Избранное

Мироед

Когда я был еще мальчишкой, дом нашего деда не ломился от особого богатства, хотя и бедным назвать его было нельзя. Три-четыре коровы, две-три свиньи, овечки… кладовка тоже не пустовала.

Родители были гостеприимны, и кому случалось проходить через нашу деревню, тот всегда находил у нас место. Жили мы на краю деревни, и к нам заглядывал чуть ли не каждый прохожий; а нищие да цыганки никогда с пустыми руками от бабушки не уходили.

Нищим подавали без особого с их стороны попрошайничества, от цыганок же все равно отвязаться было невозможно, и они получали тоже… Бабушка только корила их за то, что они даже помолиться не хотят, все: «Дайте да дайте, хозяйка!»; и все же мало кто не выклянчит, бывало, «шкварок заправить» или «немного мучицы». И только когда дед — а было ему в ту пору уж больше семидесяти — цыкнет на нее, цыганка убегала, глядишь, всего лишь с одной картошечкой.

Кузнецы-цыгане вечно надували деда то с гвоздями, то старое железо подсунут, и теперь дед, завидя какую цыганку, грозился взгреть ее…

— Не то они совсем на голову сядут, — говаривал он, довольный, когда ему удавалось припугнуть какую…

Мужики, возвращаясь с ярмарки, если их заставала в пути ночь или непогода, как водится, ночевали у нас.

Стукнется бродячий ремесленник, ищущий работу, — и его пускали в избу. Мы, дети, всем скопом обступали гостя, а дед донимал его вопросами, о чем только не выспрашивал…

А коли дедушка посылал еще и за паленкой да выпивал рюмочку, то, бывало, изливал душу, со слезами причитая — не приведи, господи, и нам, детям, когда так вот скитаться в поисках куска хлеба. Он верил всякому, когда тот говорил, что согласен на любую работу, лишь бы она была. И бродячий точильщик и часовщик всегда находили у нас приют.

Помню однажды, какой-то поляк, будто бы часовых дел мастер, недели две жил у нас с женой и двумя детьми. С нами они ели, с нами спали; и даже мать ни слова против этого не сказала — только потому, что, когда поляк с женой бухались на колени, молились и пели псалмы, конца-края этому не бывало. Бабушке и той это надоело, хотя сама она — как десять часов вечера — становилась коленями на скамеечку; дедушка не раз заставал ее в той же позе и в двенадцать. (Правда, несколько «отченашей» она дремала, а не молилась.) За такую набожность дед поляков хвалил, а поскольку дать он им ничего не мог, то просто играл со старшей девочкой; а когда жена поляка помогала нам по хозяйству, дедушка присматривал за младшей, лежавшей в подушках. Мы расстались с ними со слезами.

Корзинщики, стеклодувы, стекольщики и дротари — все шли к нам.

Если же кто и проходил мимо, дед, увидев его через окно, говорил: «Этот, поди, впервой в деревне». А как появится дротарь с маленьким помощником, то вся школа сбегалась к нам и пускалась с мальчишкой в разговоры.

Дедушка, бывало, отыскивал треснувший, никудышный горшок или миску, убеждая бабушку, что, если оплести проволокой, станет он как новенький, и садился рядом с ремесленником.

Года через два-три, когда я подрос, меня стали больше занимать разговоры старших, чем болтовня с мальчишкой. Если, к слову, за год приходило к нам двадцать человек, пятнадцать из них были старые знакомые деда, не важно, если он не помнил, как их зовут. И все же каждого он спрашивал, как его имя, откуда он… Это чтобы по нечаянности не назвать «Яна» «Мишей». После этого они садились, и дед продолжал расспросы: сколько тому лет, какое у него хозяйство, женат ли, а что сын, тем же ремеслом занимается («мать, дай же ему чего поесть»), и сколько у него еще детей, каков заработок и скоро ли в обратный путь и т. д. Сперва про домашнее хозяйство, потом — про деревню: есть ли церковь, школа, и учат ли детей «тралялякать» только по-венгерски, как у нас, и зачем это только делается — родной язык ведь и в самом же деле родной; как зовут священника (этого обычно никто не знал), много ли держат скота, велик ли надел, какие платят налоги, берут ли и с собак, корчма у них одна или больше — всего и не перечислишь. Дед курил и угощал табаком Яно Мышиту из Жилины, и был рад, если дротарю работы надолго хватало.

