Киппенберг

17

Уходя последним из конференц-зала, я взглянул на часы. Было половина пятого. Из старого здания, как водится, уже кое-кто просачивался на волю. Дверь в машинный зал была открыта, и оттуда доносился громкий спор, даже ссора: все Леман с Мерком! Я зашел к фрау Дегенхард; она перепечатывала то, что ей продиктовал Босков.

— И это занятие для технической ассистентки с квалификацией оператора, — сказал я. — А наша Анни наверняка сейчас балуется кофейком, в котором мы оба больше нуждаемся!

Я уселся за шнайдеровский стол и набрал номер секретариата. Занято. Фрау Дегенхард перестала стучать и закурила сигарету. Вид у нее был измученный. Номер секретариата все еще был занят. Некоторое время я сидел молча напротив фрау Дегенхард. Потом спросил:

— В целом как у нас пошло, по вашему мнению?

— Слишком суматошно, — ответила она. — В результате от вчерашнего воодушевления уже и следа не осталось.

— Если б только это! — сказал я.

— Режиссер беспокоится за свою труппу, — спросила она, — или дело в пьесе?

Я улыбнулся.

— И пьеса хороша, и исполнители тоже, и без суматохи вначале не обойдешься. Сцена слишком мала.

— Что же делают в таких случаях?

— Звонят по телефону и едут в Тюрингию к доброму дядюшке Папсту. — Я опять набрал номер секретариата. Короткие гудки привели меня в ярость. — Ох уж эта Анни! Пьет себе кофе и сплетничает!

Фрау Дегенхард неожиданно рассмеялась.

— Что тут смешного? — спросил я.

— Мне она уже успела выложить эту историю, — ответила фрау Дегенхард.

— Вы даже меня заинтриговали, — сказал я.

— А знаете, почему Ганс-Генрих собирается отрастить себе волосы?

— Ради бога, не томите, я потом отвезу вас домой и переправлю ваших детей к Босковам.

— Ну, ладно, — согласилась она и, пока курила сигарету, поведала мне всю историю.

Итак, Шнайдер — вчера днем, когда мы дожидались его, — либо захотел еще раз получить подтверждение своей неотразимости, либо и вправду пожалел Кортнера, без конца глотающего таблетки. Так или иначе, он решает вернуть домой заблудшую дочь патрона. Старшая дочь Шнайдера учится в той же школе. Шнайдер наудачу едет туда и подстерегает строптивую кортнеровскую девчонку на трамвайной остановке, она, конечно, в окружении одноклассников, здоровается с ним, но послушно сесть в машину, как он это себе, по-видимому, представлял, даже и не думает. Чтобы совсем ее не упустить, ему волей-неволей приходится влезать следом за ними в трамвай и протискиваться к ней в этой толчее. Шнайдер, конечно, не догадывается, что против него составлен заговор, и сразу же становится его жертвой. Кортнеровская дочка, как только он наконец до нее добирается, знакомит его со своими одноклассниками. Тут есть и девочки: ах, боже мой, какие они уже все взрослые и хорошенькие. Наконец-то Шнайдер может продемонстрировать свою великолепную голливудскую улыбку. Забавно в этой истории то, что дочка Кортнера, которая хорошо знает доктора Шнайдера, поскольку он часто бывал в доме ее родителей, обводит его вокруг пальца отнюдь не с помощью голубых и карих глаз своих подруг. Она представляет его как известного химика, специалиста по белкам и проблемам современной генетики. Хитрый ход, ибо ничто так не льстит тщеславию Шнайдера, как признание его научных успехов. Молодым людям накануне выпускных экзаменов кортнеровская дочка рекомендует его как консультанта и напускает на него мальчишку, по-видимому, лучшего знатока биологии во всей школе. Тот засыпает Шнайдера коварными вопросами. Волосы у этого мальчишки особенно длинные.

Сначала Шнайдер думает: что нужно этому хиппи, этому долговязому с женской прической, он же и выглядит как девчонка, терпеть этого не могу, как ему только не стыдно! В мое время походить на девчонку было стыд и позор, но в таких и капли мужского достоинства нет. И еще: не может быть, чтобы он хоть что-нибудь смыслил!

Но именно длинноволосый пристает с вопросами, уровень которых рушит представления Шнайдера об этом мире.

— Меня интересует одна проблема, господин доктор, если вы позволите…

Шнайдер позволяет.

И парнишка говорит:

— Большинство аминокислот определено двумя или большим числом кодов, но для трех кодов не существует соответствующей аминокислоты, и если они появляются в цепи информационной РНК, то аминокислота в нее не включается. Присутствие этих нонсенс-кодов, как я читал, может, например, свидетельствовать о конце полипептидной цепочки. Но наш учитель биологии не хочет этого признавать. Он считает, что разрыв цепи — это активный процесс и происходит не только из-за того, что в цепи возникает некий неразборчивый код…

— Но послушайте, — говорит ошеломленный Шнайдер, и теперь ему кажется, что длинные волосы делают лицо паренька даже одухотворенным. — Это ведь самые последние работы, как вы до них докопались? В школе же не проходят всю эту историю с амберкодом?

— Я занимаюсь этим помимо школы, — отвечает молодой человек, он собирается изучать в университете молекулярную генетику.

Шнайдер поражен. Очень способный юноша. Даже по прическе видно, что такой талант совершение не придает значения внешности. Шнайдер вспоминает об Эйнштейне. Кортнеровская дочка давно вышла, а он и не заметил, да это его больше не интересует. В задумчивости он доезжает до конечной остановки, а потом возвращается обратно к своей машине, и, чем дольше он едет, тем глубже кажется ему связь между талантом и длиной волос.

Анни, закончила фрау Дегенхард, гася сигарету, конечно, мало что поняла в этой истории, ее, главным образом, занимало в ней то, как ловко удалось непослушной дочери пресечь эту, пусть продиктованную добрыми чувствами, попытку вернуть ее домой.

Больше я не пытался пробиться в секретариат.

— Мне нужно зайти в отдел химии, — сказал я. — У вас есть, наверное, справочник гостиниц. Закажите мне, пожалуйста, номер, как можно ближе к Папсту. — Шлейзинген подойдет, можно Ильменау или Зуль…

Фрау Дегенхард не ответила. Своим молчанием она напоминала мне о том, что я собираюсь ехать завтра не один. Наконец она произнесла сухо:

— В это время года в тех местах не так-то просто получить номер.

И я почувствовал неловкость от того, что она хочет взять на себя роль судьбы.

Хотеть, желать, думал я, — это хорошо, конечно, но жизнь есть жизнь, и своей жизнью я должен распоряжаться только сам!

— Попробуйте, пожалуйста, может, мы еще застанем дядюшку Папста на заводе, — попросил я.

Фрау Дегенхард принялась набирать номер.

— Закажите срочный.

Она отмахнулась.

— Уже соединяют.

И действительно, доктор Папст еще не ушел. У себя в кабинете его, конечно, не было, но его пошли искать. Мы ждали. Наконец фрау Дегенхард передала мне трубку.

— Соединяю с директором! — прокричал голос в трубке.

Потом я услышал частое, как после быстрого бега, дыхание доктора Папста.

— Коллега Киппенберг? Извините, заставил вас ждать, но я был в цехе.

Я осведомился о здоровье его жены.

— Спасибо, лучше, — слышимость на этот раз была великолепная. — Можно сказать, с каждым