Избранное

Привидение

Через деревню течет ручей, а вдоль него, петляя и перескакивая порой на другой берег, вьется дорога к дворам. Вся деревня словно смотана в клубок вокруг лавки с корчмой и деревянной школы, в которой учит деревенских ребятишек читать и писать по катехизису отставной солдат, беспутник и пьяница. Несколько новых крестьянских изб виднеется в стороне.

Среди них — изба Мацо Грбаня (у которого только-только первая жена померла, а он уж и вторую схоронил), стоит особняком шагах в пятидесяти — шестидесяти от остальных домов на нижнем конце деревни, у самой дороги, под горкой.

Изба деревянная, хлев тоже, но зато под избой со стороны дороги — каменный подвал.

Чуть пониже, за дорогой, — мельница с запрудой и довольно глубокий омут; здесь любят купаться школьники да и ребята постарше. Тут же конюхи купают лошадей, а хозяйки — поросят, — словом, это любимое место купания людей и животных, окруженное зарослями высокого ольшаника и густого ивняка.

Летом там стоит такой крик, свист и пение часов до одиннадцати ночи, что покойница первая жена Мацо Грбаня, «привидение» (о ней речь впереди), когда лежала больная, из-за этого шума иной раз не могла заснуть до самой полуночи.

Ну да теперь-то она уснула на веки вечные. Как раз на Петра и Павла ее схоронили.

Болела она всего три недели, но расставалась с этим светом с легким сердцем.

Родители ее уже померли, детей не было, а муж, кто знает отчего, был ей словно чужой.

Женились они не по большой любви, скорее родные уговорили, потому-то и за все пятнадцать лет, что прожили вместе, так и не привыкли друг к другу. Анна, жена, может, и привыкла бы, но Мацо не мог.

Хотя ссорились они довольно часто, он ее не бил и со двора не гнал; но все же любви меж ними не было. Мацо куда больше любил бы Цилю Мушкову, если бы та, чтобы досадить ему, не вышла замуж за другого.

Анна сначала ластилась к Мацо, однако сердца его растопить не смогла, и тихо несла свой крест, а работа помогла забыть про любовь.

Она стряпала, стирала, что муж прикажет — все исполняла, — словом, жили они, как большинство людей.

Просила она у бога детей, но их все не было; пришлось ей смириться и с этим уделом. Она стала даже думать, что бог им добра желает, не благословляя детьми, — неизвестно еще, стал бы их Мацо любить, если она ему не мила: а он о детях и не поминал, видно, и не хотел их.

Она слегла, бог знает, от какой болезни. Доктора она не просила, и Мацо не позвал. Лечили ее соседки; навещая, утешали, приносили всякие коренья, отвары, окуриванья и мази, но Анна так и таяла на глазах.

Она никогда особым здоровьем не отличалась, частенько похварывала, но сейчас, похоже было, что «вряд ли уж бедняжка на ноги встанет».

Одни поговаривали, будто она надорвалась, таская сено, другие — что «старая хворь» (ее частое недомогание) ее доконала, третьи — что на нее порчу навели; каждый судил да рядил и лечил, как мог. Все жалели Анну: молодой ведь умирала, еще и сорока не сравнялось.

Одного Мацо это не трогало.

Такой уж он был по натуре — равнодушный как чурбан, только хлебнув водки, мягчал душой.

На Аннину болезнь он смотрел сквозь пальцы.

— Другие тоже болеют, не она одна, — ворчал он себе под нос, а поскольку теперь ему частенько приходилось вставать по ночам — подать Анне то одно, то другое, он становился день ото дня все более хмурым и как-то раз в корчме, когда его спросили, как Анна, досадливо отмахнулся: мол, «и жить не живет, и помирать не помирает, а там-то ей, верно, лучше было бы».

Соседки, конечно, тут же Анне передали, как муж ей здоровья желает.

На глаза у нее набежали слезы, сердце сжалось от обиды.

«Он уж и рад схоронить меня… Что ж, на все воля божья! Отчего ж он все-таки так дожидается моей смерти? Ведь ни разу, за все пятнадцать лет, я перед ним не провинилась. Работала, — хоть больная, — как другие, дом в порядке содержала. И от него-то больше худого, чем хорошего видела. Отчего он смерти моей так хочет? Разве я когда?.. Нет, ни разу, даже в мыслях о другом не помечтала, — что ж, на все воля божья, а моя совесть чиста».

