытывалась жена, незнакомая с тонкостями предвыборной кампании.

— Сами выборы будут через три недели, а до той поры надо будет разочка три наведаться в деревню, а потом привести людей на выборы, — наставительно пояснил Тонко.

— Ты что, и ночевать там собираешься? — перепугалась она.

— Возможно, и придется… Накануне выборов, в последнюю ночь.

— Тонко, — бросилась ему жена на грудь, — я тебя не пущу! Как хочешь, а я не пущу. Лучше дадим десятку на национальные нужды, уж как-нибудь обойдется… А ну случится какая неприятность, скандал, или, боже мой, драка… Ах, господи, я же умру от страха.

А про себя подумала; «Нет! Завтра же пойду к маме, пускай отговорит его».

— Ну что со мной может случиться? Ведь не мальчишка я, чтоб в драку лезть. А если на то пошло… — Тонко даже перестал раздеваться, полный решимости хоть сейчас в драку.

— Ты меня не любишь, не любишь, пусти, уйди от меня, бессовестный! Бедная, несчастная я! Мама, мамочка моя, если бы вы знали… — расплакалась она, как ребенок.

Тонко едва ее успокоил, наполовину отрекшись от всех этих выборных дел, мол, так и быть, съездит он разок-другой, чтоб только показаться, поедут вчетвером, а для безопасности попросит у кого револьвер…

— Как, ты еще и стрелять будешь? Ах! — Она схватилась за сердце и повалилась на кушетку.

Тонко помчался за водой, со слезами на глазах брызгал ей в лицо, поил водой и открещивался от револьвера. Дескать, он это просто так, для ее же спокойствия сболтнул, а сам его, гадость такую, и в руки брать не собирался. Он и обращаться-то с ним не умеет. И стрелять бы он не стал, думал так, для острастки, разве что мадьяроны напали бы.

Очнувшись, жена успокоилась и после такой же сцены у матери, непрестанных объяснений и наставлений, а также услыхав, что весь город — и чиновники, и все-все будут ездить по деревням, — и что сейчас дамы и барышни только о выборах и говорят, уверилась, что предстоящая деятельность мужа будет не такой уж опасной. Смирившись, она задумалась о том, как бы получше снарядить Тонко, чтобы не простыл, не сложил голову на поле боя за интересы нации. Ах, брали бы лучше кого помоложе, холостых, что ли.

Наступило первое воскресенье. За день кандидат должен был объехать три-четыре деревни, в их числе и Моцнины, куда был направлен Тонко.

Когда уселись мы в разукрашенные повозки со словацкими флагами, Тонко расположился против кандидата. Провожавшие женщины, видя нас в величии нашей славы, радостно млели. Одни — сознавая свою сопричастность событию, другие — просто от внешнего великолепия.

В жене Тонко тоже наконец пробудилась истая патриотка, и на прощанье она вместе с другими крикнула: «Слава!» Тонко улыбался ей, и она, теперь уже уверенная в его безопасности, будто это за него шли голосовать, радостно подхватила свою мать под руку, и они двинулись вместе со всеми через весь город, вслед за отъезжающими повозками.

Из своего первого турне Тонко вернулся целым и невредимым, только сильно уставшим. «Словаки в деревнях приняли нас радушно, забросали цветами, ровно королей каких», — докладывал вечером за липовым чаем Тонко о своих впечатлениях жене и теще. Никто его не обидел, только вот сидеть неудобно было: весь скрючившись, колени поджаты, а дороги скверные. Он, наскоро перекусив, тотчас лег в постель. Жена силком заставила его выпить липового чаю, чтобы пропотел он, и укутала в перину. Тревога за мужа понемногу вытеснила в ней утренний словацкий патриотизм.

Тонко успел рассказать, что ездили от деревни к деревне, сидя по трое на одном сиденье, а все из-за провожатых. Он хорошо сидел, а пока раздавал брошюру «Словаки, кого избирать?», его место занял Врба, столяр.

— Какой невежа, — посочувствовала ему жена. — Выходит, ты просвещал народ в поте лица, а он на твоем месте расселся… Я знаю, ты о себе не заботился. Пропадешь ты со своим патриотизмом. — И представляла себе, как плохо было ее Тонко в повозке. — А если бы ты выпал? Дорога ведь ужасная…

— То-то и оно. Каменистая, грязища в деревне по самые оси, ужас…

— Больше я тебя не отпущу. Умирать тут от страха, вдруг вы там погибаете в грязи, в воде…

— Да, этого добра там хватает, — поддакнул Тонко, уже не зная, что еще сказать. Отвык он за эти полтора года поступать и думать по-своему, не так, как его избалованная половина одобрит.

