Избранное

Первые часы

Вот уже второй год, как ходил я из нашей деревни в городскую школу, а часов мне все не покупали. Правда, цепочка у меня уже была, и благодаря моим ухищрениям, по-разному пристегнутая, она выглядела каждую неделю по-новому, словно их было несколько; но мне приходилось краснеть, когда кто-нибудь из прохожих справлялся, который час, и я отвечал ему наобум. Дома из-за часов бывали крик и плач, а на мои приставания у бабушки всегда был один ответ: мол, в понедельник купит мне у прянишника самые большие, из кармана торчать будут.

Дедушка питал ко мне слабость, он-то, по крайней мере, пообещал мне их вполне серьезно, однако покупку всякий раз откладывал. Мол, мне и самому тоже надо на них кое-что скопить. К тому же на радванской ярмарке они обойдутся дешевле, чем в городе, вот тогда и купим.

На первые сэкономленные деньги, однако, мне пришлось купить копилку, и я начал копить снова. Но как только набралось несколько крейцеров, их у меня тут же все выпрашивали — то бабушка на соль, уксус, то дедушка на табак, когда у них не оказывалось «мелочи», обещая вернуть вдвойне. Но всякий раз давали не больше одного-двух крейцеров сверх того, приходилось довольствоваться и этим! Этак и за сто лет не наберешь на серебряные часы! Да и откладывать было нелегко — хотелось полакомиться и сладостями, которые изобретал деревенский лавочник, и сигаретами я уже баловался…

Недели за две до ярмарки я ежедневно извлекал из копилки деньги, пересчитывал их; «думаешь, они у тебя размножились», — посмеивались надо мной домашние, но больше сорока крейцеров никак не набиралось, хотя копил я все лето, да еще за сенокос двадцать крейцеров дали, да дедушка к именинам — еще десять. Это было все, что я скопил — на чем основывались пророчества о моем будущем, — и я разменял эти деньги на мелочь, чтобы их хоть на вид было побольше.

Радванская ярмарка по календарю длится дня три, на самом же деле она растягивалась тогда и на неделю. Народ из окрестных деревень, да и из городов, охотно покупает там товары, особенно зимнюю одежду. Всем охота сделать «ярманочные» покупки, продать что-то, а то и просто поглазеть, а молодежи потанцевать вволю, и в эту пору — так уж повелось — в деревнях будто метлой вымели: все на ярмарке. Людей собиралось столько, что стоило мне, протиснувшись в узкий проход между шатрами, расставить немножко локти — как меня уже несли шагов десять — двадцать, так что ноги даже земли не касались. Мы, мальчишки, часто развлекались таким образом, если не боялись потеряться или попасть не туда, куда хотели. В ту пору, о которой я рассказываю, учился я в школе в Быстрице, а в Радвани у меня было много родственников; иногда в непогоду я не шел вечером домой в деревню, а останавливался в Радвани.

Но все же не о ярмарке хочу я вам рассказать, а о часах. Великолепное описание радванской ярмарки вы найдете в «Шутках и всякой всячине» Ласкомерского, а мою биографию напишут другие, когда я стану знаменитым.

Мы уже три дня были в Радвани, точнее — на ярмарке, но на третий вечер мне велели идти домой — утром надо было гнать на базар телку. Три дня я объедался пряниками, дынями, леденцами, халвой, фигами и апельсинами; у меня не осталось и крейцера, я даже успел перехватить крейцер-другой у кое-кого из родственников и знакомых. А ведь деньги-то были предназначены на покупку часов!

Все надежды я связывал теперь с телкой, точнее — с дедушкой: удачно ли он продаст телку, в каком будет настроении. Вечером я отправился домой и был как никогда послушным, а наутро так старался, погоняя телку, что она то и дело наступала дедушке на пятки, а иной раз и тащила его за собой.

Дедушка намеревался купить себе зимнее пальто. Но чтобы на ярмарке не подумали, будто он пришел ради пальто, — вовсе нет, он идет из Быстрицы, с базара, а в Радвани так только, поглядеть, ну разве если попадется что стоящее, тогда он не прочь… Так они сговорились вечером дома и по дороге знакомым тоже так объясняли… На самом же деле мы собирались продать телку, поскольку сена было маловато, а деньги нужны были на разное, да и пальто дедушкино уже никуда не годилось. Он-то думал, что дождется смерти в старом, поэтому все откладывал, но за девять зим так и не собрался помереть, и теперь приходилось покупать новое пальто, хоть и тягостно было думать, что он уже не износит его.