Помню одну историю, что рассказал старый дротарь:

— …Значит, так. У нас нотар — еврей, торговец — еврей, староста — еврей, почтальон — еврей, корчмарь — еврей, арендатор — еврей, хозяин — еврей, доктор, адвокат — одни евреи. Сами плодятся, да и чужие приходят. И здорово они нас прижали. Дыхнуть не дают, не то что противиться им! Вот послушайте, что случилось у нас прошлым летом. Да и не с одной семьей такое приключилось. Юро-то Чврлик ведь из-за Зингера на тот свет отправился, помер, упокой, господи, его душу! А жена, дочка? Летом на хозяев жали и нынче — батрачат. А ведь были у них и дом свой и хозяйство.

— А что ж так? Погорели или половодье?..

— То-то и оно, ровно огонь все слизнул, а как дело было — слушайте. В нашей деревне, стало быть, семеро евреев, что с земли живут, и земли у них — пропасть, а ты вот мотайся по белу свету, дома жена с детьми, жилы из себя тяни, — а земли-то у тебя всего — полоска шириной в рукоятку от косы.

— У нас про такое не слыхать. А как же они столько к рукам прибрали? — спросил дед.

— Да у них на это — сотня хитростей!.. На любой случай — своя. Сам корчмарь, а у него — и лавка, а жена — маленькая такая горбунья, ох, уж и злющая! Сын у них — парень лет восемнадцати — девятнадцати. А самому трактирщику — под пятьдесят, и весь он заросший, драный, будто волк.

Четыре года назад случился у нас неурожай. Весной — сушь, потом зарядили дожди — лило как из ведра, и все, чем бог благословил, погибло. Вся деревня причитала, что и зиму-то не продержаться, а что-то будет весной? И потянулись мужики на заработки.

Не уродило и у Зингера. На пятидесяти — шестидесяти моргах лучшей земли, которую за двадцать лет он всеми правдами-неправдами оттягал у крестьян, уродилось всего по три-четыре центнера с моргена, а ведь, бывало, собирал по шести — восьми. Но Зингер что-то задумал. Такой уж он человек! Нешто у него совесть есть, о соседе он думал? Как бы не так, застраховал все на большую сумму и в самый полдень поджег гумно. А чтобы его ни в чем не заподозрили, жена его Рифка дня за два до пожара плакалась соседям, будто приснился ей красный петух, что сидел он на ее доме. «Боже мой, вдруг нас какой злодей подожжет… Ведь и самый хороший человек от врагов не убережется…» Соседки охали, бабки крестились, но Рифкиному сну никто особо-то не поверил — пока не запылало.

В минуту все занялось: гумно, хлева, крыша дома, — однако было оно застраховано. Из-за сильного жара подойти к пожарищу нельзя, вот гумно и сгорело дотла. Погорел и нижний сосед, Юро Чврлик: и деревянный домишко сгорел у него, и гумно, и хлев, даже закут для свиньи.

Провели расследование. Выслушали Зингера, Рифку, их сына Давида и соседей, но ничего определенного доказать не смогли; выплатили, по слухам, Зингеру почти до пятидесяти сотен за гумно, корма, зерно, молотилку, веялку, крышу и остальное добро. А чтоб никто не сказал, что Зингер сам поджег, сгорели и незастрахованные вещи: телега с соломорезкой. Сто — двести гульденов погоды не делают, а так есть чем оправдаться перед людьми и перед страховым обществом.

Не прошло и месяца, как все постройки Зингера стояли новехонькими. Вслух он плакался, какой, мол, урон он понес, но этому мало кто верил, хоть всюду к месту и не к месту он не забывал припомнить про телегу и соломорезку.

Сын Давид держался на пожаре так, словно барана поджаривали. В самый разгар закурил сигарку, стал угощать мужиков паленкой и сигарами, будто хотел сказать: «Не трудитесь, пожар вам все равно не погасить, я уж постарался…» А вслух предложил: «Подкрепитесь, за ваши старания…».

