Как выжить в книжном клубе

Правило номер два

Я запарилась в дорожной одежде. Не то чтобы у меня имелась какая-то специальная одежда для путешествий. Я считаю, что в большинстве случаев годятся джинсы и все черное, но при нагревании до определенной степени они выделяют неприятный запах.

— Фу, ты воняешь.

Мать потянула носом, чтобы продемонстрировать этот факт.

— Сколько тебе лет, мама?

— Освежитель воздуха — не парфюм, — злобно пропела она, дойдя до ступеней.

Это одно из любимых высказываний матери, наряду с фразой «Пол — не место для хранения», что я интерпретировала по-своему: если ты занималась чем-то грязным или тайным, не забудь спрятать улики. Чистоплотность не всегда идет рука об руку с невинностью, хотя, безусловно, способна замаскировать множество грехов. Жизнь под одной крышей с моей матерью требует искусства скрытности; впрочем, мы предпочитаем термин «аккуратность».

Сегодня мама, как обычно, излучала спокойствие и уверенность, и за ней тянулся тонкий шлейф чего-то явно более изысканного, чем освежитель воздуха. Мне между тем не удалось сохранить и малой доли своего лоска. Кудрявые от природы волосы скрутились в тугие пружины, а одежда помялась и источала неприятный запах, как будто меня прямо в ней сварили на медленном огне.

Мама бросила на меня свой коронный материнский взгляд, ясно давая понять, что я не соответствую стилю Амбровых Башен. Поднимаясь по вычурной лестнице, я уже знала, что история не простит мне такого пренебрежения.

Особняк смотрел на нас с суровой непреклонностью. Над темными окнами тяжело нависали резные каменные барельефы. В каждом камне проступала кровавая печать древней тоски и безысходности, свойственная несказанному богатству. Подчеркиваю: крови на самом деле не было. Во всяком случае, пока. Тем не менее преувеличенно театральная обстановка требовала мелодрамы, которую можно описать только самым витиеватым языком. Нам надлежало прибыть в разгар ужасающей грозы, промокнув до нитки, с развевающимися на ветру власами, с очами, ослепленными кислотно-белыми вспышками молний, вспарывающих небо и высекающих из тьмы угрюмый фасад каменного идола.

Реальность оказалась куда более прозаичной и унылой. Нас встретила тетя Мирабель.

— Прохладно сегодня, — поежилась она. — Входи скорей и устраивайся, Пандора.

Она обняла мать и кисло улыбнулась мне.

Тетя Мирабель нам не родственница, а всего лишь мамина подруга детства и моя крестная. Формально она не принадлежит к нашей семье, и я не устаю ей об этом напоминать.

— Поздоровайся с тетей Мирабель, — скомандовала мама.

— Здравствуй, Мирабель.

Мама поджала губы, что категорически запретил ей косметолог, — будто шнурки затянула, чтобы ничего не вырвалось.

Мирабель рассмеялась.

— Все та же не по годам развитая бунтарка.

— О, да. — Мама не помнит моего детства. — Теперь еще и вегетарианка.

Она произнесла это с таким видом, словно я подхватила хламидиоз.

— Бедняжка заморит себя голодом.

— Знаю.

Я равнодушно наблюдала, как они играют со мной, точно две кошки с подыхающим воробьем. В одном мама была права (хотя это не отменяло ее чудовищной узколобости): этот особняк — не лучшее место для человека, исповедующего вегетарианство. Со стен холла на нас смотрели крупные животные, застигнутые в момент смерти, головы которых кто-то старательно сохранил, чтобы использовать в качестве украшения.

Мама повернулась ко мне и кивнула с типичным для нее состраданием палача.

— Ты заморишь себя голодом.

Мать, называется! Мирабель в псевдодеревенской одежде, на которой еще лежал лондонский лоск, выглядела типичной женой банкира, если не сказать большего. Все удивлялись, что общего у мамы со столь недалеким существом. Казалось, они друг друга не выносят, но дружили они так давно, что никто уже не помнил, как так получилось.

