Избранное

Рабочая книжка

— Бродячий ремесленник, — раздался голос, и, нерешительно приотворив двери в доме портного, на пороге появился молодой человек с сундучком в руке.

— Заходите, — пригласил его словоохотливый мастер; он участливо расспрашивал каждого странствующего ремесленника и любил оказывать им помощь. — Откуда путь держите. — Мастер сел, подбадривая тем гостя. — Какого ремесла?

— Портной я.

— Книжка есть?

— Есть, — полез тот в карман и протянул хозяину книжку.

Мастер, усевшись за стол, пролистал книжку.

— И что ж — теперь не можете найти работу?

Молодой подмастерье смущенно переминался, наверняка думая про себя: «Ради тех грошей, что я у тебя получу, нечего меня так выпытывать…» Однако ответил, что работа у него была, да оставил он ее, чтоб свет повидать…

— Что ж, попытайте счастья у меня… Я тоже портной, — предложил мастер.

— Попытать-то можно… А как платите с костюмной пары, за то, за другое?.. — спросил о ценах подмастерье.

— Плачу, как все здешние мастера, а пока́жетесь — могу и набавить… А так вот шататься с места на место каждые две недели — вам же убыток… — заметил мастер, глядя в книжку. — Одежду истреплете, да и не заработаете ничего… Пойдемте, отведу вас в мастерскую. — Хозяин положил книжку на шкаф и вышел из комнаты, подмастерье нехотя поплелся следом.

— А вы уже обедали? — спохватился мастер, дойдя до сеней. — А то покормим…

Мастер спросил жену, которая со служанкой мыла на кухне посуду, не осталось ли чего от обеда. Услышав в ответ, что осталось, мастер вернулся с гостем в комнату, взял у него из рук сундучок, отодвинул стул и усадил его за стол; сам закурил трубку и стал допытывать его с таким пристрастием, что парень и есть-то не поспевал, все утирал платком лоб и старался отвечать покороче. Стояла жаркая весенняя погода, да и слова ему приходилось выбирать осторожно.

Трое хозяйских ребятишек, заметив гостя, вошли со двора и уставились на него. Отец отослал их играть и повел молодого человека в мастерскую.

Новичок поздоровался, назвал себя; ученики, плутовато ухмыляясь, услужливо вертелись возле; двое подмастерьев помогли новому товарищу расположиться.

Мастер задал ему работу; товарищи с готовностью подсказывали новичку, что да как.

Ребятишки еще разок-другой заглянули через стеклянную дверь, но скоро им это надоело, и они убежали играть.

Мастер какое-то время присматривался к его работе. «Пойдет дело, — думал он. — А то шатался бы…»

Подмастерье работал споро, мастер был доволен; а вечером расспрашивал его о родне, об учебе, военной службе, о странствиях.

Подмастерье освоился и чувствовал себя уже как дома. На другой день после обеда четырехлетний сынишка мастера показал новичку двор, рассказал ему о курах, кошках, собаках, завел его и в конюшню, где стоял, поводя большими ушами, осел. Мастер возил на нем товар на рынок.

Ученик сел верхом на осла, подмастерье подсадил к нему малыша, и они прокатились по двору. Но потом осла начали одолевать мухи, и он убежал под стену в холодок, ободрав при этом ученику ногу. Тот смазал ему по уху, и осел галопом ускакал в конюшню.

Чтобы подмастерье не трепал свой единственный костюм, да еще и потому, что в нем было жарко, мастер дал ему для работы свою одежду, жена мастера нашла для него домашние туфли, а служанка собрала и выстирала его белье, и в воскресенье подмастерье выглядел таким франтом, хоть куда!

Мастер рассчитался с ним за неделю, и новичок, закурив сигаретку, после обеда пошел с другими подмастерьями прогуляться по городу.

Погуляли они и в рощице, где повстречали девиц, поздоровались с ними, а после отправились в трактир с кегельбаном; вечером там устраивали танцы.

Веселились до утра и спустили все, что заработали за неделю.

В понедельник они отделывались смешками, когда мастер выговаривал им за то, что в карманах у них ничего, кроме табачных крошек да сломанной сигаретки, не осталось. Но после обеда они уже попросили вперед на табачок, ну и, конечно, чтобы на стопочку-другую хватило. За работу взялись только во вторник.

На неделе новичок взял деньги вперед еще и на полотняные туфли, на бант с воротничком, — так что в воскресенье ему уже не на что было веселиться. Знакомых еще мало, взять не у кого, вот и вернулся он из города недовольный да весь вечер дома просидел.

