Избранное

Мацо Млеч

— Млечник, сколько же вы у старосты служите? — спросил я как-то старого Мацо, работника нашего старосты, когда он пас коров у дороги.

Мацо вынул изо рта замусоленную трубку, поправил суму на плече и приподнял к глазам руку, приветствуя меня.

Я тоже поднял руку, а Мацо глядел на меня, пытаясь разобрать, что я сказал: он был туговат на ухо.

Я повторил свой вопрос погромче, он наблюдал за движением моих губ, и мы разговорились.

Он меня знал, знал, чей я, — я частенько давал ему окурки, а то и целые сигары.

За это Мацо платил мне доверием. Он давно привлекал мое внимание; я часто видел, как он когда-то кучером в легкой повозке на паре вороных ездил вместе с хозяином или хозяйкой в город, в поле, как возил сено или дрова. Позже, уже хромой, он пахал плугом на волах, а сейчас, когда постарел и ослаб, третье лето пасет коров.

— Да ведь, ваша милость, кто же считает! С мальчишества я у них, — отвечал старый Млечник, которого на самом деле звали Мацо Млеч; говорил он так, будто кашу держал во рту. Иначе как Млечник его уже лет сорок никто не называл, и к прозвищу своему он привык так же, как когда-то в детстве к маминому «Мацику».

— Сколько же вам сейчас лет?

— Да кто его знает… Года на два небось помладше буду нашего хозяина. Он как тогда летом женился, так я к нему той же осенью в работники нанялся.

Хозяину было под шестьдесят, но с Мацо его не сравнить. Богатый человек, он ни в чем себе не отказывал, никакой работы не знал, пешком и в поле не ходил, живот у него был будто бочка, а лицо — полная луна, у Мацо же широкоскулое, обветренное, черное, заросшее лицо, хромая нога да корявые пальцы.

— А платят вам сколько?

— Денег?

— Ну да.

— Да так, только чтоб на табак и спички хватало. На что мне теперь деньги-то? Мне их и истратить-то не на что. Ни жены у меня, ни детей… А хозяин обещал обиходить меня, покамест не помру — уж смогу я чего делать или не смогу, — с какой-то даже гордостью ответил старый Млечник, мол, вон чего он выслужил у хозяина.

Мы разговаривали, сидя на меже.

Мацо раскурил трубку, сильно затянулся раза два-три, чтобы она разгорелась, задымила, кое-как отер влажный рот и, глядя на меня мышиными глазками, продолжал:

— Чего же больше заработаешь в жизни, коли есть кому под старость за тобой присмотреть и после схоронить? Это самая большая плата, и хозяин обещал — дай бог ему здоровья!

Я даже не знал, что возразить Мацо.

— Да вы же заработали на это! Посчитайте-ка сами. Служите вы у старосты тридцать лет, не меньше, пускай в год пять золотых выходило, знаете, сколько бы теперь у вас денег было? Могли бы не работать, коров не пасти. А то легко ли вам — осенью ненастье, холод, ветер, коровы разбегаются.

— Да нет, вон они какие смирные. Мухи их не кусают, по всему полю могут пастись, — прервал он меня.

— А вы посчитайте все же.

— Да чего считать… Он же меня экую прорву лет кормил. — Мацо не хотел считать, ведь он видел деньги лишь по грошу, по два, на вино, табак да спички.

— И одевал он меня, — продолжал Мацо, — вино и табак тоже денег стоят, хотя бы две пачки в неделю, на завтрак да полдник каждый день стопку, а на сенокос или жатву и пять раз в день — это хозяину кой-чего стоит, а за год-то ого-го сколько наберется! Это уж точно, как ни считай! А в городе, бывало, ждешь хозяина, он ведь староста у нас, так он мне и вина, и мяса, и сигарку подаст, грех жаловаться. Мне-то ведь все едино: то ли в городе на бричке под кузовом, то ли дома в конюшне дремать. — Он все не мог нахвалиться своим хозяином.

Я поднялся, удивленный.

— Так вы, Мацо, выходит, совершенно довольны своей работой и платой?

— Да уж, правду сказать, не могу пожаловаться, что в молодые годы, что теперь возьми.

— Ну, будьте здоровы.

— И вам не хворать.

Мы разошлись.

Мне не обязательно было заводить разговор со старым Мацо, я мог просто изложить историю его жизни, так, как я ее знаю. Но чтобы не сказали, что мой рассказ выдумка, я заговорил с ним в поле, чтобы вы от него самого узнали, как он живет, что доволен своей службой, заработком, да и всей своей жизнью, что гордится своей верностью хозяину и работой, за которую больше сорока лет его каждый день кормят, поят, дают покурить, и что ему обещан уход до самой смерти, сможет он работать или уже нет, а умрет — похоронят как положено.