Мы шли по огромному холлу, и наши шаги эхом отражались от темных каменных плит. Винтовая лестница змеилась наверх и уходила под сводчатый потолок. Высокие панорамные окна почти не пропускали света, сквозь затемненное стекло просачивались лишь смутные проблески дня. Тусклые краски расплывались, заливая все мрачным синюшным светом, как будто дом строил человек, которому было что скрывать.

В неподвижном воздухе вились густые клубы пыли; складывалось впечатление, что дом постепенно рассыпается. Старые деревянные панели и тяжелые лакированные рамы крошились, оставляя после себя сухой древесный запах. Такой монолитный мавзолей могли построить только безумно богатые викторианцы. В этом пугающем старом доме не составляло труда представить, как кто-то сделал из своей матери чучело и посадил у окна. Я посмотрела на маму. Гм… заманчивая мысль.

— Мы здесь полные хозяева! — заявила Мирабель.

В этот момент у нас над головами загремели шаги, и в одном из бесчисленных склепов наверху хлопнула дверь.

— Ну не считая призрака, — рассмеялась она.

Нам это не показалось смешным.

— Не бойтесь, это экономка. Выжившая из ума старая карга, даже не знает, где у них вино.

Дом нашла Мирабель, а забронировала и оплатила, конечно же, мама. Уединенный особняк, который владельцы сдавали всего на неделю каждый год, вроде Airbnb, только с элементом эксклюзивности. Такой себе Бригадун [2].

Мирабель заявила, что они получат прекрасную возможность удалиться от мира и серьезно заняться книгами, что бы это ни значило. Подозреваю, она увидела объявление на последней странице одного из своих любимых снобских журналов, вроде «Загородной жизни», которые описывают совершенно другую реальность и удовлетворяют ее жажду тщеславия.

Работа маминого книжного клуба сводилась преимущественно к спорам о том, какую книгу выбрать. Так, «Исчезнувшая» входила в список трижды. Затем начиналась нудная переписка о времени, месте проведения дебатов и более насущных вопросах: изысканный ужин у кого-то дома с секретными поварами, а дом выбирали обычно тот, где недавно установили новую кухню (подвал, винный погреб). Вялое обсуждение книги, которую одна не дочитала, другая не начала, а третья не купила, если только это не «Исчезнувшая», заметно оживлялось, когда переходило в обмен сплетнями, интриги, перемывание костей общим знакомым. Все это сопровождалось обильным количеством просекко. Если вы хоть раз состояли в книжном клубе, то прекрасно меня понимаете, однако этот особняк, с его богатой историей семейных преступлений и тайн, ни разу за свою долгую жизнь не переживал бедствия, которое могло бы сравниться с заседанием книжного клуба во всей его красе.

Грозная Мирабель с детства напоминала мне удивительно точную копию деспотичной мисс Транчбул из мюзикла «Матильда». В тот день в театре Мирабель и мама на некоторое время меня потеряли. Я следила за ними и видела из своего укрытия на балконе, как они ма всегда допускала Мирабель гораздо ближе, чем меня. «Не забывай о личном пространстве, Урсула», — вечно твердила она мне.

Сейчас я внимательно наблюдала за Мирабель, которой, в отличие от меня, позволялось нарушать мамино личное пространство. Она вела нас из столовой в гостиную, словно представляя своему загородному имению. Атмосфера напомнила мне игру «Клуэдо» [3], особенно если вообразить Мирабель в роли толстой румяной поварихи, а еще лучше — жертвы убийства.

Во всех без исключения комнатах висели монументальные полотна: экзотические битвы, выцветшие сцены сафари, развевающиеся паруса старинных каравелл, гербы благородных семейств, знавших лучшие времена. Застывшие в краске лица смотрели на нас с темных лакированных портретов немигающими глазами. Навечно лишенные голоса, они отчаянно пытались что-то сказать, предупредить.

Кое-где на стенах виднелись темные, словно выжженные временем, контуры исчезнувших портретов. Наверное, паршивые овцы или белые вороны, тупиковые ветви семейного древа, отправленные гнить в другие места.