Бабушка с трудом доплелась — досаждали мозоли — вслед за нами на быстрицкий рынок, с корзинкой в руке, в серо-зеленой шелковой косынке — нарочно, чтобы мы легко заметили ее издалека, если вдруг растеряемся. Рыжуху мы продавали так: я выступал в роли «хозяина», дед с бабушкой со мной торговались — чтобы привлечь настоящих покупателей; когда нам не повезло на первом месте, перешли с телкой на другое и, наконец, на третьем счастливо продали ее перекупщику из Мичиной. Он нас не знал, поскольку мы были с другого берега Грона, и поверил нашей байке, будто Рыжуха стельная.

Продажу «обмывали» наскоро. Хлеба и фунт жареной баранины бабушка принесла в корзине, — четверо, да запивая ее вином, мы быстро с ней справились. К тому же мы спешили на ярмарку; наступил уже полдень, а покуда доберемся до Радвани, покуда что-то выберем да сторгуемся — вот уже и вечер, пора будет возвращаться домой, рассуждали старики. Дедушка достал из кармана трубочку, раскурил ее, перекинул цепочку через плечо и связал, продев под мышкой. Мы двинулись в путь. Я бы тоже не прочь был погреметь цепочкой, но бабушка сказала, что мне это уже «не пристало», я ведь как-никак хожу в городскую школу. Тогда я еще не понимал этих панских приличий и, где бы вместе с дедом и бабушкой ни был, все равно где, не стыдился за них, напротив, среди чужих я чувствовал себя с ними смелее и ни на кого не оглядывался, даже на господина учителя, который только и знал что драть меня за вихры из-за венгерского.

Они были для меня самые главные на свете: дед, подпоясанный широким ремнем, и бабушка с котомкой за спиной.

Дорогой мы встречали знакомых и незнакомых, расспрашивали их, сами рассказывали, разглядывали покупки и отгадывали цену, но все это на ходу. Бабушка успела даже побраниться с дедом — не надо было ему, дескать, так легко уступать пятьдесят крейцеров за телку, покупатель вот-вот накинул бы, упрись мы на своем. Тут я завел речь о часах, немножко не ко времени. Они на это — ни да, ни нет: деньги, мол, на другое нужны, ответила бабушка. Я надулся. А они: разве это годится — реветь на дороге, и добродушно меня пожурили. Насчет часов осталось неопределенно…

Во время радванской ярмарки нередко идут дожди, но тут, словно по заказу, было солнечно и тепло, пыль стояла на дороге, как на мельнице. Поэтому жандармы даже прикрикнули на дедушку, — дескать, трубку долой изо рта, на ярмарке курить нельзя!

— И то правда… в эдакую сушь. — И дед убрал трубку в карман, добавив: — По крайности табак целее будет.

Потом нам было уже не до разговоров, мы смешались с народом, условившись наперед, если потеряемся, встретиться у моста, и гуськом стали протискиваться сквозь толпу.

Чего мы только не видели, не слышали — всего и не опишешь!

— Светопреставление, да и только, — сказал дедушка.

Бабушка ехидно спросила, почем он знает, как оно тогда будет. Но дедушка добавил только, что раньше народу бывало еще больше.

— Пойдемте-ка первым делом пальто покупать, — решила бабушка.

А я тянул дедушку к лавкам, где продавали часы. Но он даже не смотрел в мою сторону.

— Вот купим пальто дешево, будут тебе и часы, — заметил он, однако, в утешение.

Мы вошли в первый шатер. На радванской ярмарке все купцы понимают по-словацки, будь они хоть из Пешта или Дебрецена. Черт знает, где они только научились? Мы спросили зимнее пальто, на дедушку. Цепочку он снял, и бабушка убрала ее к себе в корзинку. Перед нами уже лежало штук десять пальто. Мы их только щупали, пренебрежительно морщили носы, делая вид, что ткань жидковата и нам не нравится.

«Не примерять» — таков был наш девиз, чтобы потом как-нибудь силком не навязали! Сперва выбрать цвет, фасон, потом о цене спросить и только тогда мерять, а потом уж торговаться. Покуда мы все перебрали, купец вертелся уже как на иголках, но бабушка решила, что надо посмотреть и в других местах. Купец стал нас удерживать, силком втиснул дедушку в пальто, стал поворачивать его во все стороны, восхищаясь, как ему идет, и, наконец, поставил его перед зеркалом, — дедушка даже испугался, увидев себя в полный рост; но мы все же отправились в другой шатер. Там повторилось то же самое. Только обойдя пятерых купцов, когда дедушка был уже совершенно замучен примерками, мы наконец решились купить. Времени на ярмарке у купцов нет, все продается наспех. Он запросил двадцать восемь золотых. Наши и слушать не захотели — вон, вон отсюда! Но купец ухватил нас за полы и стал выпытывать у дедушки, сколько тот даст. Дедушка, чтобы только отвязаться, брякнул, — ну, самое большее — восемь золотых.

