Избранное

Аполена

Мы с моим хозяином занялись ремеслом в одно время; только он — как мастер, а я — как его ученик. Хозяин вскоре женился, а я так до сих пор и не ведаю радостей семейной жизни.

Потом в дом взяли еще одного ученика, Яно, и первый год мы обходились без прислуги. По дому и на кухне я помогал молодой хозяйке, в город с поручениями бегал Яно.

Через год у нас родился ребенок.

Сперва мы попробовали справляться сами. Но, хотя хозяин зуботычинами и ремнем, а хозяйка метлой усердно побуждали нас получше ухаживать за младенцем, дело не шло на лад. Мы готовы были терпеть подзатыльники и таску, лишь бы хозяин взял к этому крикуну няньку.

И она явилась! Но какая!

Не в том дело, что девчонка как есть деревенщина, а в том, что в свои пятнадцать лет вся-то была — с кулачок! Этакая просмоленная пигалица, ручки — спичинки, глазенки вытаращенные. И вся какая-то зеленая, убогая, встрепанная, да к тому же и глухая.

Хозяйка не хотела ее брать, да мать девчонки очень упрашивала. Говорила, что она справится, а плата — какая будет; лишь бы на какую одежонку заработала — и то ладно!

С Аполеной или — как мы ее прозвали — с Поленом мы быстро подружились, но за это ей пришлось обслуживать поначалу и нас. Прикажут нам что-нибудь, а мы норовим все спихнуть Аполене. А она, простая душа, все и делала за нас. А если что получалось не так и нас за это драли, мы грозили ей, злились на нее и даже поколачивали, а то раскрутим ее во дворе — и отпустим.

Вытворяли мы с ней точь-в-точь, как отпетые сорванцы, если в руки им попадется котенок: мучают до тех пор, пока не подохнет или не вырвется.

И не только мы, ученики, но и хозяйка невзлюбила эту дуреху — за то, что мало было сказать ей или приказать — изволь сама показывать, как что надо делать.

Хозяйка накричит на нее, оттаскает за волосы, а та хоть бы что.

Полено рада-радехонька, что может вволю наесться, и уже через несколько дней стала выглядеть получше. Когда я проорал ей об этом в самое ухо, она довольно кивнула мне.

Во второе или третье воскресенье к нам явилась девчонка, вылитая Аполена, только почище и покрасивее одета; и на голове платок, а не полотняная тряпка. А в остальном точно такая же нескладеха.

Пришла, засмеялась, во все горло крикнула, здороваясь, и хотела хозяйке ручку поцеловать. Мы, то есть я с Яно, так и вытаращились на нее.

— А где-же-моя-сестра? — сказала она невнятным голосом, как будто рот у нее был забит картошкой.

— Видать, эта такая же дурочка, как и наше Полено, — засмеялся Яно, а за ним и я.

Аполена из кухни увидела сестру и вышла к ней. Они засмеялись друг дружке, сестра взяла у Аполены ребенка и поцеловала. Аполена потянула сестру за юбку, и обе ушли на кухню.

Мы поняли, что и эта глухая, а удивительное сходство с нашей Аполеной убедило нас, что они сестры.

Из кухни на дворик не доносилось ни звука, кроме криков маленького Юлика. Мы заглянули в кухню: сестры разговаривали жестами.

В следующее воскресенье пришла их мать и взяла постирать Аполенино бельишко.

Через неделю мать принесла выстиранное белье назад, и с ней пришла восьмилетняя девочка, младшая сестра. Она отрывисто произнесла несколько слов, но и младшая больше кивала, моргала и показывала руками, чем говорила.

— Эта тоже ваша? — спросила хозяйка (мастер, если вам интересно знать, был в кегельбане; играл и в кегли, и в карты. Но это к делу не относится).

— Моя, тоже моя.

— Но она слышит?

— Слышит, да от Аполены и от старшенькой, что приходила сюда в воскресенье, научилась все больше руками показывать. Уж я ее и лупила незнамо как, но ежели не захочет — не говорит, только показывает. Я уж и в школу ее отвела, может, там лучше говорить научится, да не больно-то ей учеба дается. Опять же дети: сами знаете — она им показывает, а они передразнивают…

— А меньшенькую-то муж не бьет, двух ведь уже искалечил?

— По головке-то он теперь не очень, а вообще-то — не без того. Как надрызгается, уж и не соображает, куда бьет да за что: по затылку, по лицу или там по спине. Я и сама-то без синяков не хожу, — женщина сказала об этом так спокойно, что трудно было ей поверить.

— Отчего же вы не уйдете от него, раз он вас бьет, детей калечит?

— Куда ж уйти-то, пани моя? По добрым людям побираться, на заработки ходить, когда и дома-то работы невпроворот? Нет, надо терпеть, бог с ним. Он ведь не всегда такой. Бывают и хуже. Вот только уж ежели запьет, то без всякого разбору колотит все, что под руку попадется. Да ведь он уже не молоденький: бог даст, к старости, коли доживет, вспадет ему на ум, как он нас обижал, меня и детей почем зря колотил да без всякой причины, так, из прихоти одной. Пока он еще пьет, а как не станет сил пить, может, одумается на трезвую голову… — проговорила она убежденно, словно и вправду верила, что муж ее исправится.

— Ну, милая моя, — прервала ее хозяйка, — не могу даже представить себе, чтобы отец был таким извергом и избивал родных детей так, что они стали глухими… Дивлюсь я на вас; если бы мой муж тронул ребенка без причины, даже и за дело пускай, все равно я своих детей уродовать бы не дала! — возмущалась наша хозяйка. Мы с Яно стояли не шевелясь, словно это она нас честила.

— Господи, да нешто мало я с ним намучалась, сколь раз убегала с детьми, как кошка с котятами от собаки! А он являлся за нами, да еще чужим людям приходилось от него терпеть. Да он недолго и бесится-то, пани моя.

— Яно, — позвал я. — Поди-ка сюда, слышишь, отчего наша Аполена оглохла?

— Били ее.

— Уж ей-то больше нашего досталось.

— Нас тоже здорово лупят, только мы пока не хромые, не глухие, вон по тебе и не видно ничего, — намекнул я на вчерашнюю трепку, от которой у Яно остались синяки на руке и плече, и всего-то за то, что он съел сахар у Юлика и полрожка.

— Подумаешь — ты тоже пока не подмастерье!

Мы вышли на улицу и заспорили — когда и кому из нас сильнее досталось. Я говорил, что Яно, а он — что мне; раз у меня тоже дня два в ухе звенело.

— Не оглохнуть бы только от подзатыльников, как наша Аполена.

— Да еще, бедняжка, от руки собственного отца… Ладно еще, когда чужие бьют, на то они и чужие, а вот ежели отец…

И с тех пор, пока Аполена служила у хозяина, когда нас били, нам казалось, что не так уж это и больно, — каждый раз мы вспоминали, что Аполене-то больше досталось, коли она даже оглохла от оплеух. Теперь мы ее не дразнили и не смеялись над ней.

Когда Юлик начал говорить, к нему взяли другую няньку. А нам было очень жалко Аполену.

Где-то она, бедняжка, сейчас мается?

А может, нашла другое место, только об этом никто не знает…

Перевод Н. Аросьевой.