Киппенберг

9

В кафе «Линденкорсо» уже сидел Босков за своим пльзенским. Папст еще не явился, впрочем, была только четверть восьмого. Возбужденное состояние, с каким я занял место подле Боскова, объяснялось, скорей всего, еще не выветрившейся злостью, которая охватила меня из-за совершенного пустяка: полицейский не позволил поставить машину перед «Линден-отелем». Вместо того чтобы сослаться на проживающего в отеле Папста, я полюбопытствовал, неужели у него нет других дел, кроме как торчать с блокнотом перед входом в отель, а уж после этого вопроса не помогла и ссылка на Папста. Пришлось опять садиться за руль. Дважды чуть что не шагом я объехал вокруг университета, за это время полицейский исчез, и я поставил машину на то место, куда хотел с самого начала.

В кафе я приехал из дому, где переоделся и еще раз позвонил в Эрфурт. Уже во время разговора с Эрфуртом я более бурно, чем это было в моих привычках, возмущался по поводу плохой связи, из-за которой весь разговор превратился в истошный крик. Вообще я был чересчур раздражителен в этот вечер потому, быть может, что слишком многое поставил на карту, но я сумел взять себя в руки.

Жизнерадостный Босков показался мне сейчас каким-то изменившимся, я бы даже сказал, подавленным.

— У вас что, одна из кошек заболела? — спросил я. — Почему вы делаете такое лицо?

— Какие там кошки, — отозвался Босков, — глупости все это. И лица я никакого не делаю. Просто у меня не идет из головы мысль о том, как все это дьявольски трудно.

— В конце концов, дядюшка Папст далеко не дурак.

— Да нет, я думаю о товарище Ванге, — объяснил Босков. — Он и в самом деле приходил прощаться, и его самолет вылетает сегодня ночью.

Я покачал головой.

— Он ведь нигде не сможет использовать незаконченную диссертацию.

— Да, и это тоже. Но главное — скрытые причины. Товарищ Ванг тоже, разумеется, не все понимает. Я просто восхищен им, он прекрасно держится, только как же ему быть, надо делать вид, будто все в порядке, но я-то его знаю, передо мной-то он никогда не таился, меня-то он не обманет. — Босков допил свое пиво. — Его отзывает партия, а тут разговоров быть не должно — складывай вещички и поезжай.

— Вы понимаете, что сейчас происходит в Китае?

— Вы про культурную революцию? — ответил вопросом Босков. — Я всячески стараюсь разобраться в происходящем, я могу понять, что они желают отделаться от всей той дряни, которую оставило у них колониальное господство, но отвергать Бетховена? Так же нельзя. Уж не предлог ли вся эта культурная революция? По скудости информации нам трудно судить. Подождем, авось дальше будет яснее. Но порой меня охватывает страх.

Его последние слова услышал доктор Папст, внезапно возникнув перед нашим столиком. Босков, охваченный страхом, — это потрясло Папста. Он хотел поздороваться с нами, но замолк на полуслове, тощий такой и щуплый, и поглядел на нас, сидящих, сверху вниз.

— Страх тут ни при чем, — сказал я, поднимаясь с места.

Босков же, продолжая сидеть, пояснил:

— Мы тут малость потолковали о политике.

Папст подсел к нам. Выразительность его мимики была поистине удивительна. Едва я доложил о своем разговоре с Эрфуртом, лицо его — лицо рано состарившегося мужчины — тотчас разгладилось и из глаз исчезла тревога. Я говорил серьезно, размеренно, с оптимистическими интонациями. Пациентке сообщили о моем звонке, следовательно, я мог передать Папсту ответный привет от жены. Поток благодарностей я остановил профессиональным сообщением о том, что мы явно имеем дело с не особенно тяжелой черепно-мозговой травмой и что опасности для жизни нет наверняка. Кстати сказать, Босков тоже с видимым облегчением выслушал мой бюллетень, а облегчение, как мне кажется, тотчас преобразовалось в хороший аппетит, потому что, когда к нашему столику подошел официант, Босков долго колебался между свиной и телячьей ножкой, прежде чем принять окончательное решение и заказать жареную телятину со сложным гарниром.

— Для этого господина как можно больше гарнира, — сказал я выразительно.

Официант несколько секунд как-то загадочно глядел на меня, потом сказал: «Будет исполнено» — и что-то черкнул в своем блокнотике.

Босков залился краской. Доктор Папст улыбнулся, а когда официант отошел, заметил:

— Вы меня заинтриговали.

Он заказал бокал вина, Босков — как и всегда — пиво, а мне уже третий раз в этот вечер пришлось выходить из себя по пустякам: поскольку я приехал на машине, мы завели с официантом разговор на тему, что у них есть из безалкогольных напитков, и в результате передо мной очутился неизменный стакан фруктового сока.

Я спросил:

— Кто может мне объяснить, почему у нас не изготавливают хоть какой-нибудь тоник?

