Избранное

На воды

Из коридора ружомберкской кутузки внизу я вижу реку; воды далекого Вага поблескивают на солнце, и порой так захочется окунуть в него хотя бы голову. Неправда, что в тюрьме «холодок». По крайней мере, мне от венгерского правосудия всегда жарче, чем в самый знойный день на свободе.

Ну да придумаю что-нибудь, если не до Вага, доберусь хоть до Ревуцой. Сейчас как раз сплавляют лес, арестанты вытаскивают его из воды, попрошусь и я.

Так размышлял я душным утром — был конец июля, — а после обеда уже таскал бревна. Но скоро пожалел, что вызвался на эту работу. Бревна тяжелые… от студеной, ледяной воды сводит руки-ноги.

Что и говорить, это совсем не то веселое купание, что было у нас дома, в деревне, лет двадцать — двадцать пять тому назад.

То ли дело тогда! Целое лето я бегал налегке: штаны, рубашонка, да на голове потерявший всякий вид головной убор, доставшийся мне от деда и некогда называвшийся «шляпой» — с давней, специально проверченной дыркой наверху, через которую выбивались мои вихры и которая служила воронкой, когда мы лепили из глины куличики и носили в шапках воду. Но вот шляпу уносило водой, и я ходил с непокрытой головой. Родители наказывали меня тогда и разыскивали где-нибудь в чулане или привозили из города чью-либо старую соломенную шляпу, а то нахлобучивали мне старую папаху, чтобы я, не дай бог, не ходил будто какой цыганенок, и пугали солнечным ударом. Папаха была надежнее шляпы — ветром ее не сдувало; правда, мы, мальчишки, иногда нарочно кидали свои шляпы и шапки в реку и «поили» их; и моя при этом «напивалась», но не тонула совсем, а медленно плыла вниз по течению, словно дохлая кошка. А если после этого нам случалось подраться и я шлепал кого мокрой шапкой по лицу, то ему на целый час хватало потом слез утираться.

Вот было житье! С утра до позднего вечера мы не вылезали из речки. Гуси или овцы пасутся рядом на лугу, а мы в воде — кто с палкой, кто с вилкой в руке, а на пруте нанизано уже штук двадцать бычков. (В нашей деревне считалось, что раки отдают «мертвечиной», их мы не брали.)

Только когда на колокольне било полдень, мы спешили на луг. Младшие или старшие братья, сестры приносили нам поесть, или мы с утра брали еду с собой в узелках. В полдень купались, а потом айда по садам и огородам вдоль реки — разорять гнезда, добывать черешню, ранние сливы, горох, огурцы — все, чем можно поживиться.

Нас гоняли, драли за вихры, доставалось вдобавок и дома, потому что всякий раз среди нас находился пострадавший, который будто бы «наступил на стекло», а на самом деле проколол пятку, перелезая через чужой забор, спасаясь от погони. Если после этого он не мог бегать, его испытывали, чтоб он не попался потом, во время набега — ставили дозорным: он приглядывал за скотиной и нашими узелками (из которых при случае лакомился, за что нередко бывал бит, и все кончалось плачем), а из добычи каждый выделял ему чего-нибудь, так что дозорному перепадало больше всех, но за это он обязан был отгонять скотину, если она лезла в огород, всех слушаться и никому не перечить.

И так — все лето, пока не начинали падать листья с деревьев и холодный ветер не нагонял нам гусиную кожу по всему телу.

Парни тоже купались в реке. Девушки — в субботу вечером из соображений чистоты, а в воскресенье после обеда уже ради удовольствия. Правда, девушки уходили далеко от деревни, выше или ниже по течению, и все равно им не раз приходилось упрашивать парней, чтоб те вернули им одежду или чтоб вытащили ее с глубокого места из воды, чаще же — чтоб сняли с ив, куда парни закидывали ее. То-то было смеху, крику, визгу, поддразнивания, а иногда и обид, по крайней мере — до вечера. Невесты тоже осмеливались купаться, и даже в людных местах, можно было встретить там и вдову, но уж люди женатые и пожилые, родители — те не купались.

