Как выжить в книжном клубе

Правило номер три

Звонок прозвучал резко и грубо, как будто дом уже изучил характер своих гостей.

Прибыла моя тетя — на сей раз настоящая и не столь нежно любимая мамой, поскольку в данном случае ее лишили права выбора. Тетушка Шарлотта вплыла в ковчеге из шелков, бархата, мехов и великодушия. Ее голос звучал на октаву ниже, а плечи были на десять сантиметров шире, чем позволительно в приличном обществе. Случалось, что мужчины падали в изумлении, сраженные титанической красотой ее изрезанного морщинами лица и буйной шевелюры, однако тетя Шарлотта ни разу не стала жертвой ничьих сомнительных чар.

Дикарка старой школы, она пробивала любые социальные барьеры с грацией хоккеиста-ветерана в антикварных мехах. Она олицетворяла собой то, от чего всеми силами пыталась избавиться моя мама, — жизнь в стиле «старых денег», которая характеризуется плохими зубами, измочаленными волосами и железной волей. Мама сбегала от этого бережливого подхода с его мантрой «сделано на века» в мир одноразового потребления, где кухни заменялись, так и не увидев приготовленной на них еды, а ванные комнаты ремонтировались после нескольких лет использования. Весь мир приветствовал перемены, и только тетя Шарлотта упрямо стояла на своем. Если она покупала кухонный стол, тот должен был пережить ее, чтобы жизненные шрамы отпечатались на его поверхности так же глубоко, как морщины у нее на лице. У всякой тетиной вещи была своя история, причина для появления. Ее украшения рассказывали о судьбах ушедших дам, грозных и влиятельных, чьими артефактами не может владеть «какая-нибудь пигалица». Все это вкупе с запахом нафталина, смешанного с «Шанель», отталкивало маму с такой силой, что она не могла это скрыть. Столь полное отторжение вызывают друг у друга лишь кровные братья или сестры. В нем присутствует некий симбиотический элемент. Обе рассчитывают на эту взаимозависимость, нуждаются в ней. На день рождения они из года в год посылают одна другой любовно завернутое мертвое растение. Мама держит свои на так называемой «Стене смертников» в саду.

— Шарлотта, дорогая, как ты? Мне не сказали, что ты приехала!

Мама — ужасная притворщица. Она с явным отвращением вытерпела сестринский поцелуй в щеку, получив привычную печать коралловой помады.

— Удивительно, как ты ее не услышала, — сказала Мирабель.

Чем больше я вижу их вместе, тем сильнее убеждаюсь, что родственников и друзей ни в коем случае нельзя держать в одной комнате. Когда они встречаются, как сейчас, я ожидаю обострения, раздражения, а то и смертоубийства.

Порой я задумываюсь, не проводит ли мама какой-то социальный эксперимент, сталкивая их лбами, чтобы посмотреть, что из этого выйдет и как долго они продержатся. Все знали, что Мирабель питает особую неприязнь к тетушке Шарлотте — несомненно, усугубляемую тем, что людоедка Шарлотта — настоящая сестра ее обожаемой Пандоры, а не поддельная родственница, как она сама.

Однако тетя Шарлотта, не будучи дурой, относилась к Мирабель с элегантным презрением, словно королева, встретившая у себя на садовом балу предательницу. Сначала преувеличенное удивление: как вообще смеет здесь находиться вражеская лазутчица, затем — соблюдение приличий, достоинство и явная неприязнь. Тетя Шарлотта всегда демонстрировала здоровое недоверие к врагу в духе Черчилля, что приводило Мирабель в ярость.

— Урсула, детка! Вы только посмотрите! Как ты выросла!

Тетя Шарлотта, видимо, ожидала, что в каждую новую встречу мне опять будет одиннадцать.

Гонг возвестил о начале какого-то местного ритуала.

— Ужин подан! — раздался звучный баритон, достаточно холодный, чтобы принадлежать дворецкому.

— Боже правый, Урсула. Что с нами будет? — прогудела тетушка Шарлотта, соблюдая дистанцию. — Неужели нас убьют сегодня ночью прямо в кроватях? Вы только посмотрите, чистая гробница, и мертвые с минуты на минуту восстанут!