Но тут официант уже принес фрикассе для Папста и шницель для меня. Босков не получил ничего. Он злобно покосился на соседний столик, куда как раз в эту минуту со словами «телячье жаркое, прошу вас» подавали именно то, чего не принесли ему. Жаркое выглядело довольно аппетитно, но ничего из ряда вон в нем с виду не было. Из ряда вон оказалось то, что немногим позже получил Босков: к нему придвинули маленький столик, уставленный бутылочками и мисочками, затем под руководством метрдотеля наш официант внес огромное деревянное блюдо, посредине которого лежало точно такое же телячье жаркое, как минутой ранее подали на соседний столик, вот только порция Боскова была окружена разнообразными салатами, рубленой травкой, всевозможными овощами, как отварными, так и сырыми, кроме того, на блюде лежали маленькие круглые тосты и масло со специями, и компоты здесь были тоже, и — неизвестно из каких соображений — тарелочка с сардельками. Метрдотель и наш официант хором пожелали нам приятного аппетита и поглядели на меня.

— Вы превзошли самих себя, — сказал я, — я этого не забуду.

Моя проделка вызвала неодинаковую реакцию: доктор Папст — я с удовольствием это отметил — пытался одолеть приступ неудержимого смеха. Босков сперва смотрел на поданное ему с ужасом, потом — как завороженный и наконец — с откровенно счастливым выражением. Он принялся за еду медленно и вдумчиво. Доктор Папст, заметно приободрившийся и — как ни странно — более выспавшийся, чем утром, уписывал свое фрикассе. Галстук у Папста сидел до того криво, что меня так и подмывало его поправить. Он сказал:

— За хинин надо платить валютой, — (это он имел в виду мой вопрос насчет тоника) и добавил: — А полный синтез слишком дорого обойдется.

— Вот мы и подошли к нашей теме.

Босков на мгновение поднял взгляд, кивнул мне и продолжал поглощать свое жаркое. Папст уже отодвинул свою тарелку в сторону, и я с досадой последовал его примеру: шницель у меня оказался жесткий как подошва. Но тут я вдруг понял, что вся моя досада по пустякам была симптомом внутреннего возбуждения, симптомом ожидания, которое я не хотел проявлять открыто. Когда официант убрал наконец со стола и мы заказали кофе, я извлек на свет божий наш скоросшиватель и заговорил с Папстом без всяких предисловий и очень настойчиво. Босков поначалу в разговор не вступал. Как и обычно, мы не разрабатывали с ним программу действий, но мы хорошо притерлись друг к другу, так, что, если понадобится, он в нужную минуту сработает.

Папст сосредоточенно меня слушал. Итак, мы внимательно ознакомились с тем, что собираются монтировать у нас японцы, очень даже внимательно, причем больше всего нас интересовал вопрос, на какой стадии находится этот проект. Вопрос наш, судя по всему, несколько удивил доктора Папста. Установка будет смонтирована, это не подлежит сомнению, может, подписание контракта еще несколько затянется, но это уже не играет роли.

Играет, да еще какую! Я не удержался и все-таки поправил Папсту галстук, чему Папст покорился, хотя и с удивлением.

— Установка очень неплохая, — сказал я. При этом я старался, чтобы слова мои прозвучали по возможности небрежно, но не преуспел в своем старании. — Прелестная установка. И кожаная папка тоже прелестная. А что до легированных сталей, необходимых при сверхвысоких давлениях, тут я просто готов снять шляпу!

— Ваши слова звучат как-то, — доктор Папст на мгновение задумался, — как-то двусмысленно.

— Просто мы с Босковом считаем, — продолжал я, — что эта изюминка в вашем тесте, но сути дела, представляет собой некую технологию, которая за всеми прелестными деталями не может скрыть, как безнадежно она устарела.

Пока подавали кофе, Папст молчал. В лице у него появилась некоторая отчужденность.

— Это не некая технология, — сказал он наконец, — это единственная технология, потому что другой попросту не существует. Японцы значительно ее улучшили. Они импортируют свои установки во все страны мира.

— Положим, от этого она лучше не становится.

Тут вмешался Босков:

— Куда ее импортируют японцы, меня, честно говоря, мало интересует. Гораздо больше меня интересует, к примеру, предполагаемый расход энергии по отношению к запланированной мощности.

— В этом ты совершенно прав, — согласился Папст. — Эксплуатация этой установки потребует больше энергии, чем до сих пор расходовал весь наш завод. Вот почему все еще идут споры, подходящее ли мы для нее место. Энергии везде не хватает. У нас из соображений рабочей силы и коммуникаций предпочтительны самые щедрые капиталовложения, даже если для этой цели придется расширять энергетическую сеть.

Тут Босков перегнулся через стол, заморгал, чего до сих пор за ним не водилось, и спросил:

— Значит, от этих капиталовложений зависит также и строительство коммуникаций?

Я отхлебнул кофе. Капиталовложения, определяющие строительство коммуникаций, — на это нужна санкция совета по исследованиям. Босков явно продолжал разведку.

— Ну это вы, пожалуй, высоко хватили, — отвечал Папст, — но в нашем сельском округе даже менее масштабные проекты сказываются практически на всей экономике.

— Но тебе, как заказчику, наверно, уже пришлось посылать проект на отзыв.

— В качестве заказчика выступаем не мы и даже не управление народных предприятий, — возразил Папст и с сожалением добавил: — Все очень запутано, мы пребываем во взвешенном состоянии, потому что нас до сих пор не присоединили к комбинату… Но в министерстве внешний торговли была создана специальная группа. Отзывы она наверняка заказывали, но, должно быть, уже давно.