На всех горизонтальных полированных поверхностях были расставлены многочисленные безделушки. Мама, например, уверена, что отсутствие хлама сокращает время уборки. Ей хочется, чтобы в доме стояла такая чистота, как будто мы уже умерли. Она не разрешает мне даже фотографии выставлять.

«Пылесборники!» — возмущенно кричит мама, как будто лица могут высунуться с запылившегося снимка и укусить кого-нибудь за ногу.

Я прячу фотокарточки папы в запертом ящике туалетного столика, между страниц «Джейн Эйр», куда, как мне кажется, никогда не заглянет мама. Бог весть, где она хранит свои. Наверное, между страниц «Исчезнувшей».

— А теперь — библиотека, — объявила Мирабель.

Наверное, хранилище книг редко бывает сердцем дома, однако в нашем случае оно сыграло крайне важную роль. Всякий, кто хотя бы поверхностно знаком с детективным жанром, понимает, что библиотека — идеальное место для убийства. Видимо, полки с книгами помогают людям расслабиться, те дают волю страстям и либо соблазняют кого-то, либо убивают.

Библиотека в Амбровых Башнях представляла собой мечту социопата. По словам Мирабель, экономка ей рассказала, что семья сделала состояние на китобойном промысле и продаже добытого из китов жира. Какая ирония судьбы, ведь моя мамочка и участницы ее книжного клуба платят бешеные деньги за то, чтобы жир выкачивали из них самих.

Библиотека таила в себе множество специально предусмотренных укромных уголков, обеспечивающих максимальное уединение и возможность спрятаться от всего мира. У каждой стены, уставленной полками с книгами в дорогих кожаных переплетах, имелась ниша с удобным креслом изысканной работы. От прошлого здесь не отказывались — его принимали и лелеяли. Стрелки часов на громоздком старомодном радиоприемнике, помнившем, как Чемберлен объявил о начале войны, замерли на двенадцати и, судя по скопившейся на циферблате пыли, находились в таком положении уже не один год. Сонную тишину не нарушало даже тиканье часов.

Я легко представляла себе приглушенный шепот книг и зловещие истории о безумных и гнусных деяниях, спрятанные между страницами. Не зря мама всегда говорила, что у меня больное воображение. Мирабель, конечно, та еще ехидина: уверяет маму, что я все выдумываю. «Не слушай ты эту маленькую фантазерку!» Она обвинила меня во лжи, когда пропала папина библия. Я считала эту книгу своим наследством и знала, что никто не отдаст ее мне по доброй воле. Люди, подобные Мирабель, помогают мне оправдывать свои поступки.

После папиной смерти Мирабель еще больше пыталась изобразить меня каким-то бесплотным духом. «Только и знает, что уткнуться головой в книгу», — пренебрежительно говорила она, как будто речь шла о сточной канаве. Как и большинство людей, которые видят молчаливого человека с книгой, она и не представляла, какое жаркое пламя бушует за этими тихими, бесстрастными глазами. Я быстро сообразила, что чтение — отличная маскировка. Порой, когда мама обвиняла меня в излишнем пристрастии к книгам, мне даже казалось, что она разгадала мою тайну. Она просто не знала, что именно я скрываю.

По крайней мере, я поняла, что в книгах найду уединение, тихую гавань, где можно укрыться от бурь матери с ее книжным клубом. Этих книголюбов библиотеки не слишком интересовали. Они скользнули взглядами по полкам и пошли дальше. А я осталась. Я нашла идеальное место, где могу уединиться вдали от их осуждающих глаз. У всех должно быть свое убежище. И свои секреты.

Владельцы Амбровых Башен явно придерживались того же мнения. Судя по количеству идеальных укрытий, этой семье было что прятать, как и многим другим. Прежние обитатели строго следовали маминой политике — никаких фотографий. Тем не менее невидимая атмосфера их жизни пронизывала все портреты, ковры и подсвечники. Словно они отложили свои занятия и удалились в прошлое, а теперь, наблюдая за нами, ждали, что будет дальше. Память об ушедших жизнях прилипла к обоям в каждой комнате, словно тонкая вуаль между мертвыми и живыми порвалась и духи просочились в наш мир.