На другое воскресенье поехали уже одни выборщики. На дворе был май, но Тонко одет был в полушубок и закутан шарфом, а под ногами в повозке припас валенки, на случай, если домой придется возвращаться поздно… Отведал Тонко разного деревенского угощения (копченая колбаска с яичницей ему особенно понравилась), но агитировал он слабо. Книжечки в руках вертел и спрашивал, читал ли их уже кто-нибудь.

— А что это там? — любопытствовали те, кому брошюрки не досталось.

— А вы прочитайте, — отвечал он. Иным, кто брошюру уже прочитал и успел воодушевиться, он поддакивал, сообщал, что, мол, пора бы словакам шевелиться. Ничего более примечательного из его речи я отметить не могу. Если он еще что и говорил, так то выборов не касалось.

Это было очевидно и заранее, а к вечеру совсем стало ясно, кто в деревне за какую партию пойдет голосовать — за словаков или за мадьяров. Мадьяроны уже пили в корчмах, а словаки сошлись у надежного человека из мужиков и в доказательство того, что все они как один пойдут, сложились на вино. Вино от корчмаря-еврея оказалось никудышное, а тонкие, самые что ни на есть дешевые сигары — отсыревшими… Изнеженный желудок Тонко этих яств не одобрил, и он, хоть и стесняясь перед избирателями, попросил, однако, громким шепотом по-венгерски своих коллег, не найдется ли у них получше выпивки или поприличней сигары. Избиратели, услышав его вопрос по-венгерски, насторожились, да, слава богу, нашелся среди выборщиков разумный человек, который, по-словацки пристыдив Тонко, велел принести пива и раздобыл сигару… Только и это Тонко не урезонило, потому привык он вечерами пить винцо. Домой он добрался несмотря ни на что благополучно, даже типун ему на язык не сел, хоть ругал на чем свет стоит деревенское застолье, еврейское вино, пиво и сигары. Жена вздыхала, думая, — господи, когда же все перемелется и вернется в привычное тихое русло сладостных дней той жизни, что похожа скорее на сахарный сироп (не думая о том, что жить так пристало скорее детям неразумным, чем словакам в наши дни)! О выборах он, повторяю, опять ни с кем ни полслова не проронил. Все слушал, слушал. По деревне пройти не решился, чтобы не нарваться на скандалы, которых всегда избегал, — не любил вмешиваться. Никого он не агитировал, поговорил, правда, с одним избирателем, да и того убеждал агитационной работой не заниматься. Он знал свое вексельное право, и об этом он говорил с удовольствием, особенно когда укорил его кто-то, что вот-де сам позабыл, а они опротестовали вексель.

— Так положено, — туманно объяснил он хозяину, а потом начал убеждать, что крестьянину лучше бы занять под расписку, чем на вексель, и так всем надоел, пока сосед его не перебил и остроумно заметил, что лучше откладывать на книжку, чем брать в долг в ссудной или еще какой кассе…

Близился день выборов, назначенных на понедельник. В воскресенье выборщики разъехались все по своим деревням, кто преисполненный надежды, а кто — сомнений в завтрашней победе. Усердные молились — коли словаки захотят, а господь сподобит…

Тонко с женой, поглощенным заботами о самих себе, молиться недосуг было.

Разве что крестины доставили бы им столько хлопот, сколько хлопотали они, снаряжая Тонко, чтобы провел он ночь до утра в деревне. Молодая жена его три дня места себе не находила, загадывая, как там оно будет. Не случится ли чего в последний момент, и как она у матери переночует. Наперед знает — не сомкнуть ей глаз всю ночь.

Когда коллеги второй раз прислали за Тонко, чтобы поторапливался, посыльный мог и не беспокоиться, потому что Тонко уже стоял посреди двора, целуя свою любимую заплаканную жену, печальную, будто она его, по крайней мере, в Боснию провожала. Он был в зимнем пальто, в руках полушубок, на шее шарф, так что вспотел весь. Служанка несла за ним корзинку и большой узел чего-то мягкого.

Люди стояли на улицах и улыбками, горячими напутствиями, восхищенными взглядами провожали выборщиков, помогали усаживаться в повозки и наказывали, чтоб словаки победили!

— Дай бог, — вздыхали многие, один Тонко, снедаемый тревогами, сам собой занят был. Жена его, теми же мыслями опечаленная, мечтала живым увидеть своего разлюбезного. Прощанье было долгим: поцелуи, объятья, так что даже служанка их, уж на что привычная к этим нежностям, и та ни глядеть, ни отойти не могла. Наконец высвободился Тонко из жениных объятий и, трижды оглянувшись на прощанье, спросил у служанки, все ли они взяли.