— Внешней торговли! — Босков побагровел и запыхтел так ужасно, как никогда прежде. — Но это, но ведь это… Вот поди догадайся… — Он вздохнул. — Ну откуда мне могло прийти в голову министерство внешней торговли! Совет министров! Промышленные министерства… наука и техника, химическая промышленность, строительство или здравоохранение… — Босков буквально лопался от возбуждения. — Господи, да все они не имели об этом ни малейшего представления!

Доктор Папст вообще перестал понимать что бы то ни было и оглянулся на меня, как бы ища поддержки. Волнение Боскова меня встревожило. Но если тебе надо выстоять пятнадцать раундов, нельзя еще до начала боя ощущать дрожь в коленках. От того, что я испытываю чувство вины, никому легче не станет; вместе с решением раз и навсегда устранить это чувство ко мне вернулось спокойствие. И я сказал Папсту:

— Доктора Боскова это очень близко задевает, он как никто другой занимался этим вопросом. — Потом я раскрыл скоросшиватель и протянул его через стол Папсту. Осторожно, возвращаясь к обычному своему небрежному тону, я продолжал: — Теперь тряхните стариной, станьте просто химиком, чтобы полней этим насладиться, а потом вернемся к вопросу о ваших валютных миллионах.

Доктор Папст взял скоросшиватель. Прежде чем заглянуть в него, он подлил себе кофе, отпил несколько глотков и начал читать. Он читал очень сосредоточенно, а я наблюдал за ним и с волнением отметил, как он меняется по ходу чтения. Многочисленные серьезные заботы до срока избороздили и состарили лицо этого директора завода. Когда он услышал, что жена будет жить, черты его посветлели, но тени под глазами и складки у губ остались, как были. Зато во время чтения складки разгладились, сурово сомкнутые губы раздвинулись в улыбке, директор завода Папст снова стал молодым и снова стал химиком. Мы-то знали, что он был химик милостью божьей. Сперва он читал подряд, затем пропустил несколько абзацев, перевернул несколько страниц, стал читать дальше, взгляд его надолго задержался на структурной формуле. Теперь он улыбался во весь рот. Далее я видел, как он, лишь с трудом оторвав взгляд от формулы, быстренько дочитал несколько страничек, оставшихся до конца. После он поглядел на Боскова, поглядел на меня и порывисто схватил меня за руку. С мимикой, можно сказать, расточительной он воскликнул:

— Вот это да!

Босков глубоко вздохнул, из чего следовало, что и он ждал реакции Папста с неменьшим волнением. Папст еще раз сказал:

— Вот это да!

Потом он умиротворенно кивнул и свободно развалился в кресле.

— Ну, ваш доктор Харра совершил подвиг. — Он еще раз вернулся к странице, на которой была структурная формула. — Неправду говорят люди, будто совершенство всегда просто. Но все-таки это очень красиво.

Его слова меня тоже приятно взволновали. Только человек, одержимый своей наукой, может находить красоту в формуле.

— Просто удивительно, — продолжал Папст, — как это мышлению, которое настолько абстрактно, что уже граничит с потусторонним, как подобному мышлению остается доступным находящееся по эту сторону, практически применимое. — Еще раз указав на формулу Харры, он заключил: — Она совершенна, и она красива. — На чем, судя по его виду, вопрос был для него исчерпан.

Босков разочарованно поглядел на Папста. Восторженное одобрение Папст наверняка не разыгрывал перед нами, он был искренне восхищен и, однако, не проявил никакого интереса. А ведь Папст не был каким-нибудь там жалким новичком, он был одновременно и химик и директор завода, он не мог не понять, о чем речь. Почему же он так много толковал о красоте, вместо того чтобы перекинуть мостик от Харровой разработки к японской установке?

Мысли Боскова шли синхронно с моими.

— Н-да, — сказал он, — эстетический подход — это малость забавно, красота нас, собственно, интересует меньше. — Он протянул руку за скоросшивателем, раскрыл его, снова придвинул к Папсту и указал на подчеркнутую мной фразу: — Вот это нас, по правде говоря, больше интересует.

Папст начал вполголоса читать:

— …благодаря чему — как вкратце изложено на следующих страницах — представляется возможность ввести значительно упрощенную по сравнению с ныне принятым синтезом методику… — последние слова Папст уже неразборчиво пробормотал.

Тот доктор Папст, который поднял глаза от бумаг, больше не был молодым и не был химиком. Он снова стал директором предприятия, и в складках его лица еще глубже залегли тени. То, что секундой назад придавало молодой блеск его глазам, сейчас обернулось холодным скептическим блеском, с едва заметной печалью.

Что в нем происходило? Ведь он понял, он видел, чего это стоит. Он ведь в достаточной мере остался химиком, он не мог не разглядеть указанный здесь путь, не мог не осознать, как весома конечная цель.

Босков сказал:

— Ты же самолично зачитал: благодаря чему представляется возможность ввести…

— Представляется! — повторил Папст. — Представляется! То-то и оно, что представляется. Я даже готов поверить, что представляется. — И вдруг с пугающей деловитостью: — Но только если попытаться выяснить, до какой степени она представляется либо представится, эта возможность, можно будет узнать, ведет ли она к цели, и если ведет, то каких потребует затрат, о чем здесь, к сожалению, сказано слишком поверхностно. — И завершил печально: — А может, вовсе и не ведет.