— Кхм…

Я дернулась и зашарила глазами по углам, внезапно осознав, что в библиотеке кто-то есть. Сквозняк шевелил края штор и бахрому абажуров, в остатках света двигались сгустившиеся тени.

— Кто здесь?

У меня пересохло в горле.

— Кх-кх…

Едва заметное движение в нише.

— Урсула, ты что тут делаешь? — Бриджет Гаттеридж, фанатка книжного клуба номер один. — Я думала, здесь могут находиться только члены клуба.

— Я приехала с мамой.

— Согласно правилам…

— У клуба нет никаких правил. Даже книги читать не обязательно.

— Да будет вам известно, юная леди, что я прочла все произведения, которые мы обсуждали.

— То есть, «Исчезнувшую» в мягкой обложке, в твердом переплете, в электронном виде и аудиокнигу? — сыронизировала я.

Бриджет злобно прищурилась, даже не пытаясь скрыть свою неприязнь.

— Ты не принадлежишь к официальным членам клуба! Тебе нельзя здесь находиться и тем более обсуждать книгу.

В конце она слегка притопнула, как бы ставя точку, и жесткое от лака платиново-серое каре подпрыгнуло, будто пластмассовая накладка. Бриджет крепко сжала маленькие кулачки, медленно душа воображаемую жертву; у нее явно имелся кто-то на примете.

— Тяв!

Внизу что-то зашуршало.

— О, Мистер Трезвон! — просюсюкала она. — Иди ко мне, малыш. Скверная девчонка напугала тебя? Бедненький!

Бриджет взяла на руки собачку, ши-тцу, как она с гордостью сообщила нам ранее, и стала укачивать, приговаривая: «Не бойся, мой маленький».

— Если уж на то пошло, твоя собака тоже не член клуба.

Воркование стихло; некоторое время за мной молча наблюдали четыре глаза.

Потом Бриджет закрыла песику ушки одной рукой и, понизив голос, сказала:

— Мистер Трезвон — собака. Он не умеет читать.

— До сих пор это не являлось препятствием для вступления в клуб.

Бриджет презрительно фыркнула и вывела питомца из библиотеки с таким видом, будто они только что получили первую премию на собачьей выставке Крафтса.

Я посидела немного в одиночестве, наблюдая за пылинками, кружащимися в полумраке. Тишину изредка нарушал скрип дерева или тоскливый вздох ветра. Бросив взгляд на пустой камин, я заметила в глубине кучку мелких костей. Птица. Вокруг останков засох меловой серый помет. Она не сразу умерла в одиночестве за этой решеткой. Рядом лежали несколько сломанных черных перьев, словно подношение на языческом алтаре в ее память. Никто не видел, как умерла эта несчастная. Никто не удосужился ее убрать. Мне чудилось что-то знакомое в этом доме с его почти осязаемым чувством утраты. Нас будто связывала незримая нить. Казалось, он тоже скорбит.

Внезапно меня обдало холодом, словно распахнулось окно. Я почувствовала сырое дуновение на щеке. Сдавило грудь, холодный воздух застрял между ребрами. Я повернулась к окну, где застыл серый мир, неподвижный, словно могильный камень. С неба падали тусклые солнечные лучи. Опускались сумерки, которые вскоре сменит полная темнота. День подходил к концу.

Я смотрела на мрачные ряды пыльных корешков. Хотя я осталась одна, в воздухе ощущался легкий трепет, и меня не покидало ощущение незримого чужого присутствия, будто за мной кто-то наблюдает. Знакомое чувство: ты здесь нежеланный гость, уходи.

Когда я нашла остальных, Мирабель все еще изображала гида. Она показала нам сад, видневшийся за высокими французскими окнами, пренебрежительно обозвав его задним двором. Бескультурщина! Как можно не видеть, что это настоящий сад? Такие мелочи отличают невоспитанных людей от тех, кто достоин приглашения. Единственное, чего достойна Мирабель, так это удара тяжелым тупым предметом по голове.

