Как выжить в книжном клубе

Правило номер двадцать два

Мы сделали все, чтобы каждая из нас осталась в одиночестве. Я обследовала нижний этаж, отодвигая стулья, заглядывая наугад в буфеты и под диваны, и, разумеется, ничего не нашла: повсюду нетронутая пыль и никаких следов мамы: она как сквозь землю провалилась.

Что самое странное, ее было не только не видно, но и не слышно. Обычно маму легко услышать. Я пошарила за шторами, проверила под столами. Комнаты выглядели необитаемыми.

По мере поисков я не могла отделаться от мыслей об Ангелах, которые влачили жалкое существование, окруженные остатками своей бывшей блистательной жизни. Я открыла шкафчик, и оттуда выпал набор молотков для крокета. Ими не пользовались десятки лет. А ведь когда-то особняк гудел весельем, праздниками, гостями. Каково это — расти в оживленном, кипящем жизнью доме? В нашем после папиной смерти воцарилась тишина. Все семейные звуки пропали.

Я вспомнила о фотографии, которую миссис Ангел сжимала в руке в последние минуты жизни. Какую выбрала бы я? Конечно же, ту, из «Джейн Эйр». С папой.

Миссис Ангел прижимала к себе тех, кого больше всего любила: не мистера Ангела, а собачку и подружку.

Я заглянула в гостиную. Никого. Я посмотрела на рояль, который, как мне показалось, звучал в ту первую ночь. «Лунный свет» в папином исполнении.

На крышке не было ни пылинки: Ангелы успели протереть пыль. Они старательно трудились, чтобы создать впечатление наемных служащих, ухаживающих за домом в отсутствие богатого владельца. Тяжело, наверное, выполнять рутинную работу по уборке огромного поместья и при этом не чувствовать себя как дома.

Опустив взгляд, я увидела на ковре под роялем пыль и подумала, что два человека не в состоянии содержать в безупречной чистоте такой особняк. Вон, даже не заметили слой пыли, осевший на старом ковре. Она поблескивала в свете лампы странным бледным блеском. Я наклонилась. Какая-то она слишком белая… Я нахмурила лоб и присмотрелась. На педалях тоже осела пыль. Я провела пальцем по педали, понюхала и, не задумываясь, лизнула. Пожалуй, не самый умный поступок в доме, где скрывается убийца. К моему удивлению, пыль оказалась сладкой. И, к счастью, не ядовитой. Сахарная пудра!

Я села на пол, растерянная и оглушенная. Вспомнился случай из детства, когда мама «потеряла» меня в комнате смеха. Мне было вовсе не смешно бегать в панике среди кривых зеркал, не понимая, что происходит. В голове метались беспорядочные образы.

Вокруг царила тишина. По шее пробежал холодок, и я повернулась к двери. Неясная тень промелькнула и исчезла, растворившись в моем оцепеневшем от страха воображении. Я скрючилась, прижав колени к груди, и прошептала:

— Помоги нам.

Страх разрастался стремительно и неумолимо, будто сорная трава, превращая безобидные тени в изощренных монстров. Я вгляделась в холодную темноту за окном. Нас методично упаковали в лед, как туши в кладовой, приготовленные для разделки и вывешивания. Скоро безжизненная земля уничтожит все следы наших бьющихся сердец и остановит движение крови. За что? Почему?

Услышав мой умоляющий шепот, тень молниеносно вернулась и легла на ковер. Я напрягла мышцы и окаменела, толкни — и рассыплюсь на мелкие осколки.

По лицу скользнул прохладный ветерок, тонкий холодный палец спустился по щеке и погладил меня по шее. Я заметила краем глаза странный темный силуэт, парящий у стены. Хотя фигура не двигалась, она словно мерцала жизнью, неуловимо меняя очертания. На ладонях выступили капли пота. Я слышала свое хриплое, прерывистое дыхание и не могла его успокоить.

Боясь повернуться, я закрыла глаза, но мозг помнил очертания тени на полу, будто обведенной полицейским маркером. Прохладное дыхание вновь коснулось лица, однако я уже не могла отличить воображение от реальности. Приоткрыв глаза, я увидела в темноте мерцающий контур. И сидела, испуганная, в темноте, прижав колени к груди, как ребенок, боящийся привидений. Я думала о папе. Он бы знал, что делать. Он бы не убежал, не бросил меня.

Не в силах поднять глаза, я уставилась на ковер со зловещей тенью, меняющей очертания. Длинная полоса тьмы растекалась, тянулась ко мне, словно кровавое пятно. Холодный воздух застрял в груди. Звуки исчезли, кружение снега остановилось. Я заставила себя посмотреть в окно, чтобы сосредоточиться на внешнем, настоящем мире. Шесть черных воронов взметнулись в бездонное небо и угасли в приглушенных криках.