Ведет — не ведет — каких потребует затрат — клочок бумаги — думаете, в государственный план внесут изменения, если мы к ним заявимся вот с этим? Да и с чем заявиться-то?.. Все сметано на живую нитку… Доктор Папст был совершенно прав, и Босков тоже был прав: далеко, как до звезд. Но тут у меня, хоть и бегло — но я до сих пор помню, мелькнула мысль, что как раз и приспело время схватить с неба парочку-другую звезд, и я увидел перед собой Харру, и Юнгмана, и Шнайдера, увидел Лемана и его команду, Вильде и Хадриана — все это были люди, мыслящие умы, сконцентрированные знания, готовые сработать по первому зову. Я тоже не был утопистом, я хотел осуществимого, хотел добыть частицу идеала, поддающуюся реализации. Предпосылки, из которых исходил доктор Папст, были ошибочны, его скептицизм не принимал в расчет людей, тех, о ком он имел такое же смутное представление, как и я о его людях за лесами, за горами.

Вероятно, Босков думал то же самое, потому что взгляд его выражал досаду. Раньше в роли скептика выступал он, может, он до сих пор так скептиком и остался, но зато перед его мысленным взором встали те же люди, что и перед моим, и, может быть, именно сейчас — а почему бы и нет? — он позволил себе немножко помечтать, ведь бывают мечты, которые становятся реальностью. Такой человек, как Босков, правда, позволит такому, как Папст, вернуть себя на почву реальности, но только по-другому, при других обстоятельствах. Нет, Боскова не купишь несколькими комплиментами и призом за красоту формулы. Босков сказал энергичным тоном:

— А ты теперь изволь ознакомиться по крайней мере с лабораторными журналами Шнайдера. Ты просто пробежал их глазами.

Папст послушно углубился в чтение. При этом он время от времени пытался подливать себе кофе из уже пустого кофейника, и мы оба наперебой кидались добавлять ему из своих. Но наградой нам были только признательные взгляды, второго превращения с доктором Папстом не произошло, за все время чтения он оставался руководителем предприятия, и скорбные складки на его лице казались глубже, чем когда бы то ни было. Мы сумели привести его в восторг, но не сумели привлечь на свою сторону. Что мы вообще знали о нем и его заботах? И что он знал о нас и наших возможностях?

Он сказал:

— Не пойму, чего вы от меня ждете. Скажите лучше сами.

— Не надо так загадочно. Можете принимать это как предложение.

— Что? — спросил он.

— Вот это, — сказал я, указывая на скоросшиватель, который лежал перед ним.

А реалист Босков добавил:

— Если ты наладишь выпуск по нашей технологии, а не по японской, ты сможешь сбить цены на мировом рынке и, кроме того, давать продукцию на экспорт…

— Минуточку, минуточку, — сказал Папст, — ты про какую технологию говоришь? — и с холодностью, которая меня больно задела: — Мы приступаем к серийному выпуску в конце четвертого квартала, это так же неизбежно, как смена дня и ночи, ибо эти сроки гарантируют нам не ученые с именем, а несколько сотен рабочих-химиков словом своим и делом.

Босков сидел как изваяние.

— Такого мне в лицо еще никто не говорил, — сказал он едва слышно.

Столь сдержанно Босков реагировал, когда бывал по-настоящему оскорблен.

Я не хотел, чтобы это оскорбление так на нем и повисло. Вот почему я сказал с внешне невозмутимым видом:

— Не торопитесь лезть в бутылку, Босков, уж если кому и лезть, так мне.

Папст заговорил, и при этом выражение его лица смягчилось.

— Дело в очень большом удалении, и, хотя теоретически считается, что его нет, поскольку в нашей социалистической общности его быть не должно, вам от этого ничуть не легче нас понимать. Ну конечно же, Родерих, мы с тобой всегда понимали друг друга. Но так, как сегодня, нам еще сотрудничать не доводилось. А теперь выясняется, что между нами и вами все же существует разница, и мне хотелось бы, чтобы и вы это сознавали: там, где обитаем мы, в лесах, одним словом, уже двадцать лет все уверены: сперва лучше работай, а потом будешь лучше жить; там же, где обитаете вы, с незапамятных времен разрешалось гораздо лучше жить, чтобы потом, может быть, лучше работать. Но именно уверенность, именно действительность, а не какое-то «может быть» сделали наше государство тем, чем оно по праву является сегодня, сделали его не последним среди ведущих промышленных держав мира. Теперь, — и он слабо улыбнулся, — я разрешаю вам упрекнуть меня в том, что я углубляю пропасть между нами и вами, так называемой интеллигенцией. Но ведь даже если двое тянут за один и тот же канат, они могут быть на километры удалены друг от друга. — Он передвинул скоросшиватель поближе ко мне. — Вы преклоняетесь перед идеей, и надо быть последним глупцом, чтобы не понять, какая это удачная идея. Но кто претворит вашу идею в производительную силу, которой мы живы?