— Давай деньги! — протянул купец ладонь и стал заворачивать пальто.

Но тут вмешалась бабушка — она, дескать, и столько не даст. Купец, сдерживая злость, спросил, сколько же.

— Ну, и семи за глаза хватит!

— Давай деньги!

Если бы и я был не промах и сказал бы: шесть, он, глядишь, отдал бы и за шесть. А так деваться было некуда, и они заплатили семь золотых. Дедушка взял пальто под мышку, и началось то же, что и после продажи телки, — настроение упало, мол, там зазря уступили, здесь непомерно много отвалили, — старики совсем разругались бы, да уж очень понравилось им пальто, особенно подкладка из овчины!

Ну вот, пальто обошлось дорого, значит, часов мне не видать… И от жалости к себе в горле у меня такой ком вырос, что глотнуть нельзя.

В таком дурном настроении бабушка купила кое-каких гостинцев малышам и девчонкам, и надо было возвращаться домой. О часах я не смел и заикнуться, все мои надежды рухнули. Но дедушке вдруг захотелось где-нибудь присесть, закурить трубочку, и он повернул назад. Насилу удалось уговорить бабушку, мы зашли в корчму, и дедушка спросил пол-литра вина. Бабушка только облизывалась от злости и даже не глядела на деда, хотя тот подмигивал ей из-под косматых бровей и посмеивался, что́ это она, дескать, из-за пол-литра вина злится. Я старался к нему подольститься: просовывал руку в сверток с новым пальто и хвалил, какое оно теплое. Когда вино было допито, бабушка снова заторопилась домой, но деду надо было еще докурить трубку; настроение у него поднялось, он стал шутить — золотой-то, дескать, у нас остался, словно кто его подарил, по этому поводу надо бы еще пол-литра да чего-нибудь перекусить. Бабушка так и вскинулась, но дед шикнул на нее: «…с-споди, да сиди ты», — и велел принести пол-литра вина и две порции свинины. Бабушка только на мои просьбы и мольбы взяла кусочек. Мы молча поели, и дедушка расплатился. С золотого ему дали еще двадцать крейцеров сдачи.

— Эх, давайте, что ли, еще пол-литра на все!

Этого бабушка уже не вынесла. Она схватила корзинку и выбежала вон, сердито бормоча: «Чтоб вам…» Мне и жалко было бабушки, и сердце прыгало от веселья и радостного предчувствия, когда дедушка стал потешаться над бабушкиным характером; я тоже засмеялся, снова надеясь — может, с часами все-таки что-нибудь выйдет.

Допив вино, дедушка был уже в хорошем расположении духа, — мы поплелись на улицу. Я прикидывал, как лучше напомнить о часах, но тут бабушка, ждавшая перед корчмой, принялась ругать нас обжорами, совестить дедушку за то, что тот напился, и, подталкивая его, словно слабоумного, пошла прочь, за мост — на Углиско, большой луг, где были карусели, балаганы, где можно было купить билетик с предсказанием судьбы, увидеть красавицу кухарку из Быстрицы, которая за время ярмарки превратилась нижней половиной в павлина, парня, который в свои двадцать лет весил триста килограммов (женщины, останавливаясь около него, насмешливо перешептывались). Что за шум, пение, рев, свист, музыка с разных сторон и на разные лады, крики зазывал, то и дело раздающееся «осиски грячие, осиски грячие!». А там пара лошадей не может перетянуть силача — тот ухватился руками за края вальков, зажав вагу телеги под коленями. От крика и грохота звон в ушах. Бабушка все тащила нас подальше от всего этого, но дедушке захотелось хоть одним глазком глянуть на то, на се — он вырвал у нее свой рукав и пошел к балаганам. Я — за ним. Грусть мою как рукой сняло; я стал рассказывать ему, где, что и почем можно увидеть и услышать. Бабушка тут же прикрикнула на меня, и я умолк. Сердитые, мы поравнялись с панорамой, где двое зазывал, заманивая народ, покрикивали и нахваливали представление, насколько позволяли им осипшие глотки; при этом они указывали на «арапа», поясняя, сколько ему лет, какой он сильный, а кто, дескать, поборет его и наземь повалит, тот получит золотые часы с цепочкой, и тут же показывали их, один — одни, второй — другие. Однако осмотрительные мужики не решались — прошел слух, что «арап» заговоренный, водит дружбу с чертом — наведет еще порчу, не ходи.