— Мамочка, спаси меня, — отчаянно взмолилась я и зажмурила глаза, готовясь закричать. Дыхание остановилось. Мысли метались в голове так быстро, что я не могла ни на чем сосредоточиться. Комната замерла.

— Мама, — прошептала я. — Папа?

Не знаю, сколько мгновений, минут или часов я сидела, прижимая колени к груди и пытаясь подготовиться к невозможному. Я легонько раскачивалась, словно убаюкивая ребенка. Если не смотреть, чудовищ не будет.

— Пожалуйста, помогите, — прошептала я и отключилась.

Не знаю, как долго я пробыла без сознания, но когда наконец пришла в себя, перед глазами плыли звездочки. Пугающее видение исчезло. Я затаилась в темноте, отчаянно пытаясь успокоить нервы. Бешеный пульс в ушах постепенно стих и превратился в монотонный гул.

Я легла на пол, обняв себя руками, закрыла глаза и погрузилась в воспоминания. Я услышала папины пальцы на клавишах фортепиано и почувствовала горьковато-землистую нотку сухого табака. Дым от его сигарет всегда висел в воздухе серой пеленой.

Я открыла глаза. Здесь никто не курил. Однако в ту первую ночь, когда кто-то играл на закрытом рояле, я уловила явственный запах табака. «НЕ КУРИТЬ», — гласила табличка с припиской от руки про электронные сигареты.

В ночь, когда я услышала музыку, в воздухе стоял сильный и безошибочный аромат сигареты — настоящей, какие курил папа.

Как только я чувствовала, что приближаюсь к разгадке, мысли испарялись, превращаясь в горячий туман. Что-то от меня ускользало, скрывалось в дыму.

Счет трупов рос, нас осталось мало. Я должна найти связь. У смерти предсказательницы, Ангелов и Джой есть какая-то причина.

Я на четвереньках поползла к выходу. Колючие ворсинки впивали퐸. Я считала секунды, медленно продвигаясь к двери, а потом сидела на холодном полу в коридоре и плакала, пока не кончились слезы.

Прошло немало времени, прежде чем я собралась с силами и решила найти остальных. Когда я ступила на лестничную площадку, меня накрыло. По темному коридору струился густой железистый запах крови. Джой растворилась в воздухе, и мы будем дышать ее останками, пока не задохнемся.

Стояла непроглядная тьма. Когда я свернула в левое крыло, мне вновь померещилось, что в углу промелькнула тень.

Дверь в спальню Джой была открыта, а сама комната перевернута вверх дном. Джой всегда поддерживала идеальный порядок на случай, если ее захотят ограбить. Похоже, это случилось посмертно.

— Эй, есть здесь кто? — неуверенно позвала я.

Не самый разумный ход, если убийца вдруг решил вернуться на место преступления. На входе в комнату я неожиданно для себя споткнулась о чьи-то ноги в армейских ботинках сорок пятого размера, которые могли принадлежать только Мирабель. Я хотела возмутиться: чего она тут разлеглась, как вдруг заметила, что мамина подруга подозрительно неподвижна, а вокруг головы растекается лужа крови.

— Этого только не хватало!

Конечно, не самые уместные слова, которые произносят над бездыханным телом, но, к счастью, Мирабель в ее состоянии не могла предъявить мне претензии. Я наклонилась и осторожно приложила пальцы к горлу. Все было в крови: волосы, лицо. Под щекой образовалась вязкая лужа. Должно быть, она потеряла много крови, причем очень быстро.

— Что это, черт возьми? — пропыхтела с порога тетя Шарлотта.

Она выглядела чересчур театрально. Правда, драмы хватало и в самой сцене, открывшейся нашим взглядам.

Я подняла глаза.

— Это Мирабель. По-моему, она мертва. Кажется, ее ударили сзади по голове.

— Не может быть!

Я отметила про себя, что тетя Шарлотта подозрительно быстро добралась сюда из правого крыла. Пока она приближалась, я на всякий случай не спускала с нее глаз.

Вдруг послышался стон.

— Мирабель? Мирабель!

Ответа не последовало. Пришлось прибегнуть к особым мерам.

— Тетя Мирабель?

Еще один стон, на этот раз гортанный и с ощущением, что вот-вот хлынет кровь.

— Она жива!

Тетя Шарлотта бросилась к нам, и у меня душа ушла в пятки. Любой испугается, увидев бегущую к нему тетю Шарлотту.