Пока мы бесцельно бродили по комнатам, Мирабель несла всякую чепуху, не обращая внимания на хрупкую красоту вокруг. Каждое помещение жило воспоминаниями, намеками на прошлое, стены будто шептали таинственные послания.

Монотонное воркование лесного голубя убаюкивало, создавая уютную, спокойную атмосферу. В дряхлом, обшарпанном особняке до сих пор теплилась жизнь. Вдали еще звучали далекие отголоски былой радости — стук крикетной биты, смех и музыка. А теперь его наполняли горечь и обида. Наверное, мы принесли их с собой.

Дом изобиловал спальнями, коридорами, лестницами, запертыми дверями и проходами, которые, казалось, вели в одно и то же место. Ничего не стоило здесь заблудиться и уже никогда не найти обратную дорогу. Из темных углов выглядывали пятнистые черные зеркала, жадные до новых лиц. Сколько людей, заглянувших в прозрачную глубину на мимолетное мгновенье и оставивших там свою крохотную частичку, запомнила их серебристая поверхность?

В который раз проверив мобильный, я окончательно убедилась в отсутствии сигнала, не говоря уже о Wi-Fi, и вдруг поняла, что с начала нашей экскурсии не видела ни одного телефона. В спальнях стояли комоды, трюмо и прикроватные тумбочки, в прихожей — приставные столики и этажерки. И нигде ни одного телефонного аппарата. Мы словно шагнули из золотого века назад в темные времена, не в уединение, а в принудительную изоляцию.

— Твоя комната, Урсула.

Мирабель неодобрительно оглядела меня с ног до головы, будто сожалея, что мне не досталась спальня похуже. Комнату можно было назвать красивой в старом смысле этого слова. Порядок и чистота, никаких ненужных вещей, которым часто находят место в свободной спальне. Идеальная капсула времени с добротной мебелью темного дерева и выцветшими растительными орнаментами. Комната полностью оправдывала мои ожидания, по крайней мере с виду.

Здесь тоже не было никаких личных вещей или фотографий — совсем как у нас дома. Правда, мама не любит создавать уют для гостей. «Не надо, чтобы они чувствовали себя слишком желанными, — часто повторяет она. — Иначе их палкой не выгонишь. Вспомни Дорин Делламер!» Эта женщина работала у нее в магазине. Она очаровала меня удивительными рассказами о детстве, проведенном среди герцогинь и лордов. Все девочки любят воображать себя принцессами, которые принадлежат к утерянной ветви королевской семьи и лишь по недоразумению оказались среди простых людей.

«Мы тебя не удочерили, — любила повторять мама. — Наоборот, хотели отдать, да не вышло».

Она нервно смеялась, и я начинала сомневаться, что это шутка.

Мама уволила Дорин, как многих других своих помощниц, и когда та больше не могла оплачивать съемное жилье, папа поселил ее в свободную комнату в нашем доме, бывшую мамину гардеробную. Мама жутко разозлилась, и это чувство быстро переросло в настоящую ненависть. Первое, что она сделала после папиной смерти, — выгнала Дорин. Горе иногда заставляет людей вести себя непредсказуемо, отгораживаться от остальных.

— Теперь ты, Пандора. — Мирабель вымученно улыбнулась, как будто у нее болели зубы, чего я ей искренне желала. — Я решила, что ты не захочешь жить по соседству с Урсулой, правда?

Она часто говорила обо мне как о сломанном унитазе.

— Как скажешь, — сказала мама.

В уголках губ Мирабель мелькнула еще одна слабая улыбка. Не дождавшись моей реакции, они скрылись в коридоре, без малейшего смущения обсуждая мои недостатки.

— Когда она уже начнет нормально одеваться? Разве они не перерастают образ умирающего хиппи после окончания университета? — спросила Мирабель. — И при этом одержима убийствами. Голова всегда в какой-нибудь ужасной книжке про преступления.

