Как выжить в книжном клубе

Правило номер двадцать восемь

Вернувшись в гостиную, мы разложили добычу. Шесть сигаретных окурков выстроились на столе рядом с изысканной мраморной пепельницей. Окровавленную стрелу Дианы мы убрали в темный угол, чтобы не мозолила глаза.

— Очень мило, — наморщила нос Бриджет.

— Мы считаем, что Ангелы пытались кого-то выкурить, — заявила тетя Шарлотта.

— Могу я с самого начала возразить?

— Если без этого никак нельзя, Бриджет. И давай проясним: это уже давно не начало, — ответила я.

Она, будто не услышав, продолжала:

— Сколько можно обсуждать этот дым? Мы знаем, что Ангелы играли в какую-то игру, связанную с сигаретами, но давайте не прибегать к дешевым глупостям о дымовых сигналах, выкуривании людей и всяких оптических иллюзиях. Это тупо.

Гостиная превратилась в подобие военного лагеря. Мы по привычке заняли насиженные места, оставив свободное для Джой.

— Почему сигареты оказались в их мусорной корзине? Ангелы не курили. Сигареты входили в план.

— Урсула, дорогая, что ты выдумываешь? Тоже мне, нашла злых гениев, вынашивающих коварные планы!

Мама неодобрительно покачала головой.

— Угомонись, хватит уже выдвигать теории заговора. Двое несчастных одиноких стариков…

— Трое, — упрямо возразила я. — Уверена, что сестра миссис Ангел, Дорин Делламер, жила здесь. Она тоже в этом замешана.

— Милая моя девочка… — подозрительно ласково начала мама.

Это не сулило ничего хорошего. В висках застучало. Я вытерла тыльной стороной ладони влажное лицо и почувствовала исходящий от меня запах пота. Все мы забыли, когда мылись, не говоря уже о сне. У меня опять начала дергаться нога.

— Дай ей сказать, — потребовала Бриджет.

— Она моя дочь!

— К сожалению, ты редко об этом вспоминаешь.

Бриджет изобразила улыбку и самодовольно откинулась на спинку кресла.

Их лица исказились и приобрели черты карикатурных злодеев. Они хохотали, как гиены, дрожащие телеса цвета вареной ветчины раскачивались, а угольки глаз неотрывно наблюдали за происходящим. Они показывали зубы и облизывались, точно голодные одичавшие собаки. Мистер Трезвон хихикнул. У меня подкосились колени, пол качнулся. Или я…

— Урсула? Урсула! Ты меня слышишь, Урсула? Что с тобой?

Мама схватила меня за локоть.

— Усадите ее, — потребовала она, впиваясь ногтями мне в руку. — Дайте воды и что-нибудь поесть. Она измождена. Нам нужна помощь. Шарлотта, подушку. Скорее!

Я не чувствовала ни рук, ни ног. Я тонула, проваливалась в серую пелену. Падать было приятно. Мне даже в голову не приходило, что надо сопротивляться. Тянуло полностью раствориться в этой чудесной, безграничной отрешенности. Я никогда раньше не знала такой свободы и отдалась ей без остатка. Может быть, я наконец узнаю, прав ли папа, и попаду в свое самое счастливое воспоминание.

Глаза закрылись, я слышала только панические крики, неистовые и перепуганные, и при этом испытывала непоколебимое, ошеломляющее спокойствие. Мирабель бросилась к двери, пообещав принести воду и хлеб. Тетя Шарлотта превратилась в странную бескрылую птицу, танцующую на краю моего сознания. Она схватила меня за руку, вонзив в кожу пухлые белые пальцы. Мама запрокидывала мою голову и постоянно звала меня по имени, словно боялась его забыть.

— Урсула! Послушай меня!

Меньше всего мне хотелось ее слушать. Да и кто на моем месте захотел бы выныривать из прекрасного, блаженного спокойствия?

Внезапно скрутило живот, меня неудержимо замутило. Я почувствовала, как поднимается кислота, и не успела даже поднести руку ко рту. Тетя Шарлотта закричала:

— Отойди! Она сейчас…

— Что случилось? Что ты сделала?

Бриджет вместе с собакой пронеслись через комнату и остановились как вкопанные.