— Допускаю, что мы слишком мало про вас знаем, — начал я, — но что знаете вы о наших производительных мощностях? Вы не имеете ни малейшего представления о нашей рабочей программе, не то вы знали бы, что мы специализируемся именно на проблематике внедрения.

— Специализировались, — почти беззвучно обронил Босков, — тому уже скоро два года.

Папст поглядел на меня со слабой улыбкой и сказал:

— Ну, насчет вашей специализации вы уж с Родерихом как-нибудь придете к единому мнению. И наверняка поймете, что к своим рабочим я не могу заявиться с заманчивыми возможностями, а могу только с конкретной реальностью, пусть даже она производит порой странное впечатление и обходится в несколько миллионов валютой. Многие у нас в стране предаются мечтам о том, что могло бы быть, но предаются поодиночке, взвешивая, к примеру, шансы в ближайшие три года получить путевку в дом отдыха на море. Нам же нужна не грандиозная идея доктора Харры, — он сокрушенно воздел руки, — не идея, а нечто, поддающееся превращению в радости жизни, таковым же для нас является выполнение плана, и только оно.

— Прошу ближе к делу, — перебил я, — мы сделали вам предложение.

— Тогда я позволю себе сказать, какого мнения я о нем.

Он говорил конкретно, и он говорил долго. Босков даже перегнулся через стол, чтобы не пропустить ни единого слова. С обескураживающей холодностью доктор Папст обрушивал на наши головы даты и факты, и опять даты и факты, и цифры, и снова даты. Сроки, индексы, плановые задания, субсидии, проценты по ним, экспортное обложение: он промчался по-над нами, противопоставить ему мы ничего не могли, доктор Папст спихнул нас в море фактов, и мы безропотно шли ко дну.

Мы с Босковом переглянулись и дали Папсту договорить до конца, мы не спорили, не возражали, мы ждали, пока он кончит. И тогда слово взял Босков:

— Все это, к сожалению, соответствует действительности, а факты — они факты и есть, вот только мне не нравится, как ты с ними обращаешься. Мы знаем друг друга почти двадцать лет, и я был о тебе несколько иного мнения: раньше ты, помнится, не укрывался за государственным планом.

— Раньше, — отвечал Папст, — я наблюдал за производством на маленьком заводике и сам порой делал пробы какой-нибудь серии и с великой радостью часами отсиживал в лаборатории. Потом мы укрупнились, и я выучился искусству импровизации, потому что у нас решительно ничего, не было и помогать нам никто не помогал, мы все прикидывали на глазок, так что ты прав, Родерих, я никогда и ни за чем не укрывался.

— Ну, знаешь, — ответил Босков, — если ты хочешь этим сказать, что оставил в лаборатории и решимость, и готовность к риску, тогда это мне еще меньше нравится.

— Раньше мне бывало приходилось рисковать по той же самой причине, по какой я сегодня не могу рисковать вот чем: в установленные сроки мы должны дать запланированную продукцию, чтобы вовремя был выполнен план и люди вовремя получили не только зарплату, но и премии, на которые они рассчитывают, а у нас, должен тебе сказать, они вообще очень точно рассчитывают каждую марку.

— Не могу и не хочу понять, что с тобой происходит, — упрямо гнул свое Босков. — Когда ты читал разработку — я ведь твое лицо изучил, — я ясно видел, что какая-то искра на тебя перескочила. Никто не требует, чтобы ты тотчас загорелся ради чего-то, во что и сам я не до конца верю. Но если мы не сумели хоть немножечко тебя разжечь, значит, внутри у тебя осталась одна зола.

— Там, где дело касается государственного плана, — отвечал Папст, — не может быть места затеям, в которые ты и сам не до конца веришь.

Теперь я по крайней мере понял следующее: для того чтобы завоевать Папста, мы должны подойти к нему с экономических позиций. Босков, вероятно, тоже это осознал, потому что вдруг произнес:

— Ну, государственный план можно и изменить.

Он произнес это без нажима, вскользь, ибо, пусть даже в голове у нас обоих кружились одинаковые мысли, он сегодня днем достаточно ясно высказался на тот счет, что принимать участие в партизанских вылазках не желает. Короче, единственным человеком из нас троих, для которого прекрасная идея все больше облекалась плотью, оказался я, и на то были свои причины: мне следовало запереть скоросшиватель у себя в сейфе, прежде чем некто (с нахмуренным лбом и упорным взглядом из-под темных бровей) успел бы мне помешать. А теперь было слишком поздно. И уж если я теперь не поставлю на своем, мне впору отречься от себя самого.

— Государственный план можно изменить, — повторил и я, оборотясь к Папсту, — и вы знаете это не хуже Боскова. Я вам говорю: вы будете давать вашу продукцию, как и положено, в четвертом квартале, и установка у вас будет, только работать вы будете не по японской технологии, а по нашей.

Папст подозвал официанта. Ах, если бы он заказал коньячку, подумал я. Но Папст, к сожалению, опять заказал вина. Зато Босков пожелал одновременно с третьей кружкой пива рюмочку водки, и, если судить по тому, с каким выражением лица он выслушал мою последнюю тираду, для водки было самое время.