Старый Млечник нанялся служить конюхом к зажиточному крестьянину восемнадцатилетним парнем.

Отец его был пастухом на летовье, и маленький Мацо до семнадцати лет помогал ему подпаском, а потом перешел на лучшую, более солидную службу: нанялся батраком к молодому хозяину. (Отец нынешнего старосты неожиданно умер, и мать поспешила женить своего единственного девятнадцатилетнего сына, так он начал хозяйничать.)

Молодой Млеч был крепким и работал как лошадь. Люди поговаривали, что, мол, это оттого, что он был от роду подглуповат и тугой на ухо.

Деревенские девки сразу, как он пришел в деревню и вместе с другими парнями начал за ними ухлестывать, прозвали его Млечник[6]; уж не знаю, за то ли, что был он приземист, широк, почти без шеи — будто из пня вырублен.

В услужение его отдала мать, и пока они с отцом были живы, старая хозяйка одевала Мацо и на табак давала, ведь он еще подпаском на летовье, как и все мальчишки, научился курить. Несколько золотых и матери Мацо доставалось, она брала из сыновьего заработка на праздник — по одному-два.

Родители его вскоре, едва ли не в одночасье, умерли, а следом за ними и старая хозяйка, и на пятый год ему уже не заплатили, а на шестой и уговора о службе не было, а Мацо все служил.

Его кормили, покупали сукно на одежу, обувку, подносили каждый день стопку водки, на табак он сам выпрашивал, так оно и шло год за годом.

После смерти родителей Мацо было собрался жениться, только ни одна девка не захотела идти за тугоухого и к тому же безобразного парня.

И в самом деле — лба у Мацо почти не было, глазки мышиные, нос пуговкой, приплюснутый, щеки растянутые на скулах, а верхняя губа вздутая, огромная, в три пальца, и оттопыренная, будто у него все передние зубы разом разболелись. Торчащие рыжие волосы, уши крохотные. И все-таки посватайся он как следует, мог бы жениться. Но Мацо, обидевшись, обругал девок и с тех пор на женщин и не смотрел.

Пока женихался, он еще следил за собой, брился, мазал жиром волосы, причесывал и стриг их. Но после тридцати совсем опустился. Умывался только по воскресеньям или когда хозяйка или служанки его, заросшего, грязного, прогоняли из-за стола. Он перестал причесывать волосы и только, когда они доходили до плеч, брал глубокую сковородку, надевал ее на голову и сам подстригался, чтобы не платить два гроша, или другие батраки стригли его и всегда озорства ради норовили сделать из него еще большего урода, чем он был на самом деле. Руки Мацо вытирал о брюки или шляпу, обувку не снимал, разве что когда ему что-то жало или требовалась починка. В лес и в поле и так сойдет, а когда приходилось в город ездить, он надевал длиннющий тулуп, который все закрывал.

Да и кому какое до него дело? Хозяину и подавно, лишь бы Мацо свою работу делал…

Целых двадцать лет был Мацо при лошадях: пахал, возил хлеб, сено, зимой — навоз, дрова, ну и хозяйку с хозяином в город.

Дел всегда хватало. Слуги, бывало, не успеют поесть в людской, рот утереть, как хозяин или хозяйка дают новые распоряжения, новую работу, да такую, что на три дня хватает.

Мацо сначала спал в конюшне, на парах, а когда тяжело стало забираться наверх, то устроил себе постель тут же, прямо рядом с лошадьми.

Лошадей Мацо любил, ходил за ними как за своими, заботился куда лучше, чем о себе. Не раз, с тех пор как хозяина выбрали старостой и им приходилось галопом гнать в город, Мацо, бывало, скидывал с себя все тот же черный тулуп и накрывал им взмыленных коней, а сам засовывал застывшие руки под мышки или хлопал ими об себя, притопывая ногами, пока хозяин задерживался у служных в комитатском доме.

Мацо возил хозяина с хозяйкой и в поле, и в луга, — они сильно растолстели и не могли, да и не к чему им было ходить пешком к работникам. И Мацо больше был господским кучером, чем батраком.

Хозяин жаловал его за то, что из шести лошадей Мацова пара была самая быстрая и красивая, и Мацо ловко ею правил, к тому ж был терпелив и ждать мог до бесконечности.

Когда его лошади состарились, хозяин купил новых, молодых. Однажды, под вечер, Мацо спешил на них в город за хозяином, молодые, не обученные еще кони понесли, перевернули бричку у плотины, и Мацо сломал ногу.

Хозяин поместил его в больницу, «мол, жалко было бы такого работника потерять, дома-то, может, хуже заживет».

Мацо скоро оправился, но стал прихрамывать, перелом был в колене, и оно после все время покалывало. Мацо остерегался ступать свободно на всю ступню и до самой смерти приволакивал вывороченную ногу и больше опирался на мысок.