«Старикам не пристало открывать свою наготу», — говаривала бабушка, наверное, вычитанное из Библии. К тому же у отца с матерью была привычка ругать нас: одежду, дескать, намочим, порвем или в речке утопим, простудимся, утонем, русалка нас под воду затащит и тому подобное, — и уж после этого им самим идти купаться было неловко.

Трудовой люд, бедняки не купались вообще, они, мол, за работой и без того по́том умываются.

Кто побогаче — ездили «на воды», одни развлечения ради, другие по нужде.

Зимой в случае надобности все обходились домашними лекарствами, весной и летом лечиться было недосуг из-за работы, а вот уж управившись с сеном и с жатвой, отправлялись «на воды».

В моем крае людей чаще всего донимают такие болезни: расширение жил, прострел, простудная ломота, корчи, — а при этих болезнях лучшего курорта, чем Теплице, не найти. Кто имел лошадей и чувствовал себя очень уж плохо, те нет-нет да и наезжали в Теплице; безлошадные и у кого не было острой нужды довольствовались Штявничками. Мои дед и бабка ходили только туда.

Летом в страду при хорошей погоде они на здоровье не жаловались, а может быть, просто не успевали думать о болезнях; но стоило брызнуть дождю и нельзя было ворошить и сушить сено, они начинали потирать руки, ноги, хвататься за поясницу.

— Вот уберем урожай, а там и на воды отправимся! — утешали друг друга дед и бабушка. Заранее решали, что кровь пускать они больше не станут, — это лишь в молодости хорошо было, а вот банки попросят поставить, и пусть уж поставят на все места, где ноет, колет, болит.

— И угощение с собой возьмем! Пойдешь и ты с нами, — сулил мне дед, чтоб я охотнее работал: овечек да гусей пасли уже младшие братья. Так целое лето мы собирались «на воды», но только после сенокоса.

— На сенокосе еще запылимся, замажемся, и купанья насмарку пойдут, — замечал дед.

— Ну, у кого есть лишние деньги, тот пускай идет, — говорила бабушка. — Янаковы вроде уже два раза были, — добавляла она с некоторой завистью.

— В это воскресенье и мы пойдем, — завершал разговор дед.

В субботу утром бабушка отправлялась в город; продав там пять-шесть пар цыплят, покупала три фунта телятины, белой муки, черного и желтого изюма специально для завтрашнего похода. Замесив тесто на молоке, к вечеру пекла в духовке бабу с двухгодовалого ребенка, так густо утыканную изюмом, словно мухи ее облепили.

В воскресенье утром она варила полный молочник кофе и переливала в бутылки. Это, мол, на полдник мальчишке (мне то есть) и ей; а «дедушка будет пить вино».

Затем все мы шли в костел. Бабушка оставалась дома — варить обед и, главное, приготовить все в дорогу, потому что в час мы уже двинемся в путь. Она жарила телятину, добавив цыпленка «для вкуса», варила сливы с сахаром, а после обеда увязывала все в узелки, укладывала в корзинку, и белье тоже, так что нам с ней было что нести. Деда мы не утруждали, у него была палка, а в другой руке трубка. Опять же не годится мужчине узлы таскать, особенно когда мы идем «на воды», где будут и господа, для которых дедушка, по крайней мере пока они вместе пьют вино, тоже «пан».

Вот так, нагруженные едой, довольные, что с божьей помощью убрали с поля урожай, ходили мы обычно в середине августа «на воды».

Я нес увязанную в платок бабу и сначала бежал впереди, но потом ноша начинала оттягивать мне руки, становилось жарко, я отставал, и деду приходилось время от времени помогать мне. У бабушки тотчас находилась сказка про коня, который несся вскачь, а потом едва ноги волочил… Она вообще была со мной строже.

Мы шли не одни. Впереди нас и за нами шли другие крестьяне и крестьянки. Молодки принаряженные, накрахмаленные — только юбки шуршат, а старухи — со своими болезнями лишь вздыхали, вроде моей бабушки. Молодые шли, чтобы покрасоваться, повеселиться в городе, заглянуть в паноптикум, покататься на карусели, а заодно и принять ванну. Мы, то есть дедушка, шел, чтобы выпить свои «пол-литра» доброго вина, «показаться на люди» и, как и бабушка, ради здоровья: ломоту в костях да колики выгнать, дурную кровь спустить, загустевшую разредить, мозоли вывести — словом, избавиться от всех болячек и хвороб, накопившихся за год, и приятно провести время на людях.

