Избранное

Мастер Бечко

В нашем городишке только три человека носят бороды: учитель, сапожник и столяр. Учитель да сапожник люди не больно-то заметные, знают их лишь в городке да в окрестностях; а вот столяр прославился по всей долине, слух о нем и до жупного города дошел…

И все здешние столяры только головой покачивали: неприятно им это было.

Как-то осенью в жупный город нагрянула холера. Правда, не то чтоб настоящая, а вроде как и настоящая: болели, умирали и стар и млад от тифа, да столько, что страх подумать… Повсюду двери и ворота обклеены красными бумажками; священник хоронил уже только стариков; детей провожал на кладбище учитель, да и то без отпевания, лишь бы в землю, да поскорее! Говорили, вроде вода испорчена. Бог его знает, может, оно так, а может, и нет…

По всему городку плач, по ночам повсюду горел свет, особенно в трактирах, в домах больных, у садовника, а в столярной мастерской — так и все ночи напролет.

Не сказать, что столяров это радовало, — почем знать, не себе ли сколачивали они этот гроб, но заработки у них были добрые.

Прослышал про холеру и наш пан мастер Бечко, а был он, как говорится, ухватистый да сноровистый — черт его знает, как он додумался, однако взялся за работу и недели две-три с женой и двумя сыновьями ничего, кроме гробов, и не делал; в первый же базарный день, вернее — на ярмарку, нанял большую телегу и нагрузил ее одними гробами.

Приехал в город — еще только-только светало. Занял место, погода стояла сухая, и он никакого навеса даже не стал устраивать, просто разложил товар: штук пятнадцать — двадцать белых, черных, позолоченных и обычных, маленьких и больших гробов — и, не обращая ни на кого внимания, спокойно стал подправлять то, что дорогой поцарапалось, отклеилось, да поджидать покупателей.

Такого на ярмарке еще не бывало.

На рассвете прошла мимо какая-то бабенка; увидала товар Бечко и перекрестилась: «Ой-ой, боже!» — и давай бог ноги, точно смерть за ней гналась.

Другие столяры на базаре были заняты своим товаром; приехав, располагались и, как обычно, здоровались, перебрасывались шутками. Глядит один — Бечко только гробы привез; другой смотрит — Бечко выставил одни гробы. Глазам своим не поверили и сошлись на том, что или это впрямь только гробы, или Бечко что-то новенькое выкинул, или еще чего…

— Что это вы продаете? — с удивлением спросил один.

— Странные сундуки какие, — подхватил другой, а вокруг все шушукаются и пальцами показывают.

— Для костей сундуки. Нынче свадебных-то поди и не продать, — отвечает Бечко, не обращая внимания, что собравшиеся вокруг него паны мастера странно себя держат.

«Ага, досадно им, что сами не додумались, как я, хоть и видели, что смерть в городе творит… Пойдет торговля!» — думал Бечко и, беспокойно затягиваясь трубочкой, поглядывал на людей, что останавливались поодаль.

Не вышла у него торговля!

Разнеслось по городу, что на базаре уж и гробы продают; пошли с жалобой в ратушу. Но толку они добились не сразу, потому что капитан полиции еще не появился. Отправились к нему на квартиру, рассказали; капитан пошел на базар — навести порядок с этим Бечко. Народу набежало, как в цирк.

Бечко не сдавался; требовал, чтобы показали ему закон, по которому не дозволяется торговать на базаре гробами. Он, мол, и за место заплатил, еще и возчику должен, день потерял; ни в какую не уступал, и все тут. Народу, охочего до скандалов, собралось уйма. Капитан объяснял столяру, что продавать так гробы «негуманно», но тот ничего не желал слушать, может, что и доходило до него, но он тут же ссылался на жену и четверых голодных детей, что дома остались. Народ, осмелев, стал голос подавать, выкрикивать, — мол, его, Бечко, в кутузку надо бы, да конфисковать все…

В ратуше — протокол составили, как Бечко ни суетился, ни злился, на улице — насмешки. Пришлось ему сложить товар и уехать, но напоследок он еще грозился, что потребует возмещения убытков, пойдет в жупное управление, к самому министру…

Кончилось тем, что он заплатил штраф, вернулся разозленный домой, сожалея, что «кабы не те ослы», выгодно все продал бы.

