Как выжить в книжном клубе

Правило номер один

Это случилось, когда начался снегопад: белый, с фиолетовым отливом снег слепил глаза невозможным блеском и мгновенно заметал наши следы. Мороз щипал лицо, а стоило открыть рот — и холод обжигал язык. С трудом переставляя заплетающиеся ноги, мы шли навстречу яростному ветру.

Мама как раз крикнула тете Шарлотте: «Это безумие какое-то!», когда мы заметили труп.

Женщину, видневшуюся из-под ствола упавшего дерева, тихо заносило снегом. Дерево упало задолго до появления тела, иссохший ствол рассыпался от гнилости. Несчастную засунули в углубление под деревом вместе с ворохом разноцветных шелковых платков и шарфов. Полностью одетая, она лежала лицом вниз, с неприлично расставленными ногами, в совершенно неподобающей для последнего упокоения позе. Меня так и подмывало подбежать и бережно прикрыть ее пестрым шарфом. Странно, что сохранение достоинства незнакомки казалось мне в тот момент важнее самого факта, что она убита.

Ледяной ветер обжигал наши лица. Я подумала, что ее скоро совсем заметет. Видимо, она лежала здесь с прошлого вечера, холодные снежные жемчужины рассыпались по спине. Тот, кто это сделал, поступил с ней как с куском мяса, выйдя за всякие рамки человечности.

Меня охватил ужас. Так бывает, когда залезаешь в слишком горячую ванну: сначала не чувствуешь боли — и вдруг она пронзает все тело.

Я запрокинула голову и уставилась на бушующую метель. По щекам скатились две обжигающие слезы. Черные ветви дерева цеплялись когтями за небо, словно тоже хотели сбежать. Мы стояли там, три женщины, не имеющие понятия, как реагировать на смерть, не отрывая взглядов от жуткого захоронения. С ветки ближайшего дерева холодными угольками глаз на меня смотрела птица, будто говоря: «Я тебя знаю». Внезапно она взмахнула крыльями и зависла в небе, словно чернильная клякса.

Когда мы ступили на порог того дома, ни одна из нас не могла представить, сколько крови прольется в нем за следующие сорок восемь часов. Газеты впоследствии назовут это бойней.

В уединенном загородном особняке собрались шесть женщин и собака. Присутствовал также один человек, не принадлежащий к женскому полу, как говорит мама, то есть мужчина, однако теперь он тоже мертв. Мы полностью соответствовали критериям теста Бекдел [1].

Нет, я вовсе не думаю, что убивать способны только мужчины. Особенно теперь. Тем не менее я много размышляю об убийстве. Как и большинство знакомых мне женщин. Наверное, все дело в круге общения. С кем поведешься.

Началось все как вдохновляющий ретрит на выходные для книжного клуба моей матери; я попала туда в качестве незваной гостьи. Их список литературы был еще непритязательнее, чем туалеты в домах среднего класса, и по причинам, которые скоро станут очевидными, я всегда подозревала, что это скорее пивной, чем книжный клуб. Кое-кому из нас предстояло стать убийцей, другим — умереть. Я выжила. Когда наша история наконец выплыла на свет, она распространилась подобно чуме, и при этом мы, ее участницы, казались всем лишь смутными силуэтами, оставившими не более чем инверсионный след. Мы превратились в призраков и стали предметом множества невероятных домыслов. Так продолжалось до настоящего времени.

Моя мать не относилась к людям, кого хочется видеть рядом с собой в случае угрозы для жизни. Она ясно изложила свою позицию, еще когда мы ехали по бесконечной проселочной дороге, ведущей к особняку.

— Милая Урсула!

Я подняла палец, чтобы вставить слово.

— Тебя здесь вообще не должно быть, — любезно напомнила мне мама и продолжала: — А потому ни в коем случае не утруждай себя высказыванием своего мнения по любому вопросу. Помалкивай в тряпочку.

Я опустила руку.

— Хочу напомнить, что это единственная выездная встреча моего книжного клуба, и я буду тебе крайне признательна, если ты ничего не испортишь. Скажи спасибо, что взяла тебя с собой. Если бы не очередной эпизод…

— Мама, я не первый день на свете живу, как-нибудь справлюсь.

— Пока что не справляешься.

— Тоже мне, книжный клуб! Вы уже три раза в этом году читали «Исчезнувшую».