В Штявничках, как называлось место, где были воды и грязи, мы уже заставали пестрое общество: горожан с женами и детьми и принаряженных крестьян. Они сидели вперемешку на дворе вокруг столиков под раскидистыми липами и споласкивали пропыленные глотки холодным винцом, разбавленным местной минеральной водой.

Очень сердечно, как старых знакомых, встречал нас хозяин — арендатор, трактирщик и лекарь в одном лице. Летом он арендовал купальни, а помимо того имел в городе постоянную цирюльню. Внешность хозяина вполне соответствовала его ремеслу: маленький, худой, лет шестидесяти, с редкими седоватыми волосами, расчесанными на прямой пробор и напомаженными; очки в золотой оправе, золотая цепочка на белой жилетке, руки в перстнях, лицо красное, бритое, оставлены только седоватые усики и — козлиная бородка, немного с рыжиной. Весь он так и благоухал одеколоном и помадой.

С дедом они величали друг друга «пан» и по фамилии, бабушку он называл «пани» и выхватывал у нее из рук корзинку и узелки. Но она не давала и сама шла на кухню, чтобы оставить все это у хозяйки.

Тем временем он познакомился со мной. Дед подтолкнул меня, и я сообразил, что надо подать господину «лапку» и поцеловать у него руку. Это первое, чему словаки учат детей — угодливости. Пан Шульц руки целовать не дал, но мое намерение ему явно понравилось, — он ущипнул меня за подбородок и стал расспрашивать про отца, семью, хозяйство. Говорил он по-словацки, хотя его речь немного отдавала немецкой. Дед между тем докурил трубку, бабушка вернулась с кухни, и они пошли «хворь» выгонять. Общая ванна для них была уже приготовлена.

Дед еще напоследок дал мне мелочи, чтобы я купил себе в городе абрикосов и масляный рожок, и вошел в «комнатку».

Сейчас там, наверное, все по-другому. А в то время купальни были деревянные, снаружи почерневшие от времени, изнутри оклеенные бумагой и картинками из газет, плакатами, чтобы не было видно из одной «комнатки» в другую и не дуло с улицы.

Фрукты у нас были и дома, хлеба мне не хотелось, и, придя в город, я направился прямо в кондитерскую — купить две сахарные звезды на четыре крейцера, на грош сигарет, а оставшиеся четыре крейцера я в одно мгновение проиграл в подворотне с каким-то мальчишкой в «пуговички».

Не прошло и часа, как я снова был в Штявничках, — ведь в городе без денег человеку одно расстройство.

Дед и бабушка напускали себе в ванну чуть ли не кипяток. Каждый со своего края, уже с полчаса окунали они в нее ноги, пробуя воду. Дедушка отваживался первый, но тут же выскакивал, не вытерпев, однако все равно нахваливал, знатная, мол, водичка! Наконец им удавалось «привыкнуть телом», и они садились друг против друга в ванну, правда, подогнув при этом колени. От удовольствия они даже разговаривать не могли.

— Эх, водичка, ох, ах, ух, до чего же хороша да тепла, — похваливали потом то один, то другая, а дед уже раскуривал трубку и дымил в лицо бабушке, которая даже чихала; дед не хотел признавать, что она может чихать от дыма. Он твердил, что это вода болезни выгоняет и что, если бы она не пришла сюда, наверняка бы уже схватила простуду.

Когда я вернулся из города, они уже немного разогрелись. И поэтому напустили себе снова воды погорячей, Чтобы, дескать, застоявшуюся кровь в пояснице и в лопатках поскорее разжижить, так, мол, она лучше разойдется.

Я тем временем конфузливо обходил столы в надежде, что какой-нибудь знакомый меня подзовет, угостит, или помогал подручному таскать воду в котел, или заглядывал в «комнатки», что и кто в которой.