Однако мужу она об этом и не обмолвилась. Слишком хорошо его знала, чтобы надеяться, будто не говорил он тех слов. И к чему было укорять его — какая была бы от этого корысть? Скорей всего — никакой. И она мучилась втихомолку.

Болезнь тем временем становилась все тяжелей, и не удивительно, что у Анны порой все же вырывался из больной груди вздох, особенно долгой бессонной ночью.

Мацо злился — наработаешься днем как вол, толком и не поев: жена-то не наварит, а тут еще и ночью покоя нет от ее стонов.

Через неделю перенес он свою постель в чулан.

— Чтоб тебе не было беспокойства, когда я поздно прихожу, — отговаривался он перед больной женой, на самом-то деле думая о своем покое.

— Завтра позову кого из женщин, чтоб за тобой ходила и мне готовила, а то уж невмоготу — горячего почти что и не ем, сам-то стряпать не умею.

— Ну конечно, как знаешь. И то, Мацко, позови, позови. Только вот кто теперь пойдет, ведь у каждого своя работа, — поддержала его Анна, понимая, что и впрямь слишком много свалилось на мужа: и за теленком ходить, и корову доить, и стряпать, и в поле работать, а ночью и не отдохнет спокойно.

— Уж найду кого-нибудь, вот хоть Цилю Мушкову. Чего ей не пойти? Заплатим, как за работу в поле, да и стол даровой.

В самом деле, Циля Мушкова, когда Мацо пожаловался ей было на свое житье, сама вызвалась помочь, но он то ли не хотел, то ли не посмел Анне об этом сказать..

— Можно и ее, — кивнула Анна, но при этом имени в сердце кольнуло и припомнилось, что вдова Циля Мушкова еще в девках водила знакомство с ее мужем, с холостым тогда парнем Мацо Грбанем.

Но Мацо так спокойно, без всякой задней мысли сказал это, что грешно было бы подозревать, будто он при живой еще жене хочет себе другую найти и в дом привести.

«Прочь, прочь из головы такие мысли, ведь все пятнадцать лет был он верным мужем!» И больная Анна поспешила отогнать неприятные, даже страшные думы.

И Мацо позвал помощницу.

Циля тут же пришла с охотой, как просил ее Мацо, «доглядеть напоследок за Анной».

Анне сначала было не по себе, как и любой женщине, когда она видит бывшую любовницу своего мужа.

Но не заметив за три дня ни единого подозрительного взгляда или улыбки и видя, что Циля ласкова с ней сверх меры, она с благодарностью принимала ее заботу.

И Мацо, как ей казалось, стал мягче. Отправляясь в поле или возвращаясь домой, он заглядывал к ней, перекидывался словечком-другим, утешал тем чаще, чем хуже ей становилось.

Анне всякий раз бывало как будто легче, но, оставшись одна, она сознавала, что долго не протянет.

Циля спала возле больной, в избе, а Мацо один в чулане.

На деревне сперва поговаривали всякое, дескать, «старая любовь», — и не буду ходить вокруг да около, — хотите верьте, хотите нет, то, о чем люди догадывались, сбылось…

Ведь какая она была, Циля?

Правда, она уже в могиле лежит, и не годится, наверное, так о покойнице говорить, но она-то и была всему причиной.

Всякий раз — и когда приносила Мацо еду, и когда стелила ему вечером постель или будила по утрам — находила она для него какое-нибудь льстивое словечко; Мацо это было по душе, и он поневоле начал вспоминать свои холостые денечки, когда не успеешь и в окошко стукнуть, как Циля уже открывала.

Не с тех пор прошло пятнадцать лет.

Господи, ну не лучше ли было прожить их с Цилей, чем с хворой Анной… Ведь Цилька была и красивая, и ладная, и работящая… Зачем только они тогда на танцах поссорились! Циля потом назло ему вышла замуж, а он женился, чтобы целых пятнадцать лет и не вспоминать друг о друге, — такие мысли теперь все время лезли ему в голову.

Цилька вот уже три года, как овдовела, дети у нее все померли, а сама она еще хоть куда, рассуждал, грешным делом, Мацо; его смертельно больная жена лежала в соседней комнате, а он слушал сладкие, льстивые Цилькины речи.