— Дело не в этом. Мы — серьезная литературная группа.

— Обсуждение старых детективных романов и парочки щекочущих нервы триллеров, которые близки вам по духу, потому что их персонажи злоупотребляют спиртным, не делает вас серьезной литературной группой.

Мама презрительно поджала губы.

— Если бы ты не устраивала драмы в духе бедной узницы с чердака, я бы не боялась оставить тебя дома и спокойно поехала одна.

— Мне двадцать пять лет!

— А ведешь себя как подросток и одеваешься как пенсионерка!

Я повернула голову и впилась взглядом в ее профиль.

— Опять начинаешь копаться в психологии? Не надо меня ремонтировать, будто протекающий кран!

Ох уж этот материнский взгляд!

Мамино любимое занятие — меня исправлять; так относятся к постели, придавая ей строгие больничные углы и застилая каждый день свежими простынями с фальшивым запахом лаванды. Мой отказ от стерилизации выводит маму из себя; она отвергает любые мои попытки объяснить, что в жизни должны присутствовать многослойность, осадок, черные и белые полосы.

— Кроме того, — добавила я, — за драмы в духе узницы с чердака надо сказать спасибо тебе. И готические романы тут ни при чем, ты просто не умеешь воспитывать детей.

— Я делала это из-за… инцидентов после ухода твоего отца.

Она медленно вдавила педаль газа, как будто наступила кому-то на горло. Не важно кому.

У нас с мамой всегда были невероятно теплые отношения, с шуточками и подковырками, а папина смерть сблизила нас еще сильнее.

Папа, если хотите, был богом. Пока не умер, естественно. И нет, его не убили. Смерть настигла его дома. Вернее, в саду.

Это случилось, когда мне было всего тринадцать лет, и мама немедленно отправила меня в пансион. На самом деле она потратила на мою новую школу большую часть папиной страховки и работала в своем книжном магазине с утра до ночи, по праздникам и в выходные, чтобы я могла там учиться. У нее букинистическая лавка в Кью. Не знаю, как она удержалась от соблазна назвать ее «Ящиком Пандоры». Ее зовут Пандора, а меня Урсула, Урсула Смарт.

«Ящик Урсулы» она почему-то не рассматривала, к тому же Урсула и Пандора Смарт — не настоящие имена, а придуманные мной псевдонимы. Мое настоящее имя — еще одно преступление, которое я ставлю в вину своей матери.

Я бросила взгляд в окно. Мы прибыли в Амбровые Башни. Тяжелый фасад из кладбищенского гранита смотрел на нас с суровым неодобрением. Когда мы выехали, мама, как обычно, велела мне не прислоняться грязной головой к стеклу. Я начала поездку, разместив в соцсети комментарий #скукотища_с_мамой, а в конце прислонилась головой к стеклу и листала мемы с матереубийством.

— Ты можешь оторваться от чертова телефона? — окрысилась на меня мама. — Он у тебя как тревожные четки.

Она прибегла к маневру, гарантирующему последнее слово. Хитрость заключается в том, чтобы совершить высказывание, выйти из машины и захлопнуть дверцу, не дав противнику возможности ответить. Не самая привлекательная, однако весьма эффективная тактика.

— Могла бы уже и заменить экран.

Ей бесполезно объяснять, что я намеренно оставила все как есть, чтобы не расстраиваться, если по новой разобью. Мама считала глупостью не чинить вещи из опасения, что те могут сломаться вновь. По ее мнению, именно из-за моего занудного самокопания все считают меня странной. У мамы определенно есть дар слова. Под «всеми» она подразумевает себя и нескольких подруг, переживающих кризис среднего возраста, которых приближает к себе, чтобы выглядеть «нормальной». Средний возраст применительно к ним совпадает с историческим описанием Средних веков: отталкивающие, невежественные и безжалостные. Невероятно точная характеристика.

Когда я обошла машину спереди, мама остановилась, посмотрела на меня с таким видом, будто собиралась начать вскрытие, и сказала тихо, как бы сама себе, хотя мы обе понимали, что это не так:

— Не понимаю, почему ты решила испохабить мои единственные за весь год выходные вдали от дома?

— Ставки повышаются? Сначала «испортить», а теперь уже «испохабить», — парировала я.

— Эгоистка, вся в отца.

