Избранное

Две школы (Немного деревенской философии)

В Крпцове отродясь школы не было, а люди жили, да еще и получше теперешнего.

Однако покойный священник до тех пор нас донимал, пока не выкупили мы у Якуба избу под школу.

Прежний-то хозяин избу эту еврею Якубко продал, а сам в Америку подался.

Вот и плати теперь каждый год учителю: мерку зерна дай, солому давай да дрова, а еще по четыре пятака за каждого ребенка.

Это все бы ничего, ведь кто сможет — заплатит, кто не сможет — нет, потому как учительствовать у нас взялся мужик, что выучился счету и грамоте в солдатах, да там же и охромел. Но учил он, могу сказать, хорошо, мы были довольны.

Четыре года назад, однако, принесла к нам в приход нелегкая — сам-то я из Крпцова — нового священника.

Вот тут-то и началось; старого пана учителя, с которым мы уже больше сорока лет душа в душу жили, будто родные, выдумали на пенсию спровадить, — мол, старый уже он стал, не справляется, куда уж ему сто двадцать детей учить.

Да разве ему самому всех их надо учить? А старшие дети на что? Чтоб младших учить. На что щенок глупый, а как миску ему подставишь — сразу жрать начнет, и мордой тыкать не надо.

Так-то вот.

Ну а новый священник, придумщик, честил нас в проповеди на все лады, вот и заморочил наши головы.

И появился у нас новый учитель.

Молокосос! Само собой, семейного человека на такую плату не заманишь!

А этот мычит тебе в костеле, будто теленок, которого от титьки отнимают.

Да, а еще до того придумал нам священник в своем приходе какой-то там потребительский кооператив, потому как нас евреи держат в своих лапах.

Это нас-то? В Крпцове?

Вообще-то, может, оно и так, малость прижимал нас Якубко, но чтоб он об нас ноги обтирал — это боже сохрани.

У каждого своя голова на плечах!

Он все же хоть и еврейчик, но человек ничего. Себе, конечно, зла не желал, не дурак же он, только и нас не обирал — в кредит отпускал и взаймы по возможности давал, а возвращали, когда кто мог и хотел.

А деньгами никогда и не спрашивал!

Отдашь, к примеру, немного зерном, шерсти клок, по хозяйству поможешь, глянь — ты должок и отработал, и он доволен. С долгами никогда не торопил, а ведь почитай вся деревня у него в должниках ходила.

Как выборы какие, наезжали, значит, к нам господа разные уговаривать, чтоб шли мы голосовать. Одни — за мадьярскую партию, другие — за словацкую. А мы — ну вас всех, думаем, не пойдем мы, пожалуй, никуда…

Только ничего ведь они за это не давали; словаки, так те прямо говорили, чтоб мы за это ничего не ждали, а голосовать шли, мол, за убеждения…

Ну так мы все потом распрекрасно шли за нашим Якубко.

Потому как только он один нас, бывало, и пять, а то и шесть вечеров задаром угощал, ну, еще староста когда уважит — поднесет, а больше ведь никто.

Вот и ходи потом, голосуй за словаков!..

Я и сам словак, конечно, по-другому и говорить не умею, но ведь кому не охота на дармовщинку выпить.

Ну вот, придумал, значит, священник этот продуктовую кооперацию. Сначала она просто у одного хозяина в кладовой была.

Чего? Чтоб мы позволили над собой верховодить? И назло в ту лавку не пошли.

У нас есть свой Якубко в деревне.

Чего ради тащиться туда битых полчаса, там ведь тоже не даром дают, и на грош там тоже больше не купишь, а то и похуже чего!

Как стали ту лавку кое-кто расхваливать, наказал я жене купить на пробу конфет на крейцер, на таком, думаю, проще всего проверить.

А потом послал сынишку с крейцером к Якубко.

От Якубко он принес десяток, а жена принесла всего девять, да ко всему у Якубко конфеты слаще оказались… У меня и четыре свидетеля есть.

Вот так!

Только священник на проповеди в воскресенье всех наших, был кто на службе или не был, из Крпцова, стыдил за то, что не ходим мы в кооперацию…

— Охо-хо, чего мне мучиться, ругаться, каверзы всякие сносить, я ведь человек мирный, — объявил нам два года спустя Якубко, — да и старый к тому же я стал, а дети у меня, слава богу, пристроены.

Так заговорил Якубко, когда слух прошел, что продает он хозяйство и дом.

Верите ли, всем нам так жаль его было, что «на память», как священник сказал, купили мы его хозяйство «миром» за тридцать тысяч.

Но и к этому священник свои грязные руки приложил — пришлось нам Якубков дом за две тысячи золотых под школу купить.

И стало у нас две школы: старая деревянная, что еще добрую сотню лет простоять могла, если б ее починить, и новый каменный дом, где у еврея корчма была огромная, как гумно.

— В новую школу возьмем нового учителя, — заявил тут священник.

