Избранное

Тяжкий бой

В невеселых краях словацких, в городе Прешове Шаришской округи, где мадьяризация была особенно сильна, словацкий банк открыл свой филиал и поставил туда деятельного и энергичного служащего Андрея Корку.

Корка вырос в деревне, умеет и поговорить, и дело наладить с народом по-свойски, — чтобы завоевать его доверие к банку и к словацкому делу.

Город омадьярившийся. Корка снял квартиру на окраине, где живут переселившиеся из деревень богатые крестьяне. С ними-то, еще не испорченными городом, его обычаями и нравами, скорее найдет он общий язык, чем с господами, чиновниками или зависящими от всех ремесленниками.

Города наши уже настолько омадьярились, что только люди из деревень с их твердыми нравственными устоями могут внести в них свежую струю и сохранить их для нации.

Корка, человек женатый, первым делом, как того требует вежливость, посетил соседей; эти люди в городе богатеют на глазах — здесь что угодно можно превратить в деньги, потребности же у них скромные, вот они и богатеют.

Больше всех понравился ему сосед Дробный, у которого всякого добра — он и сам не знает сколько! Переселился он сюда лет пятнадцать назад из деревни, имея двадцать одну тысячу золотых, и дело у него пошло на лад.

Корке сразу же показали весь дом, погреба, чердаки, амбары, хлев и кладовые. Дело было весной, однако у хозяина оставалось еще центнеров триста картошки, в амбаре — кучи зерна, три комнаты были битком набиты перинами, пухом и полотном, шесть тягловых лошадей, в стойле восемь, не то десять коров, а когда подошли к закутам, свиньи подняли такой визг, что невозможно было понять, где их сколько. Во двор выпустили одну старую огромную матку с двенадцатью поросятами — вот было диво-дивное!

Корка тут же сторговал двух поросят по десятке, и знакомство состоялось.

Это как сказать! Корка еще с месяц ходил к ним в гости, пока кое-как перезнакомился со всеми в доме. Ведь у соседа Дробного семья большая: первым делом сам он, здоровый, краснолицый, бодрый еще мужчина, ему лет пятьдесят шесть; жена его, в тех же годах, но по сравнению с ним старушка, словно мать ему — маленькая, сухонькая, беззубая. Четверо сыновей: двое женаты, третий в солдатах, здесь же, в городе, но тоже уже женатый, четвертый — холостой парень; две дочери незамужние (одна из них еще девочка лет двенадцати), третья — замужем в соседней деревне, оттуда взял жену и первый сын. Детей в доме, если я правильно сосчитал, шестеро, а седьмой и восьмой вот-вот появятся. Чужих людей, прислуги в доме нет, только два старика, что двор чистят, навоз выгребают, дрова рубят и свиньям травку парят. Но когда сходятся вместе сватьи, кумовья, зятья — народу столько, что в двух комнатах едва размещаются, а молодые женщины к тому же остаются на кухне — стряпать, мужикам подавать, а самые молоденькие и войти стыдятся — столько мужиков, «отец» и то еще не прочь заигрывать с молодыми женщинами.

Боже мой, вот бы всех их на благородное дело, для пользы народа пробудить! Лет через двадцать — тридцать их там будет на целую деревню! Да они весь город завоюют! У них уже сейчас, как сами говорят, на все семейство около семидесяти шести моргов земли неподалеку от города, вдоль улицы — одиннадцать земельных участков, из года в год они скупают остатки господских усадеб, дома, сады. Недавно вот купили по соседству старый домишко и переделали под хлев.

— Нам от этого прямая выгода. Коровки-то наши — по две-три сотни… а молоко по четырнадцати крейцеров.

У Корки в голове шумит от восторга; не мешкая, он приступит к делу: нужно помочь им осознать себя словаками, крестьянами, объяснить, что они, раз уж владеют землей, свободны и призваны быть бастионом словацкого духа и национальной гордости.

У них все, кому больше шести лет, умеют читать и писать, все ходили в школу, а маленьких даже в «детский сад» водят. Старшие были в деревнях и в управе и старостами.