С лошадьми ему стало трудно управляться, да и годы уже были не те, и его приставили к волам.

Но через несколько лет он так сдал, что уже не мог ярма на вола накинуть. Тогда хозяин решил отправить его в телятник, к коровам.

— Пускай попрыгает за ними на своей кочерге, — смеялись они с хозяйкой, советуясь о Мацо.

С ранней весны до осени Мацо пас коров, а зимой кормил, поил, ходил за ними.

Спал он теперь в телятнике и все не мог нахвалиться, что, мол, ему там не дует и спокойно с телятками.

А то, что он опять вернулся туда, где жил мальчишкой, к молодняку, Мацо даже не сознавал. Он был благодарен за всякую невольную перемену в своем житье, не задумываясь, что, отступая, опускается все ниже.

Отобрали у него коней — ладно: «и без того руки сводит». Отобрали волов — опять ладно: «ни запрячь толком, ни тяжелое поднять, ни борозду ровную проложить не могу… Все нога моя хромая! И на том спасибо господу богу, что так все обошлось, других-то, бывает, хуже уродует. Гей, Буренка, а ну, иди сюда, Собоня! Чтоб тебя черт побрал, я тебе покажу, как на чужом пастись! Тебе что, своего мало?» Он и не думал про свое унижение.

Проходя по полям, я часто останавливался поговорить и все подтрунивал над ним, а когда случалось бывать у старосты, мы вместе с нотаром смеялись над ним, донимая расспросами, когда же, мол, он женится, и все сватали ему всех подряд старых дев, вдов и одиноких.

У одной, мол, деньжата водятся, у другой — трое детей, с третьей и выпить вместе можно, а вот эта тебе, похоже, давно нравится — смеялись мы над ним.

— Только вот надо тебе себя в порядок привести: побриться, космы остричь, а то такого неряху и сватать не пристало, — с серьезным видом говорил ему нотар.

Мы все смеялись, и Мацо тоже растягивал рот в улыбке, обнажая три зуба, торчащие из-под широкой верхней губы. Улыбался он только потому, что все вокруг смеялись.

Мацо и в самом деле был совсем заброшенный. Лет десять, не меньше, он не брился и лишь изредка ножницами на ощупь обстригал кое-как бороду. Почти спрятавшиеся под веками глаза, волосы как старая мочалка, растрескавшиеся от грязи и навоза руки, заросшая верхняя губа выступает, и из-под нее видны торчащие кольями зубы.

— Да вы, вельможный пан, лучше мне табачку немного для трубочки…

Нотар насыпал ему хорошего табачку в тряпицу, и Мацо, чтобы вдоволь им надышаться, забирался на целый вечер в людскую, за печку на лавку, и курил так, что дым из ушей и глаз валил; он вытряхивал трубку, перемешивал остатки и снова курил до тех пор, пока девки не выгоняли его, ругаясь, что так начадил.

— Да ведь мне холодно, вон как трясет, и мокрый я весь… Ишь барыни какие! Другие смолят тут сколько хотят — и ничего, — защищал он хоть это единственное свое право и отказывался уйти. Но его продолжали гнать, и он стал потихоньку курить в хлеву и больше не ходил в людскую, разве что поесть. Да и еду-то ему частенько выносили, не желая есть с ним из одной миски.

К осени Мацо стал совсем плох и когда пас скотину, и дома все норовил прилечь.

На холоде у него перехватывало дыхание, в ноге кололо. Но он никому не жаловался и лишь, когда боль уж очень донимала, потирал ногу или согревал ее в поле у костра. Кто-то посоветовал ему прикладывать к боку свежую капусту. Хозяин, смеясь, заметил, что такое, мол, только перед смертью делают; нотар прибавил, что пора ему с женитьбой поторопиться, если он вообще собирается испытать какие-то радости в жизни, другие тоже что-то присовокупили, но все — с насмешкой.

Мацо молчал в ответ, даже табаку у нотара не спросил. Только девкам сказал, чтоб заварили ему медуницу, мол, какой-то приятель-пастух ему присоветовал, да они его не послушали. Тогда он сам поставил варево к огню, ворча на девок: «У-у, вертихвостки, им только ухажеров подавай…»

Ни медуница, ни капуста не помогали, и тогда он махнул рукой на лечение и все чаще стал просить табаку, да ходил к хозяйке за стопкой водки, настоянной на кореньях. Кто-то сказал ему примешивать в табак сенную труху, и дышать вроде в самом деле полегче стало.

К рождеству ему уже совсем невмоготу стало управляться с коровами. То и дело теснило грудь, он так задыхался, что слезы выступали на глазах, и такая слабость охватывала, что он искал, где привалиться или сесть, и знай курил. Он все чаще обращался к другим батракам за помощью, и те, видя, что Мацо совсем плох, сами подбрасывали коровам сена и ухаживали за ними..