Если меня отгоняли, я шел за купальни в сад; там был колодец, а в нем — форель. Я тут же вооружался колышком от фасоли, закатывал рукава и давай ловить и гонять рыб, пока они не опускались на дно.

Дед с бабушкой, почти совсем вареные, будто раки, когда солнце клонилось к западу, звали пана Шульца и просили наставить себе банок на шею, поясницу, руки, ноги и за уши, так что через минуту были почти все покрыты багровыми шишками. Но старики только похваливали, и когда кровь отсасывалась, они, им казалось, чувствовали, как «хворь» из них выходит.

— Пусть себе отходит, что негоже, — довольно приговаривали они, когда кровь сочилась и текла по банкам, а им «легчало».

Когда уже в третий раз подкатывала дурнота к этим старым, шестидесятилетним беднягам, они наконец решались вылезти из ванны — перед глазами у них все плыло.

Подошла женщина, помогла им, пан Шульц залепил ранки. Совершенно ослабевшие, они оделись с большим трудом и вышли из купальни, и пан Шульц советовал им немного пройтись.

— Какое там прохаживаться. Присесть бы где, присесть, перед глазами все плывет, — проговорила бабушка и едва доплелась до стола.

Дед тоже шел, словно пьяный.

— Это оттого, что там душно было, — находили они причину.

Но ведь им это нравилось!

Нам тотчас принесли вина, и дед с бабушкой немного освежились. Еще стаканчик, и дурнота прошла. Потом мы попросили принести наши узелки, развернули мясо, бабу; мы с бабушкой напились и кофе. Тут нас заметили Гаталчиковы, Гранчаровы и Мургашовы из соседней деревни, которые тоже уже искупались, и пригласили нас к своему столу. Они угощали нас своими лакомствами, мы принесли наши, и все вместе мы угощались, потягивали винцо, разговаривали, курили и нахваливали ванны и банки. Появились и музыканты-трубачи, и поднялось такое веселье, что молодые да которые посмелее пошли и танцевать, а старики, хотя из-за шума не слышно было слов, очень весело беседовали. Если бы не идти домой, мы бы остались там до утра, по крайней мере мы с дедом. Но бабушка ворчала, мол, не хватало, дескать, еще ему в пляс пуститься, мало того, что бумажный золотой «выбросил» музыкантам, и все твердила, что вечер на дворе, ночь скоро, хозяйство без глазу. Дело в том, что за соседним столом сидели ремесленники — мастера с женами, и дед, разговорившись с ними, стал звать их к нашему столу. Ему нравилось, что они веселятся еще более непринужденно, чем мы, — пели они уже совсем не то, что играли трубачи. Но бабушка этого не позволила — она то и дело поднималась, будто собираясь уходить, и упаковывала обратно в корзину остатки еды. Мы и в самом деле уже наелись, напились, даже допьяна — и крестьяне и господа.

После полуночи, отдыхая на каждом шагу, мы едва добрались до дому. Старикам по пути становилось плохо, в глазах то темнело, то сверкало ярким светом, подгибались ноги, их шатало, мутило, некоторые ранки открылись, и всю дорогу из них сочилась кровь, они пришли домой в перепачканном кровью белье.

К утру они чуть не отдали богу душу. Их так тряс озноб, что пришлось прикладывать к ногам нагретые кирпичи, а на живот — горячую золу, и казалось — самое время бежать за священником.

После лечения водами они обычно еще недели две были больные, слабые, но все равно дали бы руку на отсечение, что им «тогда хоть немного полегчало», а дед и подавно частенько вспоминал тот вечер и веселое общество.

Вот так, по крайней мере раз в год, ходили мы «на воды», чтобы найти там после тяжелого крестьянского труда лекарство и облегчение для изнуренного тела и небольшую отдушину для томимой жаждой души. Ведь так везде в наших словацких деревнях, за малым исключением, — ну, молодежь еще ходит на танцы, собирается на посиделки, а пожилым людям что остается? Не удивительно, что они, тоже не чуждые обществу и веселью, толпой валят в кабаки, а те, кому позволяют средства, соединяют приятное с полезным. Кто же виноват, если при этом они нередко вредят сами себе?

Перевод Л. Широковой.