— Ну все дети проходят через темную фазу. Она скоро вырастет, — пожала плечами мама. — Когда деньги закончатся.

Их голоса затихли в глубине длинного темного коридора. Амбровые Башни изобиловали проходами, вестибюлями и комнатами, куда можно свернуть и спрятаться в любой момент. Тогда я еще не знала, насколько удобным это окажется и для убийцы, и для меня.

Папа тоже частенько сбегал и прятался, чтобы покурить. Мы все это знали: от него разило табаком и приторной мятой. Но это было по-своему очаровательно: теплый, манящий запах хорошо прожитой беспечной жизни, в которой он не причинял вреда никому, кроме себя. Конечно, курение его убивало. Пусть косвенно, и все же смерть есть смерть. Тем не менее одному человеку он причинил боль — фактически убил себя. Того, кого любила я и кто любил меня.

Папа якобы бросил курить в тысяча девятьсот девяносто четвертом году, но глубокий мятный аромат пропитывал его одежду, дыхание, волосы еще как минимум лет десять. От этого запаха невозможно избавиться. Явственный запах несчастья, смерти, горя держится так долго, что забываешь, как пахла жизнь без него.

Папа испытал все средства: пластыри, электронные сигареты, даже гипноз. Пробовал акупунктуру, ходил по врачам и шарлатанам. Увы, старые добрые аналоговые сигареты держали его в плену, приближая к смерти. Он всегда возвращался к ним, как к грустной сказке или потерянной любви, которую обнимаешь, прощаясь навсегда. «Ну еще одна, последняя».

Я устраивалась в объятиях кожаного кресла, отреставрированного мамой, и наблюдала за папиными экспериментами. Булькающие пробирки и колбы всех цветов радуги рисовали перед моим детским взором волшебные картины, напоминающие мир Вилли Вонка. Отцы некоторых сверстников занимались у себя в сараях домашним пивоварением, а мой был учителем химии, и причудливые ароматы странных жидкостей и зелий обрушиваются на меня химической волной воспоминаний, унося в папин сарай.

Он просил не говорить маме — излишняя предосторожность, поскольку я никогда ничего ей не рассказывала. До сих пор помню, как тепло и уютно было сидеть там с папой: он сжимает губами сигарету, и струйка дыма завивается к потолку. «Вот так нахимичили!» — подмигивал он мне.

Мама приказала снести сарай уже через неделю после похорон.

Мои воспоминания потрепало время, они разлетелись на мелкие кусочки, превратились в затерянные тени былого. Папа часто снится мне в обрывочных видениях, моментальных отпечатках наполовину выдуманного прошлого.

Я собирала эти хрупкие детали и сшивала лоскутки, чтобы сложить новую историю, имеющую смысл для моего взрослого разума. Понимая, что это в своем роде франкенштейновская версия реальности, я стараюсь не слишком доверять воспоминаниям, особенно связанным со смертью.

В конце концов, он просто умер. Все мы умрем. Пустая, глупая смерть. Безликие голоса всезнаек говорили, что папину обширную коронарную недостаточность спровоцировало чрезмерное курение. Болезнь распространилась по легким, проникла глубоко в сердце и повредила сосуды, лишив их эластичности. Как странно, что маленькие бумажные сигаретки таили в себе медленную, мучительную смерть.

Я до сих пор чувствую папу рядом с собой, в окружающем меня теплом никотиновом тумане. Я могу вызвать его из чего угодно, из ничего, из одних только воспоминаний. На исходе серого дня, когда небо омрачают сожаления, а время зовет всех по домам, меня накрывают мысли о папе. Он повсюду. Я смотрю в небо и вижу его свободный дух в летящей птице. Он всегда со мной. Пока я не возвращаюсь к мысли, что его больше нет.

Я присела на край кровати и открыла тумбочку. Пусто. Я достала из сумки старую библию, сунула в ящик и закрыла. Я ее не читаю; это, если хотите, талисман. Он хранит меня в смутные темные часы и оберегает от всего, что может случиться в ночи, не более. Бога в моей прикроватной тумбочке нет.