Доктор Папст сидел рядом со мной и глядел на меня, но не выжидательно, я не обольщался: он не принимал меня всерьез, для него вопрос был исчерпан, и его совершенно не занимало, какие еще доводы есть у меня в запасе. Я же снова ощутил необычное раздвоение: Иоахим К. в свои лучшие времена наверняка смог бы увлечь доктора Папста, сейчас, как мне чудилось, он стоял у меня за спиной, любопытствуя, справится ли с этой задачей теперешний доктор Киппенберг.

— Те экономические доводы, которые вы привели в пользу импортной установки, можно, если желаете, с таким же успехом использовать против нее…

Папст попросту не дал мне договорить.

— Представьте себе, я могу что-то видеть и за пределами годового плана, я вижу преимущества, которые мы получили бы, сумей мы наладить производство по вашей методике, если, конечно, допустить, что такая методика вообще существует. И государственный план можно на самом деле изменить, это чревато хлопотами и неприятностями, но изменить все равно можно. Только, разумеется, не ради красивой идеи.

— Но ради миллионов валютой!

— Вы извините, коллега, — сказал доктор Папст и опять положил свою руку на мою. — Мы знаем, чего стоит валюта, потому что добыли ее своим же трудом и ни разу не потребовали ни гроша на стимулирование статей экспорта. Мы предпочли бы, чтобы доллары шли на покупку бананов, тогда и нам в нашей глуши, может быть, чаще что-нибудь перепадало.

Я пытался убедить Папста его же доводами, но какие я ни приводил, будь то более высокая рентабельность экспортно-импортных операций, либо запланированное неблагоприятное соотношение вложений и доходов, либо крайнее несоответствие цены и себестоимости, — все впустую. Босков хотел вмешаться, но Папст не дал ему и рта раскрыть.

— Каждое слово, — сказал он, — проходит мимо истинной проблемы, не задевая ее.

— Пожалуйста, не так таинственно, — сказал я. — Что вы называете истинной проблемой?

— Что я руковожу предприятием, которое именно из-за своей дорогостоящей реконструкции обязано выполнять план по всем позициям. Если бы речь шла обо мне одном, вы бы не нарадовались на мою готовность к риску. Прикажете мне мечтать о выполнении плановых заданий на экспорт с помощью голой идеи, чтобы в конце года остаться на бобах? И даже если я действительно сэкономлю миллионы, предназначавшиеся на приобретение установки, нам их при невыполнении плана по экспорту все равно не зачтут, и на следующий год мне придется с процентами погашать задолженность да еще вдобавок довыполнять прошлогодний план. — Папст подождал, пока официант подаст на стол напитки, после чего спросил Боскова: — Я когда-нибудь противопоставлял нас, производственников, вам, ученым, скажи-ка, Родерих?

— Нет, — ответил Босков с нажимом, — этого ты никогда не делал.

— Тогда, — продолжал доктор Папст, — я, может, позволю себе раз в жизни высказаться, не рискуя быть неправильно понятым. — Он глядел сейчас поверх наших голов, и тон его был деловым и спокойным: — Во всем мире, да-да, Родерих, и у нас в том числе, очень поднимается на щит моральность науки. Все мы хорошо знаем, какое значение придается науке в социалистических странах, и знаем, что без науки невозможно движение вперед. Но скажите на милость, что тихой сапой оформляется у нас в верховное жречество нового типа, перед которым народ должен пасть ниц, как некогда падал перед господом богом? Есть ли это наука как производительная сила? Или это скорей несколько господ в университетских городах, которые усердно плетут себе ложный нимб? Вероятно, им и впрямь нужно ради самоутверждения покупать верховых лошадей либо отплясывать на балах в белом фраке. Вы можете сказать, оставь, мол, их в покое, какое тебе дело, если тот или иной павлин распускает хвост? Но подобное самоутверждение становится великой силой и придает особый вес моральности, когда пожизненно берет ее на откуп. Я и сам пришел из науки, жизнь не раз пыталась забросить меня на кафедру; если бы это случилось, я, возможно, рассуждал бы сегодня по-другому, и, поскольку я это признаю, во мне нет предвзятости. Я вижу только, что та мораль, которую воспитали в нас годы борьбы за выполнение плана, при сравнении с этой, поднимаемой на щит, выглядит все более убого, и не один из людей, создающих материальные ценности, которыми жива наша страна, про себя уже стыдится, что его звать просто Отто Мюллер, а не профессор, доктор медицины — почетный доктор Отто Мюллер или там Шульце. И если даже мать-республика в последних известиях по телевизору на первом месте называет рабочего, это не вполне уравновешивает те привилегии, которых люди от станка всей душой пожелали бы нашей интеллигенции, докажи некоторые господа не только своими разглагольствованиями, но и самим образом жизни, что они покамест не забыли, кто создает те ценности, которые обеспечивают им красивую жизнь. — Папст устремил взгляд на меня. — Вы не обижены, а про Родериха и говорить нечего. Но у вас не должно создаться впечатление, будто я уже не могу загореться великой идеей. Я просто хочу сказать, что наряду с громогласной моралью науки существует и другая мораль, она, может быть, не столь привлекательна, как первая, но что до огня и жара, пусть даже погребенного под слоем пепла, — в этом недостатка нет. Это мораль непременного выполнения плана — при хроническом недостатке сырья, при перебоях с энергоснабжением в часы наибольшей загрузки, из-за чего застывают автоклавы, заполненные реакционной смесью, и при режиме жесткой экономии, а для заводских слесарей не хватает инструмента, и того вентиля нет, и этой болванки тоже нет, гаек — и тех недостаток, а чтобы раздобыть парочку штепсельных разъемов для силовой установки, приходится отправлять какого-нибудь продувного парня аж на варновские верфи. И ежели бы вы в своих институтах хоть полгодика проработали и прожили так, как живем и работаем мы за лесами, за горами, да еще при этом выполняли бы план, тогда можно бы потолковать о том, у кого из нас в сердце пепел, а у кого огонь.