— Он умер, ты не забыла?

Мама помрачнела. Она почти не способна выражать эмоции. Перепробовав все мыслимые процедуры по уходу за лицом — массажи, кремы, инъекции, — она лишь приобрела озлобленное и застывшее выражение. Тем не менее маму можно назвать ухоженной, хотя это звучит немного по-лошадиному, а она ненавидит животных, да и вообще все живое. Ее философия незамысловата: жизнь ужасна, а мы должны смириться. Стоическое, суровое отношение к происходящему она приняла, когда умер папа.

Мы стояли возле машины на ноябрьском ветру в тревожном молчании. В воздухе висел запах сырости и гнили, смешанный с дымом далеких костров.

На гравийной дорожке, которая вела к темной дубовой двери Амбровых Башен, шуршали листья. В пустых глазницах окон отражался серебрившийся над полями туман. Склоны холмов окутывал мглистый саван. Мы попали в холодный заброшенный мир, посреди которого стоял угрюмый особняк с пепельно-серым лицом.

Мать зашагала по направлению к дому, удаляясь от машины и от меня, а я вспомнила другой мертвый ноябрьский день, много лет назад.

Теперь я почти наслаждалась этим странно притягательным ароматом крематория. В нем слышалась приторная, искусственная цветочная нота, которой маскируют смерть и запах бальзамирующих мазей в похоронном зале. Мамино лицо тогда тоже напоминало посмертную маску — благодаря новой дозе ботокса.

День похорон, самый заурядный — не холодный и не жаркий, не сулил никаких надежд. В нем сквозил отчетливый оттенок безразличия, ощущения, что ничего особенного не происходит. Переработанный воздух струился по слишком просторному салону машины. Никто не давал воли эмоциям.

Слезы застилали глаза, и я старалась не моргать, чтобы не пролить ни единой капли грусти. Мамина неподвижная рука лежала на идеально сидящем платье. На нас глазели: интересно же разглядывать лица скорбящих. Смерть не просто пугает. Она завораживает. Некоторые даже крестились. Хотя Бог в этом действе явно не участвовал.

Когда мы наконец приехали, все имело какой-то заранее предопределенный вид: еще одни похороны в череде подобных. Мне тогда показалось странным, что нечто столь неожиданное можно так легко и быстро организовать. Я тронула маму за рукав, однако та отошла от машины. Наверное, не заметила.

Папа олицетворял собой мое детство. Когда он умер, я подумала, что это отчасти моя вина — я выросла, значит, ему пора уходить. Он упал на клумбу, схватившись за грудь. Когда его сердце завершило последний удар, он унес с собой мой последний детский вздох. Я села, положив на колени папину голову, наклонилась и почувствовала, как он испустил дух. От него пахло чем-то пряным и сладким, вроде рождественского кекса с марципаном. Следующий вдох я сделала уже без папы. Вот тогда я и ощутила вкус нового мира: холодный, грубый, пресный. В нем осталось меньше оттенков, меньше возможностей, он не манил, не очаровывал. Плоский, бесстрастный, единственно настоящий мир, о котором вечно твердит мама.

Странно, что у папы отказало сердце — самое лучшее, что у него было. Наверное, оно отлюбило свое и сдалось так же легко, как износившийся коленный сустав. Я подумала тогда, что папино сердце слишком много любило и остановилось, не выдержав нагрузки, однако мама развеяла мои иллюзии. «Конечно, он умер не от избытка любви! Что угодно, только не это!» Он умер с необъяснимым выражением, как будто признал себя побежденным. Его лицо застыло. Я не поняла, когда его глаза перестали меня видеть. В розовых щеках еще теплилась жизнь, а тело уже превратилось в тряпичную куклу.

Я наблюдала за мамой, вновь уходящей от меня. Она не знала поражений. Папа называл ее великим произведением современного искусства — невероятно умным, чрезвычайно нервным и совершенно непостижимым. При этом воспоминании я не удержалась от улыбки.

Мать обернулась, хрустнув гравием.

— Чему ты ухмыляешься?

— Вспомнила папу.

— И что смешного?

Она сжала кулаки. Ее руки все еще украшали кольца и браслеты, подаренные папой. Она так сильно скучает по нему, что иногда это перерастает в обиду. Смерть близких корежит людей, придает им новую форму, в которой они застывают.