Прежний учитель хозяйство имеет, есть с чего прокормиться, бездетный опять же, значит, мы его не обидим, поблагодарим на прощанье, а себе возьмем другого с дипломом. Ну и жалованье на сто, а то, может, и на двести золотых положим больше. И пан епископ добавит кое-чего, и я, — это он про себя, — чем помогу.

Тут уж не у одного из нас кровь в жилах закипела.

Это что же — просто так, за здорово живешь, сто — двести золотых учителю прибавить?

Мы сразу же сказали, что тому не бывать, пускай, мол, лучше и не выдумывает, потому как мы ни крейцера не дадим!..

Да все равно священник нас на кривой кобыле объехал.

Вы, говорит, на литр-два в год паленки поменьше пейте, вот сто — двести золотых и набежит.

Ну что на это скажешь?

Я полагаю, что и литр-другой паленки тоже пригодится, но, говорю, мы, мужики, это дело себе возместим так, что священник и не узнает. А чтоб больше не приставал, черт с ним, дадим мы деньги новому учителю. Сто пятьдесят золотых, но не больше.

Пускай священник не надеется…

Приехал учитель.

Столы из Якубовой корчмы выкинули — гниют теперь на посмешище всей деревне на дворе и под навесом. Лавок в школу понаделали, как в костеле… слыханное ли дело!

Будто соплякам надобно на скамье, ровно старику какому? Или ноги у него болят, или устал очень, или еще чего?

Ясное дело, все это, абы пыль в глаза пустить да чтоб расходы побольше были…

Чего только мы от нашего попа за четыре года не вытерпели, хоть из прихода вон его гони!

Про другого попа и не вспомнишь, есть ли он на свете, покамест крестить не понадобится или в костел не пойдешь, а этот — каждой бочке затычка.

Теперь ребятишек уже в новой школе учат, и поп каждую неделю приходит.

И охота ему из прихода пешком тащиться чуть не час! Шустрый, видать, горбину, как я, не гнул, вот и бегает, что тебе заяц.

Оно, конечно, приятно ребят послушать, как умно отвечают, это он нарочно нас, когда двух, когда трех мужиков, в школу зазывал, только ведь и мы в молодые-то годы не глупее детей наших были.

В детстве-то мы все смышленые, а поглядим-ка, что за осел из тебя выйдет, когда шестьдесят, как мне, стукнет.

Или вот еще! Я как узнал, меня аж затрясло!

Штраф с детей повадились брать, если те школу пропустят…

Недавно ходили по домам, вместо денег подушки забирали, так их матери потом по кроне выкупать должны были.

Стыд и срам, чтоб им пусто…

Да ведь такие деньги никогда во благо не будут…

Чтоб он подавился… чтоб ему…

Вот я и говорю, не надо нам было новой школы, и Якубко нечего было из-за нее выживать.

Он так и сказал, когда мы пришли к нему попрощаться, что на нас зла не держит, а вот священнику, пока жив будет, не простит…

А по весне и у нас в Крпцове открыли кооперативную лавку, вроде как от той, что в приходе.

Выпивку-то нам уже в запечатанных бутылках продают и вроде разрешение на продажу в розлив вот-вот обещают дать, потому как не дело это — дождь, скажем, на дворе либо холод собачий, а в лавке выпить не смей…

Домой принести? Да разве дома выпьешь — жена пилит, дети орут. А там ты у всех на виду, шею свернешь, чтоб от любопытных глаз скрыться… И я уж говорил прежде и сейчас от своих слов не отказываюсь — ничего хорошего в той лавке нет!

В десять продавец тебя уж взашей гонит, хоть бы жена, скажем, померла, или еще какое горе, и опять же, сколько душа просит, не даст, а коли и даст — все с оговорками.

Так-то вот!

Я и говорю мужикам: старая школа разваливается, надо бы придумать чего.

И покупателя на нее не находится, потому как землицы к ней нет, вот и стоит, пока не рухнет.

Окна выбиты, двери сорваны, крыша течет — недолго стоять осталось.

Вот если б деревня какой золотой дала, не пожалела, можно было б там все в порядок привести, столы бы вернули из новой школы, печки выложили, глядишь, было бы где зимой собраться посидеть.

А там, глядишь, какой порядочный еврей открыл бы в ней корчму…

Ведь сейчас, может, кто и захотел бы приехать — жить-то негде.

Или школу бы назад в старую избу перенесли…

Потому я хоть прямо в глаза священнику сказать могу, что, мол, не нужна нам была эта новая школа!

Все придумывает невесть что.

Теперь вот слух прошел, будто хочет он сейчас по округу себя в кандидаты выставить, и был уже и у нас, чтоб мы его, значит, доверием уважили… голоса за него дали.

Как не так, держи карман шире, дам я тебе голос и еще добавлю… Получишь, что заслужил.

По мне, так лучше какого чужого выбрать, кого я в глаза не видел, тот мне хотя бы зла никакого не сделал, не то что ты! Придумщик на нашу голову!!

Погоди… Лопнет наше терпение, мы тебе все припомним!

Перевод Т. Чеботаревой.