Я был в выгодном положении, потому что ко мне все сказанное не относилось. Папст ведь оговорил это с самого начала. А что до идеи Харры, так, может, она и впрямь лишь красивая мечта, не более того. Ну и наконец, нельзя насильно делать людей счастливыми. Не хочет — не надо. Я еще раз прокрутил в голове возможность по новой запереть скоросшиватель Харры в своем сейфе, а если вдобавок не стану сейчас выскакивать с сетевыми планами Вильде и тому подобными штучками, даже Босков и тот ничего не сможет возразить. Правда, вид у него не очень довольный, но мне показалось, что он готов рассматривать последнюю тираду Папста как заключительное слово. Я облегченно вздохнул, я дешево отделался, совместный ужин с гостем можно было в общем и целом признать вполне удавшимся. Такого рода вечера не надо затягивать без особой надобности. А у меня оставалось достаточно времени, чтобы еще поспеть в кафе-молочную и там отдаться упоительному и безмятежному чувству анонимности.

Нет, не мог я пустить все на волю волн и отправиться прочь, просто взять и уйти из сложившейся ситуации в неизвестность. Ту неизвестность, которую предстояло осуществить, проявив даже некоторую долю наглости, следовало либо навязать доктору Папсту здесь и сейчас, либо признать, что по сравнению с его моралью наша действительно недорогого стоит. Лишь подбив Папста на то, чтобы вместе с нами претворять утопию в реальность, я имел право уйти своей дорогой и наслаждаться сознанием, что я, некто среди многих, издали наблюдаю жизнь этой девушки.

Да и Босков еще, выходит, не отстрелялся, потому что он вдруг заявил:

— Если ваш отдел исследований и развития с нашей помощью…

Папст жестом остановил его:

— Неужели я еще должен тебе объяснять, что представляет собой наш отдел исследований и развития? Ты и в самом деле желаешь знать, как мы из последних сил разрабатываем ту либо иную методику? Ты и в самом деле думаешь, что я могу положиться на какую-то там обещанную помощь? Нет и нет, Родерих, для этой штуки у нас попросту нет ресурсов. Ты, разумеется, предложил мне помощь вполне серьезно. Но уж лучше я не воспользуюсь твоим предложением. Я не хочу никого уязвить, я не собираюсь рассказывать, чем кончилось наше обращение к высокой науке, когда мы просто не знали, как быть дальше. Язвительность нам здесь не поможет, и пусть это не прозвучит упреком, если я скажу, что мы шесть дней сидели как на угольях, пока наконец вы изволили позвонить нам и сообщить, что программа у вас есть и что вы готовы помочь нам. В конце концов, и у вас в науке тоже есть свои плановые задания.

— А теперь я хочу кое о чем вас спросить, — сказал я спокойно и как бы между прочим. — Во-первых: если бы вместо этой разработки перед вами лежала завершенная технология и вам предоставили бы право выбора, вы все равно предпочли бы японскую установку?

— Разумеется, нет, — отвечал Папст.

— Во-вторых: удалось ли бы вам в этом предполагаемом случае несколько отсрочить подписание договора с японцами?

— Ненадолго — удалось бы.

— Точнее: на сколько?

Папст замялся.

— Ну, примерно на полмесяца.

— На полтора, — сказал я.

— Только при наличии стопроцентной уверенности, — сказал Папст.

— В-третьих: допустим, у вас есть эта стопроцентная уверенность. До какого времени — самое позднее — у вас остается возможность пробить соответствующее изменение плана?

— Поскольку в данном, предполагаемом случае речь пошла бы о значительной экономии валюты, теоретически — при необходимости — можно бы дотянуть до конца года… Но все это непосредственно зависит от заключения договора. И так просто ответить на ваш вопрос я не берусь. Да и к чему? Имея одну лишь разработку…

— Разработка — это отнюдь не все, чем мы располагаем, — сказал я, всецело полагаясь на то, что Босков сейчас без лишних расспросов подхватит эстафету. — У нас есть еще и отзыв фармакологов, и сетевой план для V 5/0. Молчите, Босков, хотя, разумеется, вы знаете все не хуже меня, вы достаточно часто присутствовали при том, как Вильде проверял программу. — И снова, обращаясь к Папсту: — Вы, помнится, говорили, как из последних сил разрабатываете технологию. Что бы вы сказали, если бы мы сделали это за вас, — «за вас» я выделил голосом, — с мощностью, примерно в полтора раза превышающей японскую. Но это, в-четвертых, означало бы, что нам нужны деньги. Вы не согласились бы…

— Нет! — вскричал Папст. — Не согласился бы. Мочь бы мог — это да. Из научно-технического фонда. Но не согласился бы под одно ваше обещание.