А покуда раздумывал, кому бы пожаловаться, несколько гробов дома продал и, успокоившись на том, так никуда и не пошел, не пытался добиться справедливости, но гробы на базар больше не возил.

С тех пор он и прославился, и теперь если привезет кто что-то небывалое на базар — люди сразу вспоминают пана мастера Бечко.

Мой Бечко — родом из ремесленников. Отец его, правда, так и умер всего лишь подмастерьем портного в городе, и все-таки… Мать ходила по богатым домам прислуживать, а маленький Иожко целыми днями болтался на улице или сидел возле бабушки — она тут же у ворот дома торговала выпечными изделиями. От бабушки — жили они с ней вместе — и перенял он привычку жаловаться, от нее же, видно, у него и страх перед голодом и нищетой, мысли о которых не покидают его вот уж двадцать лет.

Бечко немного даже в школу ходил, потом поступил в ученики к столяру, а выучившись ремеслу, пустился странствовать, да и осел в нашем городишке, начал дело, можно сказать, на пустом месте, зато от себя. Раздобыл инструменты, кое-что дали ему в долг, кое-что — знакомые. Сперва он брался только чинить или работал на чужом материале. И — пошло у него, был он мужик хозяйственный, непьющий. Мастерская его была неподалеку от трактира, но он туда ни ногой, разве что на магарыч, сделку обмыть, да и то коль заказчик позовет и сам же расплатится. В мастерской у Бечко всегда тепло. Знакомые заходили к нему посидеть, посылали в трактир за стопочкой, а сам Бечко при этом был занят делом — знакомые по дружбе всегда подкидывали ему какую-нибудь работенку. А он любил повторять, что всякую работу сделает не хуже городских. Скопив немного гульденов, купил тесу и стал работать со своим материалом; тогда же задумал и жениться, — а то на стряпню, мол, много времени теряешь, да и не наедаешься толком, — посватал первую попавшуюся, повитухину дочь, — и та пошла за него, точно на мед.

Чуть ли не каждый год рождалось у них по ребенку, но в живых осталось только два мальчика — они уже учатся у отца. Мальчики хорошие, работящие, в отца-мать пошли. Видать, отец их на воде да хлебе держал. Жена помогала мужу столярничать — со стряпней да уборкой дома возни было немного, — она красила гробы, окна, двери и вообще все, что придется. А спросит кто, какая нужда заставляет и ее работать, — Бечко сам за нее ответит: мол, работы у них много, платят плохо, вот жене и приходится помогать. Сетования его искренни, только слишком он уж свою нищету преувеличивает. Его угнетал вечный страх перед голодом. А вдруг не станет работы, что прикопили — быстро подъедят, а потом?.. Ему сорок лет, а выглядит он на все шестьдесят. И словно не приближалась старость — все надеялся он еще поумнеть и разбогатеть. Не пройдет, бывало, мимо, чтоб не поднять пакетик, тряпку; помышляет о спекуляции, о перепродаже, но не решается на это, опять-таки из боязни разориться. Совсем сгорбился от забот, на голове плешь с ладонь, вокруг нее волосы длинные, борода что сито; жена изредка бороду ему подравнивает. Лицо же у Бечко доброе, мягкое, крупное, костистое, нос приплюснут, на языке — сладкие, почтительные речи.

Видит — люди уже и книжки читают, и газеты выписывают. И сам, когда работы поменьше, берет в руки газету и начинает рассуждать, объяснять другим. Больше всего его трогают газетные сообщения о каких-нибудь семейных несчастьях. Уж об этом-то он рассказывал всем встречным-поперечным. Как говорилось, Бечко подбирает, особенно в городе, на улице, на базаре всякую подозрительную бумажку, обрывки газет, смотрит, нет ли в них какого полезного совета, рецепта против бедности. Со стороны жены есть у него какой-то родственник-чиновник, который живет на жалованье. Встречаясь с ним раз в году, Бечко изо всех сил доказывает ему, какое это счастье — получать деньги каждый месяц…