Тетя Шарлотта всегда тяготела к драме. Мама винит в этом тот факт, что сестра в младенчестве ударилась головой. Наверняка сама ее и уронила.

Как и следовало ожидать, ужин протекал скучно. Мама и Мирабель отпускали пренебрежительные замечания в адрес еды и тети Шарлотты, которая страдала хронической отрыжкой. Надо сказать, что страдали больше окружающие. Каждое Рождество на моей памяти пахло ее желудком. Она называет это «прокля́тым кашлем».

Под столом кто-то тявкнул.

— Бриджет притащила сюда свою мерзкую собачонку?

Лицо тети Шарлотты приняло выражение, которое она приберегала для представителей службы поддержки клиентов.

— Ее сопровождает Мистер Трезвон. На что ты намекаешь, Шарлотта?

— Я не намекаю, Бриджет, а прямо говорю, что незачем было тащить сюда пса.

— Шарлотта, — устало вздохнула мама, — не обязательно говорить вслух все, что тебе приходит в голову.

Тетя Шарлотта окинула комнату уничижительным взглядом.

— Вы здесь один за всех? — поинтересовалась она у дворецкого, словно привыкла к толпе обслуги, а не к единственной Марджери Брейтуэйт, которая приходила помогать ей с домашними делами по понедельникам и четвергам.

— Нет, мадам, — пробормотал дворецкий, — есть еще экономка, миссис…

— Жуткая старая кошелка, о которой я тебе рассказывала, дорогая Пандора.

— …миссис Ангел, — заключил он, подавая рыбу.

— А вы? Мы не можем называть вас просто дворецким, это как-то слишком безлично.

Мирабель скривила губы. Видимо, хотела улыбнуться.

— Ангел, — холодно произнес он.

Улыбка Мирабель растаяла.

— В смысле…

— Да, мадам. Миссис Ангел — моя супруга.

Наступила гробовая тишина.

— Не понимаю, зачем нам три человека обслуги, — недовольно бросила мама.

— Два, — отозвался Ангел.

— Что — два?

— Два человека, мадам.

— Нет-нет, почему два? — удивилась мама.

— Вы не понимаете, зачем вам два человека, а не три?

Ангел продолжал выкладывать на тарелки куски дохлой рыбы, такие скользкие, что того и гляди уплывут.

— Я заплатила за троих.

— Мне ничего такого не известно, мадам, однако я уверен, что вам полностью компенсируют разницу. Как вы сами изволили заметить, мадам, двоих человек вполне достаточно, чтобы позаботиться о ваших нуждах.

Мамино лицо приняло ошеломленное и злобное выражение.

— Ну это в любом случае дороговато, независимо от количества Ангелов, — проворчала она.

Мама всегда отличалась прижимистостью и постоянно пилила папу за то, что его работа не позволяет в полной мере удовлетворить ее потребности. Он же считал профессию учителя своим призванием, и это выводило маму из себя.

Как сейчас помню ее шуточки. «Если бы ты умер, я стала бы гораздо богаче». Они понимали друг друга с полуслова, а чужой человек мог принять ее сухой юмор за чистую монету. К счастью, их слышала только я — стоя под дверью.

В данном случае мама оказалась права. Страховка, сбережения и инвестиции, предусмотрительно сделанные папой, превзошли все мамины ожидания, особенно учитывая его зарплату. Папа наконец-то обеспечил ей достойный доход, на что, по ее мнению, был способен с самого начала. Она никогда в нем не сомневалась. Теперь мама могла осуществить свою мечту — отправить меня в школу святого Катберта. Мне совсем не хотелось уезжать из дома сразу после папиной смерти, но она считала, что должна быть сильной ради наск иногда поступают матери, и меня это восхищает. В то время, очевидно, я выражала свои эмоции немного по-другому, но психотерапевт объяснил мне, что такое отношение непродуктивно. Я учусь находить новые пути к маминому сердцу. Это долгий и сложный процесс. Чтобы удержать равновесие, нужно быть осторожной. В противном случае все может сорваться, и тогда не видать мне покоя. Несмотря на наши разногласия, я не хочу войны.