Это мужиков так подхлестнуло, что они бросились снова к насосу, рванули его, и тут одному из них чуть не начисто оторвало палец. Полили рану паленкой, дали глотнуть, чтоб не болело, завязали; и после этого он ходил героем, показывал руку то священнику, то учителю, а главное, господам…

Зингер порядком нагрел на этом руки. А вот у его соседа Юро Чврлика, который, как и другие в деревне, не был застрахован, сгорело все, слава богу, корову с теленком да свинью он успел выпустить. В кладовой сгорели и одежда и деньги, семь гульденов. Верх весь прогорел, потолок обрушился, и сгорело все, что было в избе.

Юро с женой и дочерью с плачем ходили вокруг пепелища, вытаскивали обгоревшие балки, замазывали, залепляли, но с чердака все равно текло. Выгорел потолок, окна, двери; счастье еще, что случилось это летом. Вся деревня их утешала, и приносили им кто что мог. Но чтоб построить новый дом, сарай и прочее — нужны деньги. А откуда они у Чврлика? Ну сколько такой мужик может отложить про черный день? Как говорится, не до жиру, быть бы живу. С такого поля быстро уберешь, да не много наберешь! И на заработки Чврлик ходить не мог. И так-то не бог весть какой силач был, да еще в молодости перетрудил ноги, вот и изворачивался как мог на своем хозяйстве. У него одна корова была своя, другую он брал в долг весной — так и пахал и сеял. Жена с дочкой ходили помогать людям, зарабатывали на еду, вот кое-как и хватало на самое необходимое да прожить год. Чврлик не пил и старался как мог, чтоб какой грош отложить; жена с дочерью с утра до ночи работали, выгадывали на чем только могли. Так и перебивались. И вдруг — такой удар! Не мудрено и голову потерять. Но плачь не плачь, хоть волосы на себе рви — не поможешь! С чего начать? Кормов нет, денег тоже. Выходит — продавай телка и делай хоть какую крышу, чтоб не текло.

Зингер вроде бы жалел соседа — на словах по крайности — и одарил его обрезками досок и гвоздями, чтобы тот лишь бы как залатал крышу. Дескать, большего и он не может сделать, у самого несчастье. Но Зингер, мол, готов купить его поле, о чем, ясное дело, Чврлик и слышать не хотел; тогда Зингер предложил ему под вексель сто — двести гульденов. Люди советовали Чврлику взять ссуду в жилинском банке; но Зингер, узнав об этом, объяснил Чврлику, что в банке, конечно, ему дадут, зато вернуть деньги он должен будет в срок, где хочешь возьми. Если же Чврлик не сможет вернуть в срок ему, Зингеру, то он не такой человек, чтобы не подождать. Чврлик с женой день-другой подумали, да ничего хорошего не надумали: подписали вексель на сто шестьдесят гульденов под землю, и Зингер сразу же записал его в долговую книгу.

Чврлик за сто шестьдесят гульденов не построился, хоть приятели да родные и приходили помогать ему — работали задаром или лишь за харч. Но этого было мало, потому что у каждого своих забот выше головы. К тому же было это летом. Чврлик то и дело брал у Зингера то несколько гульденов, то вино, муку, хлеб… Писать он не умел и просто запоминал, сколько чего брал.

Наконец с грехом пополам построились; Чврлик пошел к Зингеру считаться.

— Что спешишь, расплатиться хочешь?

— Просто хочу знать, сколько должен.

Считали-считали и насчитали еще пятьдесят гульденов. Зингер согласился ждать, пока Чврлик сможет заплатить, только, мол, и на эти пятьдесят гульденов подпиши вексель. Что поделаешь — должен, подписывай! На первую ссуду набежало примерно процентов двенадцать, да ко второму векселю Зингер прибавил десять процентов, и получилось у жида чистых пятьдесят гульденов прибыли. Теленка Чврлик продал, чтобы сена и клевера хватило корове на зиму.

— Как мы с ним рассчитаемся? — не раз спрашивали друг друга Чврлики.