На рождество Бечко не своим детям, а детям того чиновника дарит какие-нибудь мелочи: купит игрушку за пятнадцать — двадцать крейцеров, сколотит красивый ларчик и пошлет по почте с поздравлениями и жалобами на нищету, ожидая на Новый год ответных подарков, к которым уже так привык, что считает их чем-то само собой разумеющимся. Отдаривает родственник старой одеждой. Жена перешьет ее немного, за столярным делом одежда ведь сильно рвется. Бечко всю зиму ходит босой, вернее в опорках, вырезанных из старых башмаков. Родственник-чиновник послал ему и зимнее пальто, да Бечко его не носит — не дай бог истреплет, а оно еще и сыновьям сгодится, когда станут самостоятельными мастерами. Одежду и шляпы Бечко обычно покупает в городе у старьевщицы-еврейки. И всегда покупает цилиндр, потому что поношенный он дешевле, чем мягкая шляпа; да жестких цилиндров никто и не покупает, даже в подарок не берут — разве что странствующий подмастерье или бродяга.

Случилось раз, что Бечко, одетого таким образом, приняли в соседнем городе за подозрительного бродягу, — у него при себе не было никаких бумаг, удостоверяющих личность, — и пришлось ему в кутузке ночевать, пока не пришла телеграмма, что он действительно мастер-столяр, просто у него привычка так одеваться…

Работает Бечко день и ночь, и в воскресенье, и в праздники. Работа ведь не грех! В церковь ходит только раз в году — на Сильвестра, да и то садится так, чтоб его никто не увидел. Работа — вот его молитва. Но всегда готов подсобить и церкви, и школе, и приходу — починить что-нибудь даром; за это его поп похвалит в проповеди, а это для него реклама лучше, чем для других объявление в газетах.

Бечко всегда задумчив; но стоит ему услышать, что кто-то заболел, сразу отправляется навестить больного; ему предложат стопочку, табачку, и он уж знает наверняка: коли больной помрет, в город за гробом не побегут. Услыхав похоронный звон, Бечко тотчас посылает всех домашних разузнать, кто помер; тогда он берет рейку и торопится в дом печали. Сердце у него мягкое, он и поплачет вместе со всеми и как бы между прочим обмерит покойного, словно само собой разумеется, что гроб закажут именно ему. Вот такими средствами он своего и добивается. И уже прощаясь, он только спросит, бывало, из какого материала хотят гроб да за какую цену.

Случилось раз, умирал в городке старый богатый еврей. И вот, к немалому удивлению и неудовольствию его семьи, явился в дом Бечко — с предложениями насчет гроба. Сделает, мол, так, что века продержится, из дуба ведь. Только следует поскорее за работу приниматься, не дожидаясь смерти. У него есть прекрасный дуб, без сучков; хорошо, он еще ничего из него не сделал, хоть и просили его, да не сторговались. И недорого с них возьмет по знакомству… Может статься, Бечко и пробился бы к старому больному еврею, чтоб обмерить его, кабы не поступили с ним строго… Помилуйте, он-то ведь знал — такой заказ принес бы ему десять — двенадцать гульденов чистой прибыли! А это приличная сумма. Домик-то купил уже и подправил его, теперь бы земельки прикупить под огород — картошку, капусту да овощи сажать… Несколько гульденов он уже накопил. Даже жена о них ничего не знает. Она вообще не знает, сколько денег они зарабатывают. Бечко выдает ей по одному-два крейцера, хорошенько обдумав и рассчитав, что им надо. Сыновья денег еще и в руках-то не держали. Коли надо что купить — сам бежит. Себя-то он не даст обмануть, а сыновей непременно надуют. Не мог Бечко себе простить, что еще в подмастерьях курить научился. Прямо беда. Солдатский табак, знамо дело, довольно дешевый, газетная бумага — тонкая, но не нравится ему, что и сыновья уже с него пример берут. А как запретишь им? Он смешивает лепестки роз со всякой ботвой, вишневым листом, тем и давится!