Мастер похвалил его за это, но подмастерью веселее не стало.

— Всю неделю работал, а ни гроша нет…

— На следующей неделе будет.

— И опять нужда придет что купить…

— Да ведь у всех так. И все же слава богу, если зарабатываешь столько, чтобы честно прожить. Я вот вчера на ярмарке выручил семь гульденов и два из них отдал возчику, — возразил мастер.

Но подмастерье думал свое: «Две недели шью, а в руках ни гроша». Да и работа надоела — давали-то ему «доделки», как всякому новичку. Пожалуй, бродяжничая, прикидывал, без работы больше получишь. Ну, малость унизишься, приврешь — зато спина не болит, когда над машинкой сидишь, а на подаянии каждый день кроны две «заработаешь», да еще и накормят…

Дня через два-три сказал он об этом мастеру и попросил рабочую книжку. Тот пробовал усовестить его отечески — стыдно, мол, молодому, здоровому человеку, владеющему ремеслом, с протянутой рукой ходить!..

Ну и что — никто ведь не узнает, что он думает, а надоест ему «бродяжить» да попадется хороший мастер, он снова — на зиму — сядет за работу. Только тут он не останется, так что дайте книжку…

— Ох, стыдно, стыдно вам, и всем нам позор, ремесленникам… — Такими словами провожал его мастер, а тот знай ухмылялся да норовил поскорее со двора долой.

И подмастерьям и ученикам тоже было стыдно за него, но прошло время, и о нем забыли.

Выходит, молодому здоровому человеку, да еще с рабочей книжкой на руках можно… побираться!

— Пан сосед, зашли бы к нам, поглядели, как наш домик расписали! — остановила меня зажиточная соседка.

— В самом деле, соседушка? А я и не видел, что у вас маляры работали…

— А их и не было — свои красили… Вы уж зайдите, — и схватила меня за рукав; похвастаться она любила.

— Ну и ну, — выдохнул я изумленно, едва войдя в ворота. — И кто ж это вам?..

Ворота, галерея — все было расписано пестрыми цветами, самыми фантастическими узорами, какими разве что мороз умеет разрисовывать.

— И все масляными красками!

— Кто же так нарисовал? Что за художник? Скажи-те уж…

— Самоучка она…

Таинственно улыбаясь, соседка потащила меня в сени, в комнаты.

«Любопытно», — подумал я; роспись была сделана не по трафарету, а свободной рукой.

— Да тут одна дивчина из соседней деревни. Сейчас она у нашего зятя работает.

— Что за дивчина?

— Деревенская девчонка… — И соседка неопределенно пожала плечами.

— Вот мастерица-то!

— Еще бы! Видели бы вы, как она рисует! У нее штук двадцать кисточек; наберет на лопаточку краски и то одну макнет, то другую и красит, и… вона красота какая!

— Поди дорого берет, — поинтересовался я вслух.

— Вовсе нет. Вот все это она сделала за четыре недели, и, кроме краски и олифы, мне это стоило шестьдесят крейцеров в день, да кормежка.

— Удивительная художница! С чего же она срисовывает?

— А ни с чего, из головы. Нынче она у зятя работает, сходите, поглядите. — И шепотом добавила: — Только потихоньку. И никому не говорите.

— Почему же?

— Да как вам сказать, не обученная она, от себя работает. А чему ей-то учиться?..

— Что ж, и вправду пойду-ка, посмотрю! — И после обеда пошел я к зятю соседки.

Меня встретил лаем лохматый Муро. На него прикрикнули.

Удивительно! Ворота у соседского зятя сводчатые. Кабы сам я не увидел, ни за что не поверил бы. На темном фоне распускаются пестрые необыкновенной красоты гирлянды цветов, перевязанные на своде лентами, которые словно развеваются на ветру. Босоногая девчонка стоит на краю телеги, зажав коленями юбку, в одной руке лопаточка, кисточки, другой она рисует над воротами… дворняжку Муро! Надо было бы немного пониже — впрочем, и так Муро будет лаять на свое изображение, пока привыкнет.

Хозяева дома вышли во двор, девушка спустилась с телеги, и мы разговорились.

Лет ей двадцать — двадцать два, коренастая, скромная, неразговорчивая, застенчивая, одета бедно, к тому же вся в краске. На мой вопрос ответила, что нигде не училась.

— Пока живы были мама, расписывала у себя дома сени, галерею. Да у нас все женщины умеют…

Девушка вовсе не придавала особого значения своему мастерству.