И прежде-то мы не сидели сложа руки, а теперь и подавно придется есть вполсыта и работать засучив рукава. Не знали они ни дня, ни ночи. Посеять и собрать на своем участке, сколотить на проценты, налоги, себе на жизнь — в а это их еще хватило, но ведь надо еще долг выплачивать, и они выплатят его, дал бы бог силы и здоровья, коль он их так наказал. Да только Чврлик закручинился, будто отупел под тяжестью этой беды. Дни напролет молчал, не говорил ни с женой, ни с дочерью; а если когда и обронит слово, то так, сквозь зубы, только б от дела не отрываться. Жена и дочь вставали, как и он, в три утра, по дому все делали и в шесть бежали на заработок. В полдень торопились, чтоб за час успеть разогреть еду, пообедать, накормить скотину, и снова — работай или дома, или у людей. А какие у нас заработки? На завтрак — кусок хлеба со стаканом паленки, то же самое и на полдник, да девять-десять грошей. А достается все это трудно и тому, кто их зарабатывает, и тому, кто платит. Да и каждый ли день заработаешь? Всяк старается сам все переделать, чтоб лишний грош сберечь.

Вскоре после пожара пришло время платить Чврлику налоги за третий квартал. Не смогли оплатить. А через три месяца надо было платить и за четвертый. Нотар кричал, что и трех дней ждать не будет. Что делать? Продать свинью и заплатить. Да и Зингеру надо за квартал вперед вносить проценты. На какие же деньги муки купить, какую ни на есть одежонку? Заработка хватало лишь на соль да на шкварки для заправки. Мяса у нас не едят. Если когда, к примеру, забьют в воскресенье зайца — это уж пир!..

— Эх, бедняги! — жалостно вздыхал дедушка, не зная, что и сказать. А Яно Мышита продолжал:

— Да… Есть у нас поля, на которых мы не жнем, потому как сжатого в снопы не свяжешь, приходится выдирать с корнем, как у вас — коноплю. Да, так о чем это я… Так вот, грустное было рождество у Чврликов. Чтобы не потратить и гроша, старуха испекла картофельную бабку, а еще были лепешки, пироги. Молока нет, сала — только облизнуться, корова почти не доится, свинью налоги съели: мучайся, страдай, грешный человек!

— Да не все же у вас так живут? — спросил дедушка.

— Большей частью, хозяюшко; коли и найдется кто с деньгами, так что с того толку-то? Принесет дротарь, шатаясь по свету, сотню-другую гульденов, а заявится домой — истинная правда, не совру — тут же и пропьет их в корчме. В карты играют у нас с малолетства, а как все деньги спустит — опять на заработки; есть такие, что и в Америку подались. Не знаю, как тут у вас, а у нас бывает — муж с женой да с детьми сидят в корчме, заказывают, точно господа в больших городах… Но, хозяин мой, коли я буду от рассказа отходить, я и до вечера не закончу.

— Да ты не думай, я тебе еще работы дам. — Дед встал, нашел где-то в чулане черепки старой миски и принес их в шапке. О цене даже и не торговались: деду — лишь бы тот при деле был да рассказывал, что дальше было.

— Что было? На масленицу Чврлики все сусеки повымели: ни соломы, ни клевера; солома-то вся сгорела. Продать, что ли, буренку, стельную? Сено-то нынче стоит по гульдену шестидесяти крейцеров за центнер, столько и всем троим не заработать, — думал сам. Жена с дочерью долго противились, но все же согласились. За буренку, потому как кормов было мало и скотина шла за полцены, получили вроде бы не больше пятидесяти одного или пятидесяти двух гульденов. Корова была некрупная, каких у нас большинство. Как же быть с деньгами? Господи, да о чем тут говорить! Отдать их Зингеру, и один вексель они почти погасят, останется по нему только десять гульденов. Лишились коровы, зато долг убавился. И плакали они по буренке, и были рады. Чврлик отсчитал деньги ростовщику, тот взял их и обещался вернуть вексель, как только те десять гульденов они отработают весной. Зингер поднес соседу чарочку сливовицы; погоревали вместе, вспоминая, каким несчастьем был для них пожар.

— Поверьте, сосед, еще один такой удар, и я не выдержу, — плакался Зингер, а про себя небось думал: «То-то был бы еще гешефт!» А у Чврлика спросил: — Что же теперь думаете делать, сосед?

Тот провел рукой по волосам, и из горла его вырвался вздох, полный безнадежности и бессилия.

— Я вам помогу. Знаете что? Возьмите у меня весной двух телок, через год-другой они станут коровами, получите приплод, будет и у вас своя корова.