Ужин прошел в теплой атмосфере легкого алкогольного флера и взаимных оскорблений: идеальное сочетание для книжного клуба. Читать решили «Незнакомцев в поезде» Патриции Хайсмит, потому что Бриджет перепутала ее с «Девушкой в поезде» и заказала для всех не то. Никто и глазом не моргнул, только сама Бриджет, объясняя свою ошибку, искренне расстроилась.

Бриджет кашлянула, и это не сулило ничего хорошего, поскольку означало, что она готовится сделать одно из своих заявлений.

— Не поговорить ли нам о книге? В конце концов, мы ради этого здесь собрались.

— Ради книги?

— Шарлотта, не забывай: молчание — золото, — напомнила сестре мама.

— Я всего лишь сказала, Шарлотта, что мы ведь книжный клуб, и разве мы не должны…

— Не сейчас, Бриджет, спасибо.

При всех своих многочисленных недостатках Мирабель умела остановить Бриджет, как никто другой.

Что касается книги, обсуждение еще ни разу не продвинулось дальше обложки. Как и в большинстве подобных сообществ, первое правило клуба гласило: не говорить о книге. Тягостное молчание за ужином, разбавленное язвительными комментариями и недобрыми насмешками, напомнило мне домашнюю обстановку. Мама всегда так себя ведет с семьей и друзьями. Мне повезло, что я до сих пор у нее в фаворе, невзирая на столь близкое родство.

— Ради всего святого, Урсула, сядь прямо.

— Не занудствуй.

— Прошу прощения, юная леди?

— Жаль, говорю, что музыки нет.

Я всегда восхищалась папиным умением разряжать обстановку на семейных праздниках. В трудные моменты он просто вставал, подходил к инструменту и начинал музицировать. Хотя маме никогда не нравилось, как он играет. Я до сих пор помню, как она высмеивала его исполнение «Лунного света». Мы все улыбались сквозь слезы при этом воспоминании на похоронах.

Обеденный стол орехового дерева отражал наши вытянутые лица. В отблесках столового серебра, фарфора и хрусталя светились темные надежды. Вино переливалось в острых гранях бокалов фиолетовым лакричным светом. Наши губы постепенно окрашивались в багряно-черный, и в воздухе зрело привычное ощущение беды. Вроде бы ничего необычного, поскольку подобное настроение пронизывало каждую встречу книжного клуба, и все же предупреждающие знаки были налицо. Я никогда не теряю бдительности в окружении родных и друзей. Любая мелочь может оказаться критически важной, в некоторых случаях даже спасти от смерти.

Пронзительно взвизгнул дверной звонок. Старый Ангел — не такой уж старый, сейчас говорят «средних лет», просто «старый Ангел» звучит интереснее — церемонно прошествовал к двери. Думаю, он выглядел старше своих лет благодаря скользящей походке, сутулости и смертельной бледности.

Объявление дворецкого о прибытии «мисс Каудейл» было встречено ядовитой смесью досады и ненависти. Мама пришла в восторг, а тетя Шарлотта и Мирабель скривились, словно им предложили часовой сеанс колонотерапии, или «драгоценного времени для себя», как предпочитает называть эту процедуру мама. Бриджет продолжала кормить собаку, тихонько приговаривая: «Кусочек Мистеру Трезвону, кусочек мамочке».

— Вот и Гадость пожаловала, — непринужденно заметила я.

Мама бросила на меня свой знаменитый материнский взгляд.

— Я уже просила тебя молчать, спасибо.

— В смысле, не говорить гадостей о Гадости?

Гадостью я окрестила мамину подругу Джой Каудейл, поскольку ее имя, означающее «радость», ей категорически не подходило. Лицо Джой напоминало смятый бумажный пакет, а в голове царила полная пустота. С самого раннего детства я помню, как она паразитировала на нас в Рождество, в дни рождения и в обычные дни. Она всегда цеплялась к маме со своим псевдоальтернативным образом жизни и стильным лукавым двуличием. «Жизнь — бесконечное странствие сквозь ландшафты судьбы, будь готова пройти по разным тропам».