По шее и по спине текли ручейки пота, а на ковре, протягивая ко мне хищные щупальца, расплывалось безобразное пятно.

— Вот, выпей.

Мирабель поднесла воду к моим губам.

— Скорее, это поможет.

В голове шумело. Стакан расплывался перед глазами. Шум не стихал, сверлил мозг. Воздух вышел из легких. Я всегда надеялась, что в свое последнее мгновение вновь увижу папу. Мои самые счастливые моменты ассоциировались с ним. Но перед глазами маячило только мамино недовольное лицо.

— Не волнуйся, я все уладила, — прошептала она мне в ухо.

— Что ты…Стакан упал, вода пролилась на колени.

Наступила тревожная тишина, словно комната затаила дыхание. Сквозь дымку перед глазами я видела неясные очертания мамы. Тетя Шарлотта и Мирабель наблюдали за нами в замешательстве, а Бриджет — с осуждением.

— Все хорошо, — шепнула я.

Их взгляды устремились на меня, будто стая воронов на падаль. Тетя Шарлотта посмотрела на маму; мама перевела взгляд с меня на Мирабель, а та бегала глазами между Шарлоттой и мамой. Это напоминало сцену из вестерна, только в исполнении женщин среднего возраста на критической стадии недосыпания.

Я все еще не могла пошевелить губами. Сознание просеивало мысли. Мир развернулся в противоположном направлении. Я понимала лишь одно: убийца не поджидает нас где-то там, снаружи, выцеливая по одной. Убийца здесь, среди нас.

Я в этом больше не сомневалась.

— Урсула, послушай меня. Ну же, дочка! Ты слышишь? — От настырного маминого голоса не было спасения. — Соберись! Тебе стало плохо. Это пройдет.

Ее лицо медленно приблизилось. Она заглядывала мне в глаза, будто ища что-то.

— Что происходит? — озабоченно спросила тетя Шарлотта. — Пандора, в чем дело? Объясни! Пожалуйста! Она…

Есть! Звонкая пощечина, от которой тетины щеки заколыхались, как желе, прозвучала с хлесткой окончательностью, идеально контрастируя с вновь наступившей тишиной.

— Почему ты всегда дерешься, Пандора?!

— Я делаю то, что необходимо, — заявила мама.

Не знаю, было ли тому виной мое бредовое состояние, но мир вновь начал искажаться и расползаться в неустойчивые, трудные для восприятия очертания.

— Это ад, мама?

— Сейчас не до философских размышлений. — Она наклонилась ближе и прошептала: — Будь внимательна.

Тетя Шарлотта и Мирабель переглянулись. Меня охватила паранойя.

— Давайте сядем и успокоимся.

Мама обладала удручающей способностью в критических ситуациях говорить, как Маргарет Тэтчер. Это подействовало. Мирабель, тетя Шарлотта и даже Бриджет послушно опустились в кресла. Мама осталась рядом со мной. Я не знала, радоваться или грустить.

— Мне лучше, мама, правда. Просто думаю, что пришло время кое-что прояснить, если мы собираемся жить дальше.

Мама посмотрела мне в глаза и сжала мою руку.

— Все будет хорошо, — сказала она таким тоном, что я окончательно уверилась в обратном.

Мистер Трезвон неодобрительно тявкнул.

Остальные сидели молча — ждали, слушая тишину. Поразительно, как тихо бывает за пределами Лондона. Затерявшийся в ночи дом тонул в океане небытия. Безмолвие несло в себе не умиротворение, а пугающую, не поддающуюся пониманию бессмысленную пустоту. Она с самого начала сбивала меня с толку, теперь же стала неотвратимой и зловещей. Я думала только об одном: об отсутствии звуков, о гнетущей тишине, заполняющей все вокруг, ползущей из каждого угла. Хотя, конечно, четыре мертвеца тоже вносили свою лепту в создание мрачной атмосферы.

Пестрая какофония городской жизни всегда составляла важную часть моего существования, а сейчас я не слышала ни птиц в саду, ни музыки, ни самолетов, ни гудения пылесосов и газонокосилок, ни грохота мотоциклов вдали, ни собачьего лая, ни шума стройки или детских голосов. Мертвая тишина вселяла тревогу, будто мир затаил дыхание перед грандиозной катастрофой.