Я знаю, что наши словацкие женщины умеют и углем, и разноцветными мелками расписывать горницы, пользуясь всякими тряпочками, а то и пальцем, — но чтобы так вот писать маслом, для этого надо иметь душу художника! Она могла бы стать знаменитостью, если бы… А она за шестьдесят крейцеров работает день-деньской, помогает отцу поднимать еще троих детей, оставшихся без матери. Болтливые хозяйки наперебой расхваливали девушку, вот слава о ней и разнеслась по всему городку.

Это бы еще не беда. Да прослышал о ней наш ремесленник-маляр, пьяница, лентяй и горлопан; на одежде его краски было больше, чем он извел ее на окраску стен. И если кому надо было красить, звали городских маляров.

Прознав о мастерице, пошел этот маляр своими глазами посмотреть, стал грубо ее расспрашивать, где она училась, обидел девушку. Хозяева дома поднесли ему стаканчик, да и стали над ним подтрунивать, — дескать, вот она и не училась вовсе, а поди ж как расписывает — куда ему до нее. Это его задело. Он начал насмехаться, оскорблять девушку, выискивать у нее ошибки, а под конец заявил, что коли захочет он, то запретит ей работать, потому как нет у нее разрешения… Хозяин рассердился, принялся с ним спорить. А когда подвыпивший маляр вздумал огрызаться — выставил его за дверь.

Тот — прямиком к служному. Заявил — мол, девка без всякого свидетельства, от себя занимается ремеслом, хлеб у него отбивает, к тому же налогов не платит. Служный отправил за девушкой посыльного. Хозяин, где она как раз работала, боясь, что дом останется не докрашен, да и жалея девушку, пошел к служному, рассказал, что за девушка, чем кормится… Служный не отступал. Начальство есть начальство! Мол, желает видеть девушку. «Коли хорошенькая, велю ей и свой дом раскрасить…» Приказал жандармам привести девушку. От позора та готова была в колодец броситься, спасибо, добрые люди втолковали, что она, мол, ничего не украла, дурного не сделала, а за работу свою смело может перед любым судьей ответ держать.

Плача, пошла она вместе с отцом к служному. Люди на улице останавливались; одни-то знали, почему ее ведут, другие, гадая, перешептывались и чего только не наговаривали на нее… Шляется, дескать, по домам, поди что подтибрила… а может, убила кого… или еще чего… Пришли они с отцом в канцелярию; писари стали бесстыдно ее разглядывать, отпускать на ее счет шуточки по-венгерски. Ни на кого она не произвела особого впечатления. Хоть и была собой пригожа, да сейчас — заплаканная, плохо одетая, — жандармы ее прямо с работы привели в чем была.

Старый служный, охочий до лакомых кусочков, был разочарован. Он-то думал, что рисованием занимается этакая деревенская красотка, молоденькая девочка, а увидел — перепуганную, заплаканную, измазанную краской девчонку, просто «глупая, словацкая рожа…»

Он сразу потерял к ней всякий интерес и посему занял официальную позицию.

Нехотя объяснил, что по закону не разрешается заниматься ремеслом без свидетельства об обучении.

Хозяин возразил: зачем же ей учиться, коли она и так умеет?

Отец стал упрашивать, чтоб ее отпустили, заверяя, что она больше рисовать не будет… Хозяин хотел, чтобы ей позволили закончить работу и дали бы рабочую книжку, тогда она могла бы спокойно заниматься этим ремеслом…

— Невозможно!

Маляр угодничал, рассыпался в похвалах вельможному пану служному — мол, уж он-то законы знает — и добавил, что самому-то ему пришлось целых четыре года маяться в ученье.

— И все же надо давать работу и другим, коли необходимо…

— Это к делу не относится, — обрушился служный на хозяина и рассудил так: в своем доме девушка пускай малюет себе на здоровье, в чужих — нельзя.

— Да нигде она не будет! — пообещал отец. — Если уж ее за это с жандармами приводят…

А хозяин — свое: что ж теперь дом его, так и останется незаконченным?

— Договаривайтесь с мастером, — посоветовал начальник.

Так и поладили: девушка еженедельно должна платить пьянице маляру из своего заработка гульден…

Стало быть, два дня она работала на пьяницу, четыре на себя и свою осиротевшую семью…

Вот это называется порядки!

Портной, с рабочей книжкой на руках, имеет право побираться, а девушка без книжки не имеет права работать.

Зарабатывай она на хлеб нечестно, никто б не вмешался; тогда выгораживали бы ее все — глядишь, и книжку бы ей дали, а может, и пять гульденов за билет…

Перевод Н. Аросьевой.