— Все, — заверила та, поглядывая на корзинку, на тюк и прикидывая, все ли на месте: печеная утка — в корзинке, хлеб там же; ветчина, пирожки, сладкое — во втором ящике; чай — в коробочке, коньяк — в кармане, бутылка с вином — вон она, горлышко выглядывает; полотенце, мыло, зубную щетку, щеточку для усов — вроде все госпожа положила… В тюке подушка, пухлая, как перина, шерстяной платок… Кажется, все. Коллеги-выборщики встретили пана бухгалтера насмешками, уж не в Сибирь ли он собрался. Но тот насупился и холодно ответил, что кто же о тебе позаботится, как не сам?

По дороге пускались они наперегонки то с нашими, то с мадьярскими выборщиками. Тонко же, когда другие покрикивали, шумели, все думал, достаточно ли у него сигар, сигарет, где будет ужинать, а главное, где придется спать. «Хоть бы только постель чистая была», — беспокоило его.

Как приехали в Моцнины, разошлись три других выборщика по избирателям. Из-за Тонко остановилась повозка у двора знакомого мужика. Он собирался было в школе переночевать, да учитель был за мадьяров, а священника в деревне не было, и у еврея нельзя — там корчма, шум, гам, там не выспишься. Остальным выборщикам не до него было, о себе и то никто не беспокоился. Ведь того словака, что заснет в ночь перед выборами в депутаты, не поднимет и труба архангела, спать ему во веки веков… Наши-то выборщики, как разошлись избиратели с собрания, каждую минуту ходили на окна смотреть, не светится ли в каком, не переманивают ли соперники, так всю ночь и стерегли.

Утром, часа в три, уже поднялись, торопиться надо было, готовиться в четыре — в полпятого отъехать из деревни на избирательный участок.

Тонко с коллегами не стал сходиться. Каждый куда-то торопился, кто к куму, кто к соседу, кто просто к знакомым договориться насчет завтрашнего, кто даст телегу, кто с кем поедет, ну и, как водится, надо успеть стакан вина выпить за родное словацкое дело. И в обеих деревенских корчмах слышались словацкие песни, в обеих распевали словаки, назавтра утром собиравшиеся за мадьярона голосовать. Да и что только с человеком не сделает вино, деньги и господские посулы…

Иные женщины радовались, другие на своих благоверных злились, те, которые поглупее, держали сторону своих мужей, готовых хоть за черта голосовать.

Парни, подростки горланили под вечер возле корчмы, пели по деревне «Гей словаки», «Под Криванем солнце светит», кричали то «ильен»[7], то слова «слава, да здравствует!». До поздней ночи никто не ложился.

Наши выборщики и избиратели собрались у того самого верного мужика, довольные тем, что никто не отпал, мирно беседовали.

Тонко тоже туда заглянул (взять что-нибудь на полдник из заветной корзинки), потом вернулся, еще посидел и, пока светло было, прошелся вместе с остальными по деревне. Однако как стемнело, напала на него страх-тоска, все переживал, где и как ему ночевать придется.

— Нет ли у кого из наших избирателей отдельной комнатки, каморки какой-нибудь? Голова у меня разболелась, прилечь бы, да и переночевать тоже ведь где-то надо, — выспрашивал он каждого.

Нашлась и комнатка. Тонко пошел взглянуть. Хороший каменный дом в глубине двора. Тотчас велел он от того хозяина перенести сюда все свои вещи. Стояла в той комнатке и кровать с горкой подушек в белоснежных наволочках. Наверняка дочкино приданое. Извинившись за беспокойство, сказал хозяйке устроить ему все так, как просил; убрали все с высокой белой кровати, дали что надо, в тазик на столе налили воды, в кувшин тоже, занесли в дом полушубок, узел, корзинку и оставили ключ, — мол, когда спать захочет, может и изнутри закрыться.

Оставшись в каморке один, Тонко раскрыл ставни и двери и долго изучал, чистая ли комнатка, нет ли каких насекомых; показалось ему, правда, что прохладно тут, да уж ладно, и на том спасибо, и, наконец, успокоился. «Скорей бы все кончилось», — вздыхал он, приходя в себя после дорожных передряг и душевных волнений по поводу предстоящей ночевки. Заглянул, правда, еще раз к избирателям, однако всего на минутку, незаметно оттуда исчез и поспешил на квартиру.