Корка оглядывает у них шкафы, чуланы, полки, но книжек не видит. Одни только молитвенники да псалтыри — и в слоновой кости, и в шагрени, с золочеными застежками. «И больше ничего?» — спрашивает он самого себя. «Ничего», — говорят ему со всех сторон пустые углы.

Не бойся, через полгода-год тут полки будут ломиться от книжек и газет. И ты, и жена твоя — вы умеете книжки продавать, на газеты подписывать. Нужно только их убедить! Деньги у них есть. Уже спрашивали, сколько процентов платит наш банк с сотни. Как не быть деньгам! Две-три пары лошадей каждый день возят песок, кирпичи — на паре зарабатывают в день по двенадцать — тринадцать золотых. Молоко продают от восьми — десяти коров по двенадцать — четырнадцать крейцеров за литр. Да еще овощи с огорода, картошку, зерно с поля, свиней, гусей, яйца… Всего и не перечтешь — деньги так и текут в сундуки!

— Жена! Ты бы к соседкам почаще захаживала. А то сидишь все дома над книжкой. Иди и читай им, учи, просвещай.

— Тебе бы тоже… Как-то долго ты раздумываешь, а за дело все не берешься.

— Все это хорошенько продумать нужно, чтоб не сказали, будто это маневр, ловушка для их денег, чтоб поняли: все, что мы делаем, — для их же пользы. Ну да в воскресенье уж пойду, — решился Корка.

На воскресенье как раз был первый день пасхи. Утром Корка видел, как соседи все вместе, человек девять, пошли в костел; когда они возвращались, был уже час пополудни.

— Вот отобедают, тогда и пойду.

Целая кипа газет, книжек — сплошь пасхальные рассказы — была уже приготовлена. Корка знает, как завоевать внимание людей.

После обеда вдвоем с женой они пошли к соседям. Соседки, старые и молодые, хотя начинают уже понемногу отказываться от крестьянского наряда, все же носят еще расшитую, домотканую одежку, а уж в деревню, в гости к родным, идут в полном крестьянском костюме. Там им стыдно показаться «по-господски».

— Какова сила векового обычая! — назидательно говорит жене Корка.

Невестки еще доили коров, молодые мужики поили ржущих лошадей, потом подошла очередь коровам — те уже поворачивали к ним головы, выгибая широкие шеи. Во дворе пищало штук триста цыплят с наседками, дравшимися между собой и с поросятами. В хлевах хрюкали свиньи, на навозной куче, хлопая крыльями, закукарекал петух, его то и дело шпыняли наседки.

Навстречу Корковым выбежали старшие дети; Коркова заговорила с ними, называя по именам, но всех перепутала, кроме двенадцатилетней девочки.

Подошла Коркова и к невесткам — сколько, дескать, они за день надаивают, и удивленно воскликнула, подсчитав, сколько выручают за молоко денег; невестки бросились прикрывать молоко передниками, чтобы Коркова его «глазами не съела», не сглазила. «Как же это я щепотку соли не взяла, — сокрушалась в душе старшая. — Не дай бог мать узнают… Да чего там, может, обойдется…» — думала она.

Корка вошел в горницу. Дочь мыла посуду, старуха вытирала. Детей было трое: один сидел в люльке и мусолил кость, другой, пухлый как булка, лежал во второй колыбели и, сердито сопя, засовывал в ротик подол рубашонки, третий ползал по кухне на четвереньках, — заботливая бабушка завязала ему рубашонку узлом на спине — чтобы не запачкал. Трое или четверо мальчиков постарше — одному было уже лет девять-десять, вошли вслед за Коркой — поглазеть…

Корку встретили радушно, и старая хозяйка, подав ему утертую, но еще теплую и жирную руку, провела его в комнату к хозяину. Тот еще сидел за столом за стаканом вина и курил.

— Пан сосед!

— Пан сосед!.. Жена, ну подай же стаканчик, — и соседи сердечно поздоровались.

Хозяйке не надо было и напоминать — она уже несла из буфета чистый стаканчик. Хозяин налил, нарочно перелив через край, и принялся угощать гостя. Корка, правда, не пьет, но отказываться было неловко.

— А что это у вас такое? — спросил хозяин, увидев зажатые у Корки под мышкой газеты и книжечки.

— Пасхальные рассказы, пан сосед. Если вы не торопитесь, можем почитать, — он достал рассказы Григоровича и Короленко и начал чтение.

Читать и пояснять он умел хорошо, и старый сосед слушал, слушал, кивая головой, пока глаза у него не закрылись, он задремал. Корка поглядел на него с недоумением, не зная, что делать — читать дальше или нет. В растерянности он понизил голос и осторожно, постепенно, чувствуя какую-то неловкость, затих и стал читать про себя, почти не шевелясь и думая про соседа: это наверняка от вина… Праздник ведь… Тут сосед пробудился, медленно поднял голову и, как ни в чем не бывало, стал угощать Корку — дескать, горло нужно промочить, добавив:

— Я слышал, все слышал…

— У меня еще не пересохло, — нехотя отвечал Корка.

Но старик уже чокнулся с ним — пришлось отхлебнуть и Корке.

Вошла молодежь, женщины. Новые приветствия.

Коркова еще в кухне стала нахваливать их рушники, тканое покрывало на кровати; женщины начали открывать сундуки, шкафы, шифоньеры и показывать, что у них еще есть. Читать было уже невозможно. Женщины тем временем стали собираться в костел, надевая наполовину городскую, наполовину деревенскую одежду.

Корка тоже принялся восхищаться вышивками и тканями. Что ему оставалось делать?

Мальчики повертели в руках некоторые книжки, полистали их, читая по слогам шепотом и вслух. Наконец-то! Корка ухватился за это и хотел продолжать, собственно, начать заново. И он стал читать.

— Ну, ну, послушайте. Я-то уже слыхал, — старик встал и пошел из комнаты.

Женщины, дети начали шутить, пересмеиваться; девки начали песенку:

Крик, смех. Кто-то поглядел на часы — пора было снова идти к вечерней службе.

Звали и Корку; вообще-то он в костел не ходит — думает, что обыкновенный священник его уже ничему научить не может. Он сам размышляет о жизни и смерти — читая Библию, набираясь чужого ума в других книжках. Но сейчас он пошел, надеясь, что, вернувшись, они снова будут читать.

Пришли из костела, но тут надо было кормить скотину, доить коров; возле Корки на минутку устанавливался или присаживался то один, то другой; хозяин ушел за чем-то приглядывать. В комнату вошла женщина, несколько детей… На дворе скотина и птица подняли шум и драку, выхватывая друг у друга корм… Крик, писк, рев, хрюканье, а в комнате — детский плач, пеленки…

День пошел у Корки насмарку, домой он вернулся не в духе, с больной головой — из-за этого вина.

Коркова больше преуспела. Она попросила у соседок крестьянский наряд к празднику, который будет вскоре в Мартине, и даже примерила его. Самому Дробному она так понравилась, что он даже похлопал ее, но тут же вежливо извинился.

«А все-таки мои слова что-то заронили в их душу. Это со временем даст свои плоды», — и Корка припоминал, чем он заинтересовал соседей.

Точно так же, как и этот день, прошло у Корки за полгода еще немало праздников. Он опасается даже, как бы не пошла молва, будто зачастил он к соседям и один, и с женой, чтобы поесть, попить, подарки получить.

Соседи — люди хлебосольные, щедрые. Пошлет Коркова к ним чего-нибудь купить — а они дают даром, или за полцены, или вдвое больше, чем нужно, — и Корковы перестали у них покупать.

Корку и жену его они любят, считают их «необыкновенно» дружелюбными, добрыми и милыми людьми. Говорят, они собирались даже позвать их в кумовья, только не осмеливаются, да и раздумывают, к кому — к старшей невестке или к дочери, или уж подождать, когда младшая замуж выйдет, — они ее больше любят… Вот намедни в ее одежке Коркова куда-то на бал ходила…

И чем больше Корковы сторонятся от угощения и подарков, тем чаще соседи зовут их к себе, присылают гостинцы, гордясь тем, что он «все-таки пан, вроде как директор в кассе, и она тоже такая красивая пани, а вот не к господам ходят, а к простым соседям», а больше всего к ним.

— Милые они люди.

Особенно им приятно, что Корка не стыдится за свой крестьянский род и за то, что его бабушка жила в прислугах, — об этом-то уж и не обязательно было говорить…

Как он, Корка, щедр на доброе слово, так и они — на доброе вино и сытную еду для него. Иной раз приходит домой — даже нехорошо от выпитого. Уж он им и клялся, что не пьет, и зарекался, но они доказывали, что господь бог на то и сотворил вино, чтобы люди его «в свою меру употребляли»… Что, дескать, сам Христос в земле галилейской, и прочее в том же духе…

На масленицу выпало три дня — наполовину праздничные. Корка ждал их с нетерпением.

Мальчики Дробных бегали в гости к родне, или родня приходила к ним, женщины тоже; везде пекли из теста «шишки», угощались. Угощали и Коркову; разговоры велись о том, у кого куры уже несутся, когда начнут и гуси, когда ткать, о том о сем.

Но супруги богаты на терпение, им дорого дело и цель, ради которых и ходят они к соседям.

Зато соседи богаче хозяйством. Корка может и подождать с чтением, с беседами и ничего от этого не потеряет, а скотина на дворе, хлеба, корма в поле ждать не будут — все прахом пойдет, если не позаботиться вовремя.

Вот идут трое-четверо приятелей хозяйского парня. Ого, это будет памятный день! И Корка бежит к соседям. Он хватает книжки, торопится, читает подходящие для молодежи, прекрасные, благородные, зовущие к подвигу стихи о Яношике, рассказы… Те немножко послушали, а потом один за другим улизнули, чтобы в соседней комнате, в саду, на завалинке или еще где любезничать с девушками. Все хотят любви, а не геройства! Любви, но такой, о которой вслух не говорят…

А молодые женщины? Они связаны детьми, не уйдут, как эта молодежь. Скорее к ним!

Умаявшись за неделю, словно, простите за сравнение, скотина, отдыхающая теперь в стойле, в воскресенье они приводят все в порядок: одни идут к обедне, другие стряпают, прибирают в доме. Едва успеют после обеда в голове поискать, подремать, принарядить себя и детей и идут к родным, в город, в костел или на кладбище… А от детей — крик, плач. Словом, и с женщинами невозможна иная, душевная работа.

— Боже мой, ведь вам, матерям, воспитывать для словацкого народа новую поросль! — сокрушается Корка, и от отчаяния все у него внутри так и дрожит, болит голова.

Мужики отправляются в поле поглядеть на урожай, сторожить; убирают иной раз и в воскресенье, мысли их заняты заботами: как бы не заладил дождь, не ударил мороз или гроза не положила бы пшеницу да ячмень, — а они добрые нынче, стеной стоят!

Свинья подохла, цыплята тонут, куры на огороде рассаду повыгребли, на фрукты червь напал, у коров копытница, вот и ярмарки запретили, старый батрак вилами ненароком проткнул лошади ногу над копытом — пропали шесть золотых в день, и лошадь нужно покупать, эта-то, черт ее знает, когда на ногу ступит, возить сможет…

Да, ведь Корка умеет деревья прививать. Это и соседи умеют. Но зато Корка знает рецепт садового воска. А уж этого-то соседи не знают, иначе не покупали бы его за большие деньги у прянишника. Эге, это уже кое-что! Корка наварил им фунта три воску — они прививали и похваливали.

Лягается отелившаяся в первый раз корова, подойти не дает. Ее и бьют и связывают — ничего не помогает.

Корка, Корка! И его осенило: недавно он где-то читал, что такой корове надо мокрый мешок на крестец положить… Помогло! Слава богу!

Вот путь к их душам! Нужно браться с практического, хозяйственного конца. И он заказывает газеты, словацкие и чешские, книжки по хозяйству. Читает — они смеются; попробуют — не получается.

— Опыт — первая вещь, — изрек старый хозяин, и конец чтению.

— Ну, не будем все время только читать, давайте и побеседуем немножко. (То есть поболтаем будто сороки… что нового на улице, в городе, о чем говорят — Корке все это не по душе. Одни сплетни.)

Корка придумывает по-другому.

Сыновья были в солдатах, один еще служит. Значит, надо поговорить о военном вопросе, почитать рассказы — и высказать потом свои взгляды на войну, объяснить, кому выгодны войны…

О «военном» говорить невозможно: они, мудрецы, убеждены, что война дана от бога.

«Сказывают, даже дети, когда их в материнском чреве двое, уже дерутся…»

Случаи из жизни? Но сыновья соседа пережили больше, и по-другому, не как у Корки на бумаге.

К детям! Эти рады слушать Корку, таращат на него глаза, так что их прямо гнать приходится к птице — присматривать.

— Вот вам, ребятки, «Газета для маленьких», «Утренняя звездочка», сказки.

Поглядели на картинки — и ладно.

— Да вы читайте!

Они умеют читать, но не по-словацки. В городе только венгерские школы. Двенадцатилетний мальчик не послушал даже отца, настроенного Коркой, — не захотел идти на словацкое причастие. Он по-венгерски готовился к причастию.

— А заново, по-словацки, не буду! — уперся мальчик, не поддаваясь ни на какие уговоры, иначе пришлось бы заново все учить, уж лучше он лошадей погонять будет…

— Хорошие дети,-так и хватаются за работу — прямо сердце радуется. — И старшие рассчитывают, кому что уже можно поручить.

Год спустя сосед снова спросил у Корки, как идут дела в банке.

— Неплохо.

— Ничего, постепенно люди привыкнут. А с денег по-прежнему платят четыре с половиной процента?

— Да, все так же.

— Ну тогда уж и я принесу для пробы сотенку. Ведь не прогорит же на самом деле этот банк, как в городе говорят…

И с гордостью принес на следующий день две сотни.

Вечером он прислал за Коркой, чтобы тот ему по совести сказал, надежное ли место его деньгам в этом самом банке, а то он и больше положит…

— Вот вам и доверие, завоеванное за целый год! — сердился Корка. — Но ничего, я не отступлюсь! — И он предложил им купить книжки, выписать газету. Люди богатые, что бы не дать десять крон на целый год. Заплатят — может, скорее поинтересуются, за что деньги отдали.

— Что ж, возьмем, почему нет! Пусть молодежь читает.

Купили книг на четыре кроны и подписались на газету.

Корка ликовал. Они уже пожертвовали на словацкую идею, будут читать, сознание их пробудится, и станут они приносить пользу и себе и народу.

Не успело прийти и четырех номеров газеты, как старого соседа вызвал к себе градоначальник.

— Это что такое? Пятнадцать лет панславистскими газетами не интересовались, а теперь, только этот панславист у нас поселился, вы, умный человек, даете себя одурачить… Ну-ка, подпишите…

Сосед, насмерть перепуганный, подписался, что от газеты отказывается, и убеждал начальника, что они ее и не читали вовсе, это так только, ну, чтобы Корке приятнее сделать…

— Ну, тогда другое дело. А впредь будьте осторожнее: этот-то, того гляди, полетит ко всем чертям со своим банком… — шепнул он старику на ухо доверительно.

Корка целую неделю не мог допытаться у соседа, чего ему наговорили в городской управе. Он негодовал, стиснув зубы, чуть не плакал.

На третий день сосед забрал деньги из банка — он, дескать, поле купил. Но это была неправда.

Корка и его жена не показывались к соседям недели две, а те, встречая, зазывали, уговаривали, удивляясь, — неужто они из-за этих газет сердятся. Не стоят они того.

— А вот разозлюсь и нарочно выпишу, пусть носят. Что мне градоначальник? У меня добра больше, чем у него! Одних налогов больше трех сотен плачу… а он сколько? — хорохорился сосед, особенно будучи навеселе.

Корка его еще больше раззадоривал, а старик, выпив еще, уже говорил:

— Но начальство слушаться надо, сын мой, потому что начальство от бога, о том и на проповеди говорят…

Корка с удовольствием поджег бы костел, где соседи наслушались этих святых глупостей. Но старик мыслей его не знает и продолжает:

— А слушаться ты должен… Если кто плохое начальство над нами поставил, тот перед богом в ответе будет…

Это должно бы утешить Корку и его жену, но они в костел не ходят и в такое возмездие не верят, и им, слабым и беспомощным, только грустно, бесконечно грустно…

Перевод Л. Широковой.