Договорились быстро. У нас давно так заведено: кто сам не может купить — берет у еврея телку, растит ее, кормит, имеет навоз, если надо — и пашет на ней, а когда отелится, крестьянин оставляет себе теленка, корову же возвращает еврею. Есть у нас евреи, что по сто — двести и больше голов скота держат «на откорме» у мужиков. А те за это еще отрабатывают по нескольку дней и с того дня величают еврея своим хозяином.

Весной, как появилась первая травка, купила Чврликова молочного поросенка, Чврлик взял у Зингера двух телочек, и давай — копать, сажать, сеять, а как со всем покончил, отправились на заработки. Но домой ни гроша не принесли, потому что отрабатывали Зингеру за телок да за те десять гульденов, что остались должны. А коль хозяин весной работает на чужом поле, кто же свое будет пахать? Старались как могли, но свое поле только кой-как поковыряли; а ведь надо заплатить пахарю, да за зерно для сева — опять иди к мироеду. Вечер за вечером подсчитывали Чврлики, сколько они должны лихоимцу и смогут ли выплатить осенью. Надеялись: «Может быть, может быть…» Только бы господь бог фрукты уберег. Чврлик был толковым садоводом, и хотя сад маленький, но в урожайный год получал за фрукты до пятидесяти гульденов. Но этой весной даже как следует не почистил деревья, так, для видимости…

Пришла жатва. Урожай был не так плох, как в прошлом году, но все равно Чврлики сняли мало ржи и ячменя; один сорняк выдался на славу. «Ну вот, он нам и достанется, а остальное свезем Зингеру. Только бы картошка уродилась да капуста; фруктов много не будет, но все же кое-что. Дай бог, дай бог…» Зингер предложил Чврлику продать ему хлеб на корню, а им самим идти к нему жать, платить же он им будет, как и другим. Чврлик поначалу не соглашался, но когда жид добавил, что за фрукты, на которые «кто знает, может, нападет какая порча, и я понесу убытки», скостит с долга двадцать гульденов, — согласился без звука. «Двадцать гульденов за фрукты, сорок два — за ячмень и рожь, солома будет наша, — а долгу все равно еще около сотни останется! Боже милосердный! Помоги нам все это вынести, чтоб на старости лет было где голову приклонить, а дочери нашей не пришлось по людям ходить… Люди — злые… потеряем тогда дочь», — такой была каждодневная молитва Чврликовой. Отец вслух не говорил ничего, а думал то же самое. И знай работал да работал, в поте лица, с утра до ночи, так, что даже самые трудолюбивые работники сердились на него, упреждали — и так у тебя ноги больные, вот останешься убогим на старости лет… Но он работал пуще прежнего. Дочка, Жофка, пасла телят, носила им сорняки, жала меж кустов траву, сушила на зиму. Нарвать крапивы да одуванчиков для поросенка — тоже было ее заботой. Гусей пасти попросили соседскую девчонку, что и своих пасла.

Еда была скудная. Ох-ох, мало хлеба в нашей деревне! Помню времена, когда сами дома мололи ячмень, а из гнилой да вялой картошки пекла нам мать в золе коржики. Вот почти так же было и у Чврликов, и жили они одной мыслью — лишь бы поле и дом сберечь да от долгов избавиться.

Сразу же после жатвы Зингеру пришлось нанимать новых работников — старые не захотели у него оставаться: каждый год он обещал им, пока не возьмут задаток, что будет у них два свободных воскресенья — «и твое и мое», — а после не давал ни одного. Вот Зингер и спросил Чврлика, не знает ли тот кого-нибудь из других деревень, тутошние, мол, обворовывают его. Какая плата — сам знает. Чврлик обещал разузнать. Дома он рассказал жене, что Зингер ищет работников за такую-то плату.

Утром проснулась Чврликова и говорит мужу, что приснилось ей, будто они все трое батрачат у соседа.

— Да и я об этом думаю. Ведь нам еще сто гульденов надо отдать. Так, может, мы их отработаем, а, жена? Как-нибудь перебьемся год, чай, год служба не долга. Позора тут нет; каждый знает, какое наше положение, от чего мы хотим избавиться. А так скорее освободимся. Как-нибудь прокормимся, а что заработаем — отдадим в счет долга, — и, бог даст, через год все будет наше. Как думаешь?