Ее высказывания, совершенно не имеющие смысла, могли бы показаться безобидными, если бы не полное отсутствие энтузиазма и любви к жизни; точнее, к чужой жизни. Она стремилась жить так, как ей хочется, чего бы это ни стоило. Потребности или цели окружающих ее не трогали. Если свет прожекторов отклонялся, она поворачивала его на себя, и ее тень падала на наш путь.

Вот почему я прозвала ее Гадостью. Услышав обидное прозвище, она всякий раз смотрела на меня с такой же острой ненавистью, как в первый, и это действительно приносило в мир немного радости. По крайней мере, в мой. А потом обида и грусть возвращались.

Мамин день рождения я всегда считала священной датой. Этому научил меня папа. Через два года после его смерти Гадость сделала свой первый злобный выпад. Хотя мы с мамой остались вдвоем и были привязаны к моему школьному расписанию, в дни рождения мы все равно устраивали семейный обед. Честно говоря, это единственное, что нас по-настоящему сближало. Я зарезервировала столик в нашем обычном ресторанчике — тихом, недалеко от дома, без маминых хищных и мерзких подруг. Когда Гадость позвонила и спросила, планирует ли мама устроить вечеринку, я объяснила, что мы предпочитаем маленький семейный ритуал. Она меня поняла. Несмотря на все свои чакры и медитации, Гадость была очень понятлива. Она даже спросила, какой подарок хочет мама на день рождения. Я рассмеялась: чего только она не хочет — и сказала, что накопила на классную сумку, а помимо этого подойдет все: ароматические свечи, шарфик, косметика — ну как обычно.

Гадость постаралась на славу! Помню, первое, что меня поразило, — как их много. Должно быть, ей стоило неимоверных усилий собрать столько людей и устроить вечеринку-сюрприз на мамин день рождения именно в тот день, на который я зарезервировала столик. Наш дом заполнили мамины подруги, устрашающе загримированные в злых мимов и наряженные в дорогие клоунские костюмы — пышные воланы и оборки, яркие пуговицы. «Ух ты, какой прикид! Новый? Конечно!» Всегда все с иголочки, словно им нужно менять личность всякий раз, выходя из дома, как людям из программы защиты свидетелей.

Гости пили как не в себя, хрипло перекрикивались и искали глазами жертву. Они походили на карикатуры, на инопланетян, которые стремились имитировать людей, не понимая тонкостей человеческого поведения.

В самый разгар вечеринки в углу комнаты послышался тихий хрустальный перезвон. Все головы повернулись в ту сторону, и внимание, которого всегда жаждала Гадость, нахлынуло на нее восхитительными волнами. Я видела ее сквозь толпу: она запрокинула голову, словно греясь в лучах славы.

— Время дарить подарки!

Она растянула губы в улыбке, и наши взгляды на мгновение встретились. В ее глазах промелькнуло злобное торжество.

— Пандора, дорогая моя девочка! За мной! Пойдемте в гостиную! Это от всех нас!

Мама пошла первой, за ней Гадость. Вся компания цепочкой прошла мимо меня, и я осталась одна в комнате, держа в руках скромный подарок, купленный на мои сбережения. Они провели в гостиной целую вечность, смеялись, кричали, и наконец кто-то отважился выйти. «О, Джой так сожалеет, что не включила тебя, дорогая. Ей жутко неудобно, она просто не знала, что ты приедешь, а Пандора так хотела эту великолепную сумочку. Она будет очень дорожить ею, и это от всех нас — ну почти».

Гостья хихикнула и вновь оставила меня одну. Через некоторое время вышла Гадость.

— Не дуйся. Твоя мама не говорила, что ты приедешь на эти выходные.

Я пошла в туалет и спрятала свой подарок за щетку для унитаза. Его забрала после вечеринки уборщица, а мое унижение осталось.