После рождества грянули сильные морозы.

В телятнике Мацо пробирало до костей, как он ни накрывался соломой, мешками и разными тряпками. По утрам его приходилось будить, почти бессильного поднимать и заставлять есть, но он, лишь поковыряв, откладывал ложку…

— Недолго, видно, протяну, — говорил он себе. — Скотине и той отдохнуть пора приходит.

На дворе наступает тишина, все укладываются спать, и только душа Мацо не знает покоя.

— Вот только как же у нас с хозяином? Мне ведь и вправду с ним посчитаться пора, вон и этот говорил, — вспомнил он про меня.

Правда, понимал он это совсем по-другому, не так, как я ему объяснял.

— Хозяин кормит меня, одевает, на всех святых новые башмаки и шапку купил… а от меня пользы никакой. Как же я отслужу ему, коли хвороба не отпустит?.. Лежать да помалкивать? Ну уж нет… Эдак я и умереть-то по-людски не умру, как в землю ложиться? И не сгниешь ведь, пожалуй, — вспомнил он про свою жизненную установку: честно трудиться (на себя или на другого, ему было не важно) и достойно умереть.

Он поднялся с соломы и потащился к дому. Окна в доме светились.

Мацо отворил двери и нерешительно переступил порог.

Хозяин сидел за столом за рюмкой и перелистывал общинные бумаги.

— Хозяин… — Мацо закашлялся с каким-то присвистом, голос его прервался, — я уж недолго протяну… вот, пришел рассчитаться… если я что должен, так сколько мне еще дослуживать? — взволнованно начал он.

— Что с тобой, Мацо, ты что-то сник совсем, согнулся, изменился — не узнать. — Хозяин, не видевший Мацо несколько дней, с удивлением поднялся.

— И я о том говорю. Если я чего должен вам останусь, так ведь меня и в могиле мучать будет, что я даже на старость не заработал, — сказал он со слезами на глазах.

— Да что ты, наоборот, это я тебе… — он снял календарь и на обороте страницы прочитал. — Всего вместе еще тринадцать золотых выплатить должен, да после всех святых тебе должно было что-то остаться… Утром мы с хозяйкой посчитаем, а эти я тебе, если хочешь, хоть сейчас выплачу. — Хозяин вдруг впервые неожиданно решил по справедливости поступить.

У Мацо камень с души упал, он утерся подолом рубахи — рот, нос и глаза — и, наверное, рассмеялся бы от радости, если бы не мучавшая его боль.

— Да вы, хозяин, не беспокойтесь. На похороны-то мне, глядишь, хватит. Только вы уж меня, — подойдя к хозяину, он схватил его за руку, — не как бродягу какого под забором закопайте. Ведь пока силы были, работал не хуже других… — И слезы опять блеснули под его лохматыми бровями.

— Конечно, ты и не хуже других, — уверял хозяин Мацо. — Да что ж ты, и вправду помирать собрался?

— Да уж, видно, час мой пришел. Я нынче хуже старого Мишо. — (Мишо был слепой мерин, который резал сечку, возил молоко в город и делал другую легкую работу). — Зачем же мне обузой быть всем вокруг да и себе? — спокойно отвечал Мацо.

Хозяин стал увещевать Мацо, мол, смерть еще далеко, будто тот страшился смерти, а Мацо и не думал грустить, словно на свадьбу собирался.

Хозяин обещал утром прислать ему бабку Швингорку.

— Натрет тебя спиртом, постелют тебе в людской, согреешься, через два-три дня все пройдет, будешь снова здоров как бык. — Чтобы утешить Мацо, хозяин налил ему стакан вина.

Мацо взял вино, приложил к губам, но тут желудок будто свело, и Мацо поставил стакан обратно.

Слова хозяина его не радовали. Ему было все равно. Выздоровеет — снова работать будет, а умрет — так в могиле гнить. Все ему было безразлично.

— Хорошо, пришлите; а все-таки, хозяин мой и хозяюшка, — он обвел взглядом комнату (но та была у сестры), — спасибо вам, что всю мою жизнь вы меня в своем доме содержали, кормили, одевали и все такое… Дай бог здоровья вам и вашим детям. — Он схватил руку хозяина и поцеловал ее раньше, чем тот успел отдернуть ее от губ Мацо.

Тут и у старосты выступили на глазах слезы, а про себя, бог знает, что он думал, видно, что-то хорошее. Да только было уже поздно.

Утром Мацо нашли в телятнике уже остывшего.

Хозяин устроил ему пышные похороны — со священником, траурной церемонией, на гробе было (хотя бы теперь, при его конце) написано настоящее имя Мацо и даты — когда он родился и умер. Старосту превозносила за щедрость вся деревня, а слуги поговаривали, что далеко не все Мацовы деньги на похороны пошли.

Перевод О. Гуреевой.