У жены слезы так и хлынули; думает, думает, а голова словно глиной наполнена. Никак не может решиться, хотя с вечера уже все в душе пережила. Не боится она работы, не стыдится она, хозяйка, в батрачках ходить, только бы знать, что толк будет.

— А ты что скажешь, дочь моя Жофка? Не плачь, не надрывай мне сердце, — задрожал его голос.

— Тятенька, — подбежала Жофка к отцу; разом высохли ее слезы при виде слез отца, и сделалась она, точно каменная. — Пойдемте служить! Мама, я буду вам помогать управляться с коровами; спать не буду, только жить мы будем в своем доме! — быстро добавила она.

— Хоть бы ночевать дома, — сказал отец.

— Я согласна. Мама, скажите и вы «да», а если вас сомнения берут, то можем еще с кем посоветоваться…

«Может, у кумы спросить?..» — подумала мать.

Кума не стала отговаривать — была она женщиной бывалой — и с доводами Чврликов согласилась. Было решено идти на службу к мироеду.

Чврлик пошел и обо всем рассказал Зингеру. Тот не поверил и послал за его женой и Жофкой. Обе все подтвердили: Зингер ушам своим не поверил и сказал жене по-немецки: «Если они хотя бы вполсилы будут работать на нас, как на себя, мы заработаем на них за год на двести гульденов больше, чем на прежних работниках». (Хотя тех подгоняли палкой или он сам, или сын Давид.)

Слово за слово. Зингер с Чврликом дважды ударили по рукам, Рифка договаривалась с Чврликовой и Жофкой, и условились так: отец — к лошадям, плата — пятьдесят гульденов и содержание; мать — к коровам, сорок гульденов и все, что полагается; Жофка показалась Рифке слабенькой — платить ей будут восемнадцать гульденов и давать половину той еды, что будет получать мать. Одним словом, через год порвут оба векселя. Ночевать им разрешат дома, телки тоже останутся у Чврлика, а чтобы им не было холодно, Зингер готов поставить в хлев еще двух — сколько поместится.

Поле соседа Зингер обработает сам, а урожай поделят пополам. Казалось, через год у Чврлика будет чистый от долгов надел, половина урожая, кое-что из заработанных денег — и станут они снова сами себе хозяева. Так завлекал их мироед, так думали и сами Чврлики.

Ну что же рассказать об этой службе? На праздник всех святых начали Чврлики служить у лихоимца и, как положено, исполняли все, что им приказывали. Возвращаясь к ночи домой, утешали друг друга: через год все будет иначе. Они вроде уже чувствовали облегчение; казалось, бремя уже свалилось с плеч.

Но год долог. Скоро стало ясно, что Чврлику, если он не хочет где-нибудь в лесу замерзнуть, надо купить новую обувку-одежку. Жене на зиму тоже кое-что нужно, да и Жофка за целый год не купила и платочка. Где взять на это денег? Опять поклонились жиду: может, даст взаймы, пока свинью не продадим? Дал им Зингер двенадцать гульденов. А тут подошло время налоги платить, где взять денег? Попросили Зингера заплатить. Пришел час вносить проценты ростовщику, он и их к долгу приписал. Продали свинью, только на весь долг не хватило, а мироед и этой части не вычеркнул, «Коли так пойдет и дальше, мы и через год не расплатимся», — начали отчаиваться Чврлики.

Не миновало их и самое худшее. Зимой Чврлик надорвался в лесу, застудил и без того больные ноги; а тяжесть душевная и боль за семью так мучили его, что он стал прямо на глазах хиреть. А к весне и легкие отказали — одышка замучила. Зингер попрекал его: медленно, мол, поворачиваешься! Да что толку! И Зингер приставил к нему помощника и сказал прямо: не можешь, нечего было и браться, а терпеть убытки он не желает, и то, что он заплатит помощнику, припишет к долгу Чврлика.