На пятое утро он, уже не раздумывая, схватил Цилю за руку и проговорил:

— Цилька, милая, когда жена моя помрет, пойдешь за меня? Вспомни, как мы любили друг друга. Что тогда не сладилось, может, теперь выйдет. Пойдешь?

— Отчего бы и не пойти, Мацик? Давно я об этом подумываю — как жена твоя слегла. По мне, хоть сегодня, — улыбнулась Циля, наклонившись к нему.

— Дай руку, — прошептал Мацо. Циля подала, а другой оперлась на подушку у него за спиной, пока он не притянул ее к себе на постель.

— Ну, а если не умрет она, Мацко, что тогда? — У Цили сжалось вдруг от тоски сердце.

Мацо вспылил:

— Как бы не так, наверняка помрет, все это говорят, — и совесть его не дрогнула при таких словах.

Бедная его жена, лежавшая в соседней комнате, и шесть дней спустя ни о чем не узнала; предчувствуя близкий конец, попросила она у него, Мацо, ради господа бога прощения за все, в чем она когда перед ним провинилась, а на другой день навеки закрыла глаза.

Эта просьба о прощении чуточку тронула Мацо, но он заглушил угрызения совести.

На похоронах он даже всплакнул, но я думаю, скорее, от паленки, которую Циля сварила с кореньями для поминок, и он успел к ней изрядно приложиться.

После похорон Циля перебралась к себе домой и лишь изредка навещала Мацо — прибрать да сготовить.

Он тоже захаживал к ней, а через четыре недели (вот уж радовались те, кто предрекал это с самого начала) Мацо с Цилей были обвенчаны!

Чего только не пришлось ему выслушать за это время, но он не обращал внимания, а Циля тем более.

— Мы ведь ее не отравили, а коли она умерла, муж ее может жениться, а я за него замуж выйти, — обрывала Циля каждого, убежденная в своей правоте.

Нашлись, конечно, и такие, кто одобрял, — дескать, от судьбы не уйдешь, им суждено было снова сойтись и тому подобное. Люди ведь всякие бывают.

Как бы там ни было, а через четыре недели после смерти жены привел Мацо Цилю к себе в дом, перенес и сундук ее.

Было лето, стояла сильная жара.

Дети целыми днями барахтались в воде у мельницы, но больше всего сбегалось их вечером, после работы в поле, и тут уж крики, пение, а то и плач не утихали до самой полуночи.

Но теперь это никому не мешало.

Мельник, давно привыкший к шуму, почти и не замечал его, Анна лежала на кладбище, а Циля и Мацо засыпали и под эти крики.

Страда еще только начиналась, каждый работник был на счету, и нужно было как следует подналечь, чтобы успеть сделать все в срок. Не удивительно, что спали они после такой работы как убитые.

А Циля затеяла еще в доме все менять, новые порядки заводить; даже подвал открыла, чтобы проветрился и просох.

Одежду, что осталась после Анны, она почти всю раздала бедным, только самое лучшее уложила назад в сундук и вынесла на чердак — пусть лежит, только она после Анны носить ничего не будет.

Она бы и это с радостью раздарила или продала, чтобы ничто в доме не напоминало об Анне, но боялась людских пересудов, — наверняка попрекнули бы — дескать, «профурыкала добро, а могло бы еще пригодиться».

Мацо не понимал, зачем она это затеяла, но не перечил:

— Делай, как знаешь. Что мне до женских тряпок, ты теперь здесь хозяйка.

Потом Циля разобрала и Аннину постель и вынесла ее в сарай, а коробку, где Анна держала нитки с иголками, и прочие ее мелочи собрала в корзину и высыпала в канаву. «С глаз долой, чтобы мне покой был».

Да разве нет его у нее?

Это как сказать.

Днем еще туда-сюда, только в темных местах ей как-то жутковато становилось, а вот ночью в темноте, когда приходят эти сны…

Ей и дома-то все Анна снилась, а как перебралась к Грбаню, что ни ночь, она только и чудилась. То привидится ей здоровая, будто гонит ее из дому, от мужа, а то — больная, изможденная, будто бы вцепляется ей в волосы; стоит Циле задремать — та уж перед глазами.

На пятую ночь, когда Мацо разбудил ее, кричавшую во сне, рассказала она, что ей приснилось.