Это лишь одна из причин, по которой Джой всегда будет для меня Гадостью и почему я с удовольствием посмотрела бы на ее предсмертные корчи.

— Урсула, не смей грубить Джой! — прервал мои воспоминания взволнованный мамин голос. — Она просто гребаная амазонка! Ты меня слышишь?

— Да, мама. Гребаная амазонка.

— Джой, дорогая! Я только что сказала Урсуле…

— Что ты гребаная… — Я сделала паузу и медленно отпила вина.

Они ждали. Джой балансировала на пороге, не решаясь войти. Я сделала еще глоток и улыбнулась.

— Ой, прости. Что я хотела сказать? Нить потеряла… Восхитительное вино. — Я подняла бокал и посмотрела на Джой сквозь темную жидкость. Ее лицо стало глянцевым и приобрело цвет вареной свеклы. — Входи, не стесняйся. Какая приятная встреча. Я не видела тебя с тех пор, как ты увезла маму в Париж на мой день рождения.

Мама медленно поднялась и обняла подругу.

— Входи. Поешь. Эй, Ангел, принесите ей прибор.

Она повернулась к Гадости.

— Еда кошмарная, а вино ничего.

Гадость села напротив меня и огляделась. Ангел начал подавать ей скользкую рыбу, но гостья прикрыла тарелку рукой. Не уловив значения этого жеста, Ангел позволил мертвой рыбе шлепнуться на ее руку. Наша вегетарианка взвизгнула, как недорезанный поросенок. Она не притрагивалась к нормальной человеческой еде с тысяча девятьсот восемьдесят третьего года.

— Джой, дорогая, ты совсем отощала! — высказалась тетя Шарлотта.

У некоторых моих родственников напрочь отсутствует чувство такта.

— Ну как ты, Джой? — спросила Мирабель.

Она прекрасно знала, что нынешний супруг Джой потерял работу в Сити и это единственное, что ее сейчас волнует. На протяжении нескольких месяцев она будет избавляться от жертвы, а потом мясорубка закрутится вновь, и Джой найдет новую. Старая пословица гласит, что родственников, в отличие от друзей, не выбирают. Я иду дальше: к сожалению, мы не можем выбирать друзей своей матери и не можем их убить. Впрочем, это не исключает вынашивания злобных мыслей.

Наверное, дотошный психолог увидел бы в моих размышлениях детскую ревность, однако это не мой случай: я с самого начала не пользовалась маминым вниманием. Я просто знала — и это подтверждают многочисленные косвенные улики, — что Джой совершенно бессовестна и нечиста на руку.

— Пока жива, Мирабель. Спасибо за беспокойство.

Тетя Шарлотта, прочувствовав атмосферу, начала рассказывать, как ехала в поезде и интересный молодой человек не отрывал глаз от ее ног. Шарлотта всегда наслаждалась воображаемым вниманием противоположного пола. Иной раз весь обед проходил в перешептываниях о том, что мужчина за другим столом смотрит на тетю Шарлотту. «Посмотри на него! Только посмотри! Он раздевает меня взглядом. Бесстыдник!»

Говорить шепотом тетя Шарлотта не умела. Ее зычный голос долго оглашал столовую подробными изложениями того, что джентльмен в поезде намеревался с ней сделать.

Гадость прочистила горло, однако все дружно проигнорировали раздражающий сигнал, и ей пришлось прибегнуть к своей обычной тактике откровенной грубости.

— Извините, могу я попросить секундочку вашего внимания?

Эта напористая требовательность, протиснутая через сжатые губы, заставляет всех, кто попадается на пути, желать ей мучительной смерти. Впрочем, не исключено, что таково мое личное восприятие.

— Полагаю, вы все знаете, что я потеряла человека, который занимал особое место в моей жизни, — начала Джой, изобразив жалкое подобие улыбки.

Неужели она принимает так близко к сердцу проблемы мужа?

— Моя замечательная экономка Тиа вынуждена была покинуть страну, и я просто не знаю…

— Может, лучше обсудим книгу? — перебила ее Бриджет. — Мы ведь для этого здесь собрались, — со страдальческой улыбкой пропела она.