Но больше всего досаждают ему счета! Что бы ни сделал он для священника, для школы, для сельской управы — всюду от него требуют счета, да еще с гербовой маркой! Сколько мучений, пока напишешь все с помощью сыновей, пока отыщешь старую гербовую марку, которую можно отклеить. Бечко считает, что марка — просто прихоть начальства, а не знак уплаты пошлины. Пишет он мало, все без заглавных букв, без запятых и точек. Сыновья-то в школу дольше него ходили, к тому же совсем недавно, вот они его и поправляют. А он не соглашается! Баловство все это, им лишь бы побольше извести чернил, бумаги, да и времени тоже. Его писанину и так можно прочитать — и Бечко прочитывает все счета вполне правильно, что подтверждает и мать, и сыновьям приходится замолчать.

Чужую работу Бечко хает, как и всякий ремесленник. С другими ремесленниками не водится. Одному бы ему жить на свете. Всех оговаривает, чью бы работу ни увидел; но еще больше злобствует он на тех, кто развлекается, веселится, красиво одевается: Бечко считает, что это они лишь из глупого чванства. Шику-то много, да все в долг! Кто за них платить будет?

Повезет кто через городок в деревню шкаф, сундук — горе домашним Бечко! Почему не разузнали, кто женится? Болтать да сплетничать баба горазда (бедняжка никогда этого не делала), а в деле помочь — на это ее нет… Да и парни тоже только и знают проказничать… Обругает их так, а потом жене пообещает, что та на старости лет сможет отдохнуть, парнишек своих порадует золотым перстнем, часами с серебряной цепочкой и ключиком, что висят на гвоздике над постелью. Все это он приобрел еще в годы, когда ходил по свету бродячим подмастерьем. Но уж лет пятнадцать, с тех пор как женился, часы он не заводит: и времени перевод, да и механизм скорее сработается. Лишь собираясь на ярмарку или если у него уж очень хорошее настроение, снимает их Бечко с гвоздика на зависть сыновьям. А большей радости те и не знают, прямо-таки до слез им хочется нацепить часы на жилет, в одно воскресенье одному, в следующее — второму…

А отец твердит им: будут и они часы носить, пускай только стараются, работают, все тогда у них будет.

Прошло два года. Бечко и без того бьется, а тут еще и господь его наказал. Умерла его жена.

Бечкова, бедняжка, часто болела, да все на ногах, вот и померла. Бечко работал день и ночь, сколачивал гроб жене-покойнице. Плакал, рыдал, трудился изо всех сил.

А через пять недель надоумили Бечко жениться второй раз. Правда, это была не такая свадьба, как обычно. Сосватали ему вдову каменщика, приученную летом жить вольготно, а зимой — как придется; бывало, так бедствовали с покойным мужем, что на поденную работу нанимались. В конце концов, муж с горя перепился и умер.

Со второй женой наш Бечко просчитался. Она сразу же потребовала переписать на нее все добро, он этого не хотел, а она не желала «даром» работать. Недоразумения начались еще на свадьбе. В тот день он работал до четырех часов, потом отправился один — без сыновей — к венчанию; после ужина, в полночь, попросил гостей и невесту веселиться, а сам он пойдет-де спать, потому как ему рано вставать работать. Еле-еле уговорили остаться: остановили его только слезы невесты. А теперь еще такое! Чем дело кончится — неизвестно, но боюсь, Бечко или ее, или себя убьет. Прогнать ее теперь уж не прогонишь, и Бечко, в душе человек добрый, повадился заглядывать в самый захудалый трактирчик, где можно дешево напиться. Он жалуется, а другие еще и подзуживают его, чтоб заливал тоску вином. А как пропьет он, убьет в себе лучшие чувства, так и дома у него будет совсем плохо. Дай бог, чтоб я ошибался!

Вторая жена никак его не понимает. Подумайте только: поехала однажды с ним на базар, а как въехали в город — стала стыдиться его странного костюма. Поссорились, подняли крик, пришел полицейский, и Бечко полдня продержали в участке, пока не пришла телеграмма, что это он и есть. А жена даже не попыталась вызволить его — боялась, что и ее заберут за скандал; а муженьку так и надо! Она просто прохаживалась перед воротами, пока его не выпустили. А стал он ее упрекать — отговорилась тем, что надо же было кому-то за товаром присмотреть.