— И наконец, в-пятых, — гнул я свое, — скажите мне четко и определенно, что вам нужно от нас, чтобы послать японцев к черту?

Папст с улыбкой, словно решился принять участие в забавной игре:

— Действующая пилотная установка.

— Без паники, — сказал я. — Вы немножко упрощаете себе жизнь. И вообще это ерунда, потому что запланированные вами мощности мы получим и своим полутехническим способом. А теперь постарайтесь отнестись к моему предложению по возможности серьезно. Что вам требуется, чтобы отказать японцам? Только, пожалуйста, не завышайте требования.

Папст долго глядел на меня. Потом перевел взгляд на Боскова, но у того лицо было непроницаемо.

— V 5/0, — сказал он наконец, — утвержденная, согласованная и разрешенная.

Я расхохотался ему в лицо:

— Тут я вас и подловил! Вы хотите пребывать в роли зрителя. Но мы согласны действовать в одиночку лишь до тех пор, пока нам не удастся убедить вполне конкретные инстанции в абсолютной реальности наших замыслов. С той минуты финансировать начнете вы.

Папст спросил:

— Вы имеете в виду эксперимент с большими загрузками, V-3?

— Вот именно, — ответили, — вплоть до создания полупромышленной модели — по мне, можете называть ее пилотной, — мы хочешь не хочешь будем рисковать в одиночку, транжирить исследовательские фонды, и, если потерпим неудачу, вы уж подыщите для меня по старой дружбе какое-нибудь местечко в своей травоварне. Но как только полупромышленная модель начнет работать, извольте раскошеливаться, потому что в конце этой истории вы огребете все преимущества, а на нашу долю достанется разве что кусочек славы.

Воцарилась тишина. Боскову, должно быть, требовалось время, чтобы справиться с потрясением. Когда молчание стало гнетущим, Папст нарушил его:

— Ладно, если вы предъявите полупромышленную установку, мы возьмем на себя дальнейшее финансирование. Но вам придется очень и очень поднажать. Я со своей стороны сделаю завтра все от меня зависящее, чтобы оттянуть подписание договора до конца квартала. Вообще же, вы меня сбили с толку. Я и представить себе не мог, с чем вы на меня насядете, да, по совести говоря, и не ожидал от вас такой прыти. Если вы не сочтете за нелюбезность, я бы с вашего разрешения ушел сейчас к себе.

— Тебе вовсе незачем просить извинения, — воскликнул Босков, — у тебя достаточно измученный вид.

Он подозвал официанта, чтобы расплатиться. Но Папст заявил с самой категорической решительностью:

— Нет, нет, и прошу вас не спорить. Разумеется, вы были моими гостями.

Он дотошно проверил счет, что официант наблюдал с непроницаемым выражением лица, а проверив, аккуратно сложил и спрятал в бумажник. Босков взглядом дал мне понять, что на сегодня хватит, заказал себе еще пива и, посмотрев на часы, сказал, что за ним должен скоро заехать на машине зять. Я проводил Папста через улицу к «Линден-отелю».

Неожиданно и вопреки всем прогнозам погоды на Берлин накатил своего рода фен. Так что, воспользовавшись почти, можно сказать, теплым вечером, мы еще некоторое время постояли с Папстом у входа. Предложение зайти в бар и выпить виски я отклонил, указав на свою машину. Времени было без двадцати десять. Папст подал мне руку, и я спросил его:

— У вас и впрямь так худо с рабочей силой?

— Да еще как. Самые ужасные слухи, которые до вас доходят, на мой взгляд, сильно преуменьшены.

— Я знаю одну девушку, — продолжал я, — она кончила среднюю школу и прошла производственную подготовку на химзаводе, то есть школу-то она еще не кончила, ей еще сдавать экзамены. И она вбила себе в голову, прежде чем поступать в университет, начать — как мы раньше это называли — с базиса. И чтобы завод послал ее потом в университет. У вас для нее ничего не найдется?

— Ваша родственница? — спросил Папст. — Из Берлина?

— Из моего окружения, — ответил я. — Звучит несколько странно, но она и сама странная девушка и терпеть не может обычных путей. А кроме того…

— Что кроме того?

— Мне кажется, тут не обошлось без юношеской романтики. Другими словами, она питает иллюзию, что у вас и вообще где-нибудь в республике живут по-другому, чем здесь, в Берлине, справедливее, может быть.

— Само собой, нам нужны всякие люди, а уж про специалистов-химиков и говорить нечего — берем десятками. Конечно, если у нее какие-то там иллюзии, долго она не выдержит. Но попробовать все равно стоит. В том, что у нас несколько иной климат, чем у вас, в Берлине, есть некоторая доля истины. Но у каждой медали есть две стороны. Плохое здесь, у вас, это одновременно и широкое, открытое миру, а то, что у нас выглядит более здоровым, может, не только выглядит, но и есть на самом деле, многим — не без оснований — представляется узким и провинциальным. Лучше бы всего, — так заключил Папст, — если бы она для начала к нам приехала. Пусть она сошлется на вас, я сам охотно с ней познакомлюсь.

Тут Папст распрощался со мной, и я сел в машину и поехал в кафе-молочную.