— Не сейчас, Бриджет, — вздохнула мама.

Оставшаяся часть ужина прошла отвратительно.

Когда я поднималась к себе в спальню, весь мир будто погрузился в летаргический сон. На особняк опустилась ночь, измученная тьма устало ползла по коридорам. Этот дом не терпел суеты. Здесь не спешили искать обувь, одевать детей, не звали громко на ужин, вообще не повышали голос. Выцветшие складки бархата и шелка, источенные временем, дышали неоспоримой элегантностью. Но красота медленно разрушалась, подобно хрупкой прелести свадебного платья, пролежавшего бесчисленное количество лет меж тонких слоев папиросной бумаги.

Мамин свадебный наряд я видела лишь однажды, на манекене в витрине благотворительного магазина, вместе с папиным любимым костюмом, вскоре после смерти папы. Я словно увидела смешные безголовые версии своих родителей.

В моей спальне стоял аристократический холод. Морозный воздух, чуть тронутый плесенью, рассказывал о десятилетиях жизни привилегированных обитателей, которые бережно хранили свое родовое гнездо, изо всех сил пытаясь обеспечить ему достойный упадок. В обстановке чувствовалась аскеза. Хлипкий матрас, тяжелые от сырости ящики комода с бумажными подстилками, неистребимый запах нафталина. В коврах, еще цеплявшихся за былое величие, отчетливо виднелись нахоженные тропинки. Тишина придавала комнате ощущение покоя и защищенности.

День медленно догорал, через весь дом протянулась длинная темная полоса. Не было слышно ни привычных лондонских звуков — далеких машин, самолетов, полицейских сирен, — ни горьких интернатских слез. Ни стука, ни вскрика. Поместье замерло в кромешной тьме, словно ребенок, который боится пошевелиться, чтобы не выдать себя чудовищу под кроватью.

Это было самое страшное в папиной смерти: никто больше не приходил по ночам охранять мой сон от чудовищ. Я лежала, окаменев от страха, не в силах пошевелиться или заговорить, а знакомые призраки кружили над кроватью. Они получили свободу бродить, где вздумается, их больше никто не прогонял. Мой защитник ушел, я осталась наедине со своими страхами. Мама говорила, что необходимость бороться с трудностями самостоятельно закаляет характер. Может, она и права, но какой характер получится в итоге — большой вопрос.

Во всепоглощающей тишине я вдруг услышала непонятные звуки. Музыка. Мысли заметались в поисках объяснения. Странная, волнующая мелодия постепенно приближалась. Я посмотрела на часы: полночь.

Она началась несмело, исподволь. Призрак смутно знакомой мелодии закружил по комнате. Я осторожно села и почувствовала внезапное дуновение прохлады. Задумчивые ноты сплетались в музыку, накатывающую нежными волнами. Я включила свет. Что за тень мелькнула в углу? Или показалось? Нас чаще всего пугает то, чего толком не разглядеть. А музыка просачивалась в комнату, теперь, при включенном свете, более явственная и притягательная. Я узнала фортепиано и меланхоличную мелодию «Лунного света».

Я вскочила с кровати и бросилась к двери, не думая о тапочках и халате, которые забыла упаковать. Как только я открыла дверь, музыка хлынула мощной волной, прекрасная в своем несовершенстве. Именно так всегда играл папа. Я выскочила из комнаты и бросилась бежать, боясь, что все закончится раньше, чем я доберусь до цели. Сквозь узкое окошко на лестничной площадке в промежутке между облаками виднелась луна, тусклая, как слепой глаз во тьме. Ее синий газовый свет заливал лестницу и струился в холл. Там никого не было, а музыка все звучала. Я бросилась вниз. Нигде никого. Дом пронизывало ледяное одиночество. Музыка не умолкала. Я приостановилась, взявшись за ручку двери в гостиную. Меня затошнило от страха. Донесся сладковатый привкус табачного дыма. Я зажмурилась и толкнула дверь. Музыка прекратилась. Я увидела в темноте, что крышка рояля закрыта, а комната пуста.