Все это добило бедолагу: слег он, спасенья ждать было неоткуда. Перед смертью захотел Чврлик посчитаться с лихоимцем. Тот все подсчитал: сколько давал наличными, сколько платил за Чврлика, кто из них какой ему ущерб причинил, сколько помощнику заплатил, и получилось, что Чврлики должны ему еще два гульдена шестьдесят крейцеров; и по договору что-то должны; а на уплату основного долга опять ничего не осталось.

Чврлик, оглушенный этим известием, рухнул на убогую постель и три дня боролся со смертью… Видали вы когда человека, которому тяжело умирать не из-за грехов или нечистой совести, а потому, что хотел он жить, хотел добра жене, дочери? Это большая разница! И вот выходит — все его усилия были напрасны! Уж и руки поднять не может, уж и голоса не может подать, и глаза стекленеют, только горе да причитания жены и дочки раза два возвращали его к жизни… Так и умер…

— Господи, пошли ему вечный покой! — Дедушка вытер слезы. — А что же сталось с женщинами?

— Пошли ему бог!.. С женщинами? Вот когда этот мироед во всей красе проявился — чтоб бог ему смерти не дал!

— Что ты, что ты, ради всего святого! — ужаснулся такому проклятию дед.

— Заслужил он этого, — или чтоб собачьей смертью помер. Жена с дочкой чуть с ума не сошли, потеряв мужа и отца. А мироед Зингер? То время, что они провели у постели больного и умирающего отца, он велел им отработать, сам явился гнать их на работу: мол, ничего теперь не поделаешь, а вы должны признать, что не работали это время, и мне пришлось других нанимать! И это он тоже высчитал из их платы… С отчаяния они отказались работать, тогда он пригрозил им старостой, а когда и это не помогло — все же заставил их вернуться на работу с помощью жандармов; договор у них на год, и они это подтверждают, стало быть, придется работать. И никто за них перед этим мироедом не заступился! Наоборот, шушукались: «Мол, раз договорились на год, должны отработать».

И все-таки они не отработали. Лоботряс Давид, мироедов сыночек, насильно, по-разбойничьи задумал обесчестить Жофку, заперев ее в амбаре. Она все же вырвалась, а мать, увидев на теле дочери синяки, как разъяренная львица, всадила навозные вилы в грудь этому негодяю… Но поранила она его не смертельно… Ей за это ничего не было, суд оправдал ее, и им сказали, что никто не может их больше заставить работать на Зингера…

— Уж не могла заколоть того разбойника! Что же они потом-то делали? — спросил сердито дедушка.

— Теперь по людям работают. И ничего-то у них нет, только тем и живут, что заработают. И на зиму возвращаются — в чужом дому живут, и летом в найме — у чужих.

— Ну, а дом, поле? — забеспокоился дед; его интересовало, чем все кончилось.

— Это все Зингеру отошло. Через адвоката заставил платить. А откуда им столько взять было? Жид утаил все, что они успели внести — и за корову, и за все остальное, свидетелей-то не было, а покойный Чврлик никаких расписок с него не стребовал. Дом, поле, землю — все продали с молотка. Зингер сам их и купил, и само собой, за сколько хотел.

— Боже мой, а люди-то что же? Мертвые, что ли? Люди-то ведь видели и знали, что делается!

— И видели, и знали. Да народ-то у нас что дети: то ли не знают как, то ли не хотят постоять за себя. Вот, к примеру, я вам расскажу… С трудом, но все-таки устроили в деревне потребительский кооператив и читательский кружок. Перевели к нам молодого капеллана — старому священнику нашему уже больше семидесяти, — он и взял дело в свои руки, и все равно ничего с кооперативом не вышло. Люди евреев проклинают, а все ж рабски за них держатся. Ведь евреи, что ни видят, что ни слышат, все похваливают: ленивых за прилежание, пьяниц за трезвость, все стараются подладиться к людям; а на самом деле пекутся только о своей мошне. Капеллан пускай когда и хвалил, но при том и ругал, поучал, и многим это было не по нраву: евреи-то их за те же грехи хвалили. Капеллан предостерегает, проповедует против пьянства, шатания по ночам, а еврей говорит: «Что ухватил, то и твое, выпьешь — радость познаешь; что добыл — то твое».

А наш мужик и рад стараться.

— А как же совесть? Дети? Об этом думают?

— Может, когда и подумают, а только, как жили веками, так и живут.

Перевод Н. Аросьевой.