— Ну вот, Иожко, тебе и часы, да еще и золотые, — сказал дед, — теперь только арапа побороть.

— Лучше вы его поборите, а я уж подножку подставлю, — предложил я.

— Ну-ну, будет болтать-то, — вмешалась бабушка.

— Ты что, мать, думаешь, я такой уж слабый?! — начал раззадориваться дед. — Ну-ка, пустите меня поближе, я вот погляжу, каков он, погань черная, — он пробивался через толпу зевак. Те расступились и стали нас разглядывать. — Этого, что ли боитесь?! Да ведь он точно сучок горелый! Эка важность, тоже мужик нашелся! На что я старый, шестьдесят пять годков, а если б этак вот его схватил!.. — Он замахнулся палкой на балаган.

Зазывалы, увидев нас, обернулись.

— Ну, старый, давай, заходи.

Арап курил сигарету и усмехался.

Кто-то насмешливо выкрикнул:

— Ну же, дяденька, покажите ему!

Шутки посыпались со всех сторон.

Разъяренная бабушка от злости не успевала огрызаться, а дедушка тем временем уже поднимался по ступенькам; я взял у него из-под мышки пальто и шел сзади, дрожа от страха и нетерпения.

— Я-то знаю, как за него схватиться! — кричал дедушка — вино, расходясь по жилкам, все сильнее охватывало его радостным возбуждением, точно так же, как бабушку охватывала злость.

Она стащила его со ступенек вниз и принялась трясти и мотать из стороны в сторону; дед стал защищаться, ввязались и зеваки. Крик, суматоха — все глазели только на нас. Комедианты уже предвкушали заработок, арап похлопывал себя тросточкой по коротким красным штанам и растягивал в улыбке красные губищи, показывая белоснежные зубы; стоял такой крик и смех, что даже обезьянки, сидевшие на верху шатра, с любопытством наблюдали за нами. Бабушка дергала деда, тот сердито отбивался.

— Не поддавайтесь! — подбадривали его из толпы.

Я уже ревел вовсю, дедушка закатывал рукава — он-то, дескать, знает, как за арапа взяться. Народ уже стал покупать билеты и повалил в шатер — глядеть на борьбу. Комедиант пытался убедить бабушку, что арап положит деда наземь без всякого ущерба, только бы народу собралось побольше. Но дедушка боролся уже не с арапом, а с бабушкой. А пустив ее, стал грозить арапу палкой, словно тот был виноват, а народ знай потешался.

Наконец нас утихомирили жандармы. Дедушка рассказал и им, чего он хочет, а жена, дескать, не пускает, но те даже не улыбнулись, а только подталкивали его в спину — ступай, ступай домой.

Им дедушка перечить не стал и с громкими проклятьями двинулся вслед за бабушкой, то грозя палкой (бабушка при этом предусмотрительно отбегала), то поджидая меня и говоря при этом:

— Сын мой, ведь она меня перед всем народом осрамила… Погоди ужо, будет из твоей спины барабан, как домой вернемся!

Бабушка примирительно отвечала, дескать, она и не подумала бы ввязываться, «если бы ты с ровней силами мерялся, а то ведь с этим чудищем — чисто обезьяна — собрался драться на глазах всего народа, а еще старый человек, хозяин…». И она старалась восстановить мир.

Но дедушку не так-то легко было утихомирить, — когда мы уже выходили на дорогу, он остановился, перевел дух и вдруг повернул назад:

— А вот нарочно, чтоб ты знала, пойду и куплю ему часы. Мне какие-нибудь подешевле дайте, вот для этого мальчика.

Я тут же на месте поцеловал у него руку и заплакал от радости; еще издали я показывал часы бабушке (которая пошла за нами, чтобы мы еще с кем-нибудь не вздумали ввязаться в драку или не свернули в корчму). На часы она и не посмотрела, ни слова не сказала, но видно было, что она винила за «грех» и меня.

Когда мы проходили мимо балагана, дедушка не удержался и сказал:

— Пустила б ты меня, старая карга, я бы, может, его поборол, и золотые часы наши были бы, а за эти три с половиной золотых отдал, и почем знать — серебряные ли они еще…

— А почем ты знаешь, какие у того арапа могут быть заговоры? — Бабушка попала в самую точку, дедушка задумался — в самом деле, а вдруг…

Долго рассказывать, как добрались мы домой, да это к делу и не относится, как, впрочем, и многое другое из того, о чем я здесь упомянул, рассказывая, как мне достались мои первые часы.

Но о том, как их покупали, нам с дедушкой долго еще стыдно было вспоминать, не то что кому рассказать.

Перевод Л. Широковой.