Я зачем-то прикрыла глаза. Поддерживая голову Мирабель, я чувствовала под рукой кровь. Когда я осмелилась приоткрыть дрожащие веки, то увидела, что тетя Шарлотта склонилась над потерпевшей и считает пульс.

— Пульс вроде бы в порядке. Давай уложим ее поудобнее. Только двигать не надо.

Из коридора послышались шаги и цокот коготков.

— Нет, Мистер Трезвон!

Появилась Бриджет. Собака с жадным волнением начала обнюхивать Мирабель.

— Бриджет, убери это недоразумение!

— Ах, малыш, эта злая девчонка…

— Сейчас же убери собаку! Убийца на свободе! Он может в любую минуту вернуться, чтобы прикончить жертву или твоего пса!

Мирабель застонала, открыла глаза и посмотрела на меня с таким презрением, что я поняла: она еще поживет.

Мирабель подняла руку.

— Не двигайся, — посоветовала ей тетя Шарлотта.

— Убирайся к черту, Шарлотта.

У Мирабель еще хватало яда. Она осторожно ощупала свой затылок и поморщилась.

— Я советую… — начала тетя Шарлотта.

— Плевать мне на твои советы. Я истекаю кровью. И уберите от меня эту придурочную собаку!

Бриджет бросилась вперед.

— Иди к мамочке, малыш!

— Убери его немедленно!

Бриджет схватила собаку и чопорно просеменила к выходу.

Мы внимательно наблюдали за тем, как Мирабель приняла сидячее положение, по-прежнему не открывая глаз. Когда она тряхнула головой, на ковер упало несколько капель крови. Она не отрывала руки от затылка, будто пытаясь удержать голову на месте.

— Мирабель, я правда думаю, что тебе не стоит двигаться.

— Потому что ты ленивая корова. Я не собираюсь лежать в луже крови и ждать, пока маньяк вернется и закончит свою работу, или пока придурочная псина залижет меня до смерти.

Она согнулась, рассматривая капающую с волос кровь. На ковре расплывалось пятно.

— Его теперь не вывести, — заметила тетя Шарлотта.

Мирабель бросила на нее еще один красноречивый взгляд.

— Извини, — пробормотала тетя Шарлотта. — Слушай, тебя стукнули по голове…

Мирабель резко повернулась к тете Шарлотте.

— Ты ненормальная? Мне едва череп не проломили!

Я примирительно подняла руки.

— Мирабель, ты кого-нибудь видела?

— У меня нет глаз на затылке.

— Ладно, хватит. Тетя Шарлотта всего лишь хотела сказать, что мы должны успокоиться.

Мирабель посмотрела на меня. Какая честь: обычно она не удостаивала меня взглядом, только пренебрежительно отмахивалась и закатывала глаза.

— Сейчас не время успокаиваться. Если бы здесь была твоя мать…

— Но ее ведь нет, правда?

Обе промолчали. В комнате стоял резкий аммиачный запах, как будто что-то скисло или протухло. Я бросила взгляд в сторону приоткрытой двери ванной. Раскоряченное тело Джой все еще лежало в ванне, гигантская люстра прочно засела в груди. Ангелы кое-как прикрыли труп полотенцами, которые впитали воду и уже начали издавать хорошо знакомый мне запах белья, забытого в стиралке. Ржавые пятна крови проступили на светлой ткани причудливыми звездами, расползлись и образовали неряшливые разводы. Бледная мраморная рука свесилась через бортик ванны, как будто Джой хотела в последний момент принять соблазнительную позу. Но черно-красная полоса, рассекающая руку, и кровавая лужа на полу говорили о другом.

Я прошла вглубь комнаты. Отвратительный запах усилился и теперь больше напоминал цветы, слишком долго простоявшие в вазе. В воздухе стоял тяжелый дух крови. Мне стало нехорошо. Накатила тошнота, я почувствовала на языке теплый привкус. Запах смерти, тошнотворный, как перезрелые фрукты.

— Знаешь, тетя Шарлотта, Мирабель права. Надо найти безопасное место, привести ее в порядок и решить, что делать дальше.

Тетя Шарлотта кивнула и положила дрожащую руку мне на плечо.

— Твоя мать тобой гордилась бы, — мягко сказала она.

— Неправда, — слабо улыбнулась я.

Когда наша многострадальная маленькая компания выходила, я обернулась на кровавый хаос в комнате, где еще недавно царил идеальный порядок. На туалетном столике стояла мейсенская ваза с каминной полки. Я покачала головой и укоризненно посмотрела на Джой. И здесь не отказалась от своей дурной привычки.