Там подогрели ему уточку, чтобы холодная желудку не повредила, выпил он вина, предложил и женщинам, те, однако, отказались, потому что он к их пирогу не притронулся. Вскипятили ему чаю; поевши, закурил Тонко сигару и, полудремля, болтал матери с дочкой (отец был с избирателями) о чем угодно, только не о выборах. Дочь вышла на крыльцо, а мать, утомленная рассказами, клевала носом. Тонко, не зная, чем заняться, зажег свечу и побрел к себе в комнатушку отдохнуть от трудов выборных, собраться с силами к трудной утренней поездке. Будить себя не велел, думая, что все равно не уснет. «Однако рановато вставать придется, лягу-ка я, кто знает, когда усну», — решился он наконец. Положил под голову привезенную из дома подушку и предался воспоминаниям о жене, думая, как она там мучается в тревоге за него, видно, оба они всю ночь глаз не сомкнут. Взгрустнул он по родному гнезду. «Здесь и кровать какая-то высокая, хоть по лестнице взбирайся», — думал он, закуривая на сон грядущий сигарету.

Его чуть передернуло от озноба, он зарылся в перину, и сразу в голову его полезли мысли о верной простуде, насморке, воспалении легких, чахотке и бог знает о чем еще.

«За словацкое наше дело положусь на господа бога!» — вздохнул он набожно, осторожно докурил сигарету и задремал, начиная уже потеть.

В тревоге за свое здоровье и заснул.

На улице уже стихло, шум из корчмы сюда не доносился. Тонко спал, и даже маленькая мышка не тревожила его покой. Спокойной ночи!

В шесть часов утра по улицам нашего городка потянулись вереницы повозок. Словацкие избиратели ехали с просветленными лицами, пели, рукоплескали. Мадьяронские словаки, те, что потрезвей, смущенно отводили глаза, не глядя на именитых горожан, а пьяные дерзко выкрикивали «ильен», словно стараясь перещеголять друг друга и презреть стыд.

Весь город был на ногах. Женщины, девицы в священном, патриотическом порыве готовы были обнимать и целовать наших мужчин, юношей, избирателей и выборщиков, особенно когда под словацким флагом с хвойными веточками на шляпах прошли сразу человек шестьдесят или восемьдесят из одной деревни. Глаза блестели, в груди теснило от радости и тревоги: кого же больше — их или нас…

Жена Тонко тоже выглядывала из окна, потом вышла на улицу, и общий порыв невольно захватил и ее. Но мысли ее были заняты ненаглядным Тонко — не случилось ли с ним чего в этом круговороте речей, песен, криков, успел ли он вздремнуть хотя бы. У проходящих деревенских она все допытывалась — не из Моцнин ли они. Одни говорили, что моцнинские уже прошли, другие возражали, добавляя, что неизвестно, по какой дороге они пойдут: ложбиной вроде ближе, да через город дорога лучше, наверняка сейчас покажутся.

У молодой женщины, с нетерпением дожидавшейся мужа, ком в горле встал, хотелось плакать то от недоброго предчувствия, то от злости, стоило ей подумать, что в предвыборной горячке он забыл про нее, не зашел, как обещал, а двинулся прямо на выборы… Твердила про себя упреки, какими встретит его за это невнимание. «Вот тебе и лю-лю-любовь», — горестно вздохнула она, ушла в комнату и, закрыв лицо руками, маялась в думах о том, как счастливо прожили они полтора года и вот проклятые выборы все у нее отняли.

А снаружи не прекращались овации, более чувствительные души молились, плакали за победу родного словацкого дела, благословляли избирателей.

Все повозки уже проехали и город затих в напряженном ожидании слухов, — господи, что-то принесет нам вечер? — когда по колено в грязи и не по дороге, а задами притащился Тонко.

Жена в первый миг перепугалась и лишь после уж кинулась ему на грудь, когда дошло до нее, что муженек-то ее жив!

Когда они немного дух перевели, рассказал Тонко супруге, где ночевать ему пришлось, как не проснулся вовремя и разбудили его, только когда все повозки уже отъехали на выборы. Пришлось ему волей-неволей, самого себя стыдясь, добрых два с половиной часа пешком, по тропинкам, обходом, задворками пробираться из своего бесславного выборного похода.

Как потом в «Народной светлице» рассудили, этот его путь был самым весомым его вкладом в предвыборную кампанию.

Жена Тонко на остряков внимания не обращала, но ей, впрочем, было небезразлично узнать, как оценил этот «вклад» сам кандидат, — директор ссудной кассы.

Перевод Т. Чеботаревой.