«Боже мой, первая жена была совсем другой! И зачем она умерла раньше меня?» Вот на нее да на детей он мог бы положиться и спокойно лечь в могилу. Как она его понимала! Прямо по глазам читала все его желания.

Эта наняла служанку; а вот первая жена по утрам посуду не мыла — зачем? Ведь на следующее утро опять кофе пить, а есть можно и втроем из одной тарелки. Первая жена стирала, когда уж нечего было надеть, но и тогда по одной вещичке прополощет, никто и не заметит, когда она это делала. Та по ночам при свете лампы в саду полола, эта читает или дремлет. Та никогда не гладила, просто в руках растянет, и все; и все тринадцать лет все было хорошо. А Бечко все сам делал — в мастерской, в комнатах, на окнах, — красил, рассчитывал, все сам. Эта же не видит его работы, не ценит ее, а каждую неделю зовет баб — белить, тереть, полы мыть… И его заставляет переодеваться, срывает старую одежду и с него, и с детей, чтоб на свиней не походили. При покойнице они меняли одежду, когда она на них расползалась и надо было ее залатать. Эта не желает, чтоб соседки перемывали ей косточки, и сама покойную добрым словом не помянет. Только сокрушается, что работала та как ломовая лошадь, мужу помогала — поди и померла-то от голода…

Опасается Бечко, что забудется добрая память о покойной, боится, что вырвет эта баба у него из сердца память о первой жене, думает об этом, ходит неприветливый, молчаливый, все в душе у него бушует, кипит, словно у связанного тигра. Боится он, что жена разозлит его, и сотворит он что-нибудь страшное, чего и сам не хотел бы, за что никогда из тюрьмы не выберешься. А этого он отнюдь не желает. Кто знает, что с ним будет. Уж и теща приходит, все с дочкой шушукается…

Теща долго к ним не заходила: в ссоре были. Вначале она было зачастила к ним, да Бечко заявил ей однажды, что рад ее видеть, только не так часто, а то больно накладно выходит, да и чего время попусту тратить. После этого теща почитай целый год не заглядывала к ним.

Новая жена ходит в плюше, шелке, носит шали, а Бечко даже старые опорки бережет: когда очень уж грязно, босиком ходит, а она в шнурованных полусапожках щеголяет.

Первая жена снимала с мясного паприкаша жир, а на следующий день заправляла им картофель, и вкус получался, как с мясом. Бывало, кусочек сала отрезала только с его разрешения, остальное заворачивала в тряпочку, и никто не смел его трогать. А новая жена знай варит, жарит, печет… У покойной то и дело что-то протухало, прокисало; конечно, все оставались голодными, зато умели отказывать себе, отказывать до невозможного.

А что эта делает с деньгами? Безбожное мотовство! Что есть у других, то и ей подавай. Земельки уж не купить! Сбережения-то тю-тю, а то, что заработает, жена что ни день в лавки стащит. А теперь еще новая напасть — скоро крестины будут, — землицы-то уже не купишь; и дом прахом пойдет, а старость на носу… Наработался за тридцать лет, и еще работать придется, а в конце — все равно голод и смерть…

«Господи, боже мой! Как остановить эту напасть?!» — со злостью и отчаянием ломает руки Бечко. Идет в корчму, в сырую дыру, и пьет, пьет и думает: коли породит жена невинное дитя, он ее просто прогонит, а нет — убьет ее. И ее убьет, и себя, лишь бы сыновьям хоть что-то осталось…

Но мальчики мачеху любят, «мамой» зовут. Они сыты, одеты и чем больше работают — теперь уж и за отца, — тем становятся сильнее, и все подбивают отца переписать полдома на «маму»!

Даже чужие люди, не ругая первой жены, хвалят эту: такой, мол, и должна быть жена, и мачеху такую редко встретишь… А он, Бечко, по старинке работает, лучше не умеет, не может заработать столько, чтоб всего хватало, — вот и тратят накопленное.

— Хоть бы сыновей-то в люди послал, а то ведь и им нужду мыкать, как самому старику, — шушукался ремесленный люд, да так, что это долетало и до ушей Бечко…

«Кой черт?! Все у меня перевернуть хотят!..» — рвет он на себе волосы и скрипит зубами.

Перевод Н. Аросьевой.