А снилось ей, будто она спит, и вдруг кто-то стучит ей ледяными пальцами по лбу, она просыпается и видит перед собой Анну, такую, как обрядили ее в гроб, а рядом с ней, — страх-то какой, — стоит смерть с косой и держит Анну за руку. Циля от ужаса хочет закричать, но не может. Свинцовая тяжесть, словно вурдалак, наваливается на нее — ни вздохнуть, ни шевельнуться. Анна наклоняется к ней и произносит только: «Я бы еще жила, но ты меня убила: я видела все через замочную скважину в чулане, я видела…»

Услыхав это, Циля от ужаса закричала, и Мацо разбудил ее.

— Глупости, она же мертвая, что она теперь может? Все это сны дурацкие. Думаешь об этом — вот она тебе и чудится. Повернись на другой бок, — равнодушно проговорил Мацо.

Цилю еще била дрожь; вся в холодном поту от страха, она встала, чтобы переодеться.

В эту минуту на чердаке что-то стукнуло. Циля прыгнула назад в постель и прошептала:

— Ты слышал, Мацко?

— Ну и что? Это, наверно, кошка.

— Кошка? Да ведь нет у нас кошки.

— Ну, чужая забрела.

— Да ведь дом-то заперт.

— Ладно, не придумывай. Это все твои глупые страхи, надоело уже, — проговорил он тише, поправляя под головой подушку.

Циле пришло на память, что на чердаке стоит сундук с Анниной одеждой.

«Это она приходила что-нибудь оттуда взять», — подумала Циля и решила утром убрать сундук — но куда? Она никак не могла припомнить такого места, куда бы ей самой не приходилось заглядывать то за одним, то за другим делом. «Куда же его девать?» — раздумывала она.

Если бы не злые языки, раздала бы все нищим, но…

Она не могла заснуть и стала вспоминать, что сказала ей во сне Анна…

Забрезжило субботнее утро. Они встали.

Мацо ушел в поле первый, Циля должна была прийти следом.

Как только Мацо вышел, она взяла два золотых и побежала к священнику в свой приход, бывший в часе ходьбы, чтобы заказать обедню «за упокой души Анны» и за собственный покой.

Она торопилась и пришла на поле довольно скоро, так что Мацо ни о чем и не догадался.

Наступил вечер.

Молодежь со всей деревни сбежалась к запруде искупаться после жаркого дня. Плесканию не было конца-края.

Вдруг кто-то крикнул:

— Глядите, ребята, — привидение! В грбаневском подвале!

Малым ребятишкам только того и надо.

— Привидение! — закричали они в один голос, повыскакивали из воды и, подхватив одежонку, многие в самом деле от страха, а другие смеха ради с криком припустились домой рассказывать, кто какое «привидение» видел.

На самом деле никто ничего не видел, кроме темного дверного проема в белой стене, но дома дети рассказывали, будто «взаправду, я не видел, а вот Ондрик, Дюрко, Самко и другие видели; оно было в белом покрывале, словно женщина».

Другие говорили, что оно «было как кошка», третьи — что оно не было похоже ни на какое животное, а просто «было большое, маленькое, белое, черное», — каждый говорил по-своему.

«Уж не Анна ли покойница это была?» — подумывали старшие, и в воскресенье утром уже почти каждый в деревне знал и верил, что вчера вечером покойная Грбанева пугала детей у мельничной запруды, выйдя из собственного подвала.

В воскресенье после обеда Мацо заглянул в корчму, а Циля пошла к родне.

И у Мацо, и у Цили люди спрашивали, же слыхали ли они какого «голоса» или чего еще? Мацо тряхнул головой:

— Да ну вас, ничего я не слыхал.

Циле тоже не хотелось признаваться.

— А вот дети говорят, так, мол, и так, покойница Анна будто… — И они рассказали, что слышали от «невинных детей».

Циля так и похолодела, а когда возвращалась вечером домой, ее колотило от страха. Она пошла бы за мужем, но уже стемнело, и выйти на улицу было боязно. Тогда она взяла четки и молилась до тех пор, пока не пришел Мацо, понятно, не трезвый.

Они улеглись.

На запруде было то же, что и вчера. А для пущего веселья некоторые сорванцы притащили из дому щенков и котят и стали кидать их в воду. Животные старались поскорее вырваться, забраться в заросли и улизнуть.

Около полуночи на запруде все утихло. Купальщики разошлись.

Мацо и Циля заснули.

Вдруг Циля проснулась.

— Господи, что это, Мацко? — принялась она будить мужа. — Слышишь? Кто-то там за окном плачет.

Но в голове у Мацо все еще стоял туман, и Циле пришлось снова тормошить его и умолять послушать, что делается под их окном.

— Да спи ты, кому там плакать? Может, это дети еще купаются. Закрой глаза и спи, не пугай сама себя, да и меня тоже. — Мацо повернулся на другой бок и снова заснул.

Плач умолк.

Циля задремала. Но через минуту она снова очнулась, услыхав тот же плач. Она перекрестилась и стала раздумывать, — не зажечь ли лампу. Она бы и встала, да Мацо лежал с края.

— Мацко, не сердись, зажги свет, ради бога, погляди, который час.

— Ох, ну раз уж ты мне покоя не даешь и сама не спишь… — он встал, чиркнул спичкой и посветил на часы.

— Полдвенадцатого, — вздохнула Циля, и ей стало еще страшнее. — Нехороший это час, перед двенадцатью — это время духов, — и промолвила громче: — Ты слыхал, Мацко, дети вчера, вечером будто бы видели покойницу Анну в нашем подвале?

— Мне об этом тоже болтали, да я не верю. Она мертвая, спи.

— А ее дух?

— Да что он нам сделает? Закройся подушкой и молчи.

Но через минуту Циля услышала плач уже в подвале под собой. Потом ей почудилось, что плачут уже у самой двери. Она дрожала всем телом и уговорила наконец Мацо зажечь лампу.

— Да говорю тебе, это какие-нибудь дети плачут, — отгонял страх Мацо.

Они прислушались.

Плач доносился уже будто из сеней. Тут уж и у Мацо внутри все похолодело. Но он все-таки распахнул дверь и поглядел в сени.

Плач утих.

Никого не было видно.

Циля тоже встала и заглянула за печь, под лавку, во все углы — не увидит ли чего. Но ничего не увидела.

Они снова улеглись, оставив на припечке зажженную лампу, и Циля стала расспрашивать мужа, не забыли ли они чего дать покойнице в гроб, положили ли туда деньги.

Да это были только намеки — Циля хотела напомнить мужу о страшном сне и об Анниных словах.

Но что это, — плач раздавался уже под самым окном. И не просто плач — завывания.

Тут Мацо стало не до шуток; он рассвирепел и стал бранить покойницу жену, дескать, мало он с ней за пятнадцать лет намучился, так она ему и теперь покоя не дает!

— А если это и вправду ты, скажи, чего тебе надо, и уходи! — Мацо охватила злость. — Не серди меня лучше, не то прибью и после смерти, раз уж при жизни этого не сделал!

Он распалялся все больше, Циля даже стала его успокаивать. Но Мацо, когда плач раздался снова, вырвался из ее рук, соскочил с постели и, схватив из-под лавки топор, выбежал из дому.

Когда Циля осталась одна, ее охватил страх за себя и за мужа.

Как была, в одной рубашке, подхватила она лампу и, подгоняемая страхом, вышла из комнаты; услыхав, как Мацо проклинает во дворе покойницу, она словно в забытьи шагнула к чулану; но едва отворила дверь и сделала один шаг, как огонь задуло. Циля отпрянула, обернулась в сени, и в ту же минуту раздалось:

— А, проклятая! Плачь теперь! — Мацо с порога изо всей силы всадил топор в грудь своей собственной, второй жены, думая, что из чулана выходит Анна, «привидение», которое, как они с Цилей поженились, не давало им покоя всякую ночь.

Кровь залила его руки, и тело Цили рухнуло наземь.

Мацо опомнился, побежал за мельником, но когда вернулся с ним и другими, Циля уже умирала. Заплетающимся языком пробормотала она что-то об Анне и о расплате и умерла.

Прибежавшие соседки обрядили ее и положили на стол. Расходясь по домам, люди вспоминали ребячьи рассказы о привидении.

Некоторые сомневались, но многие твердо верили, что у Грбаней все-таки было нечисто.

А очнувшийся Мацо, даже не заплакав, стал готовиться к суду. (А «привидение», если кто не догадался, был мокрый котенок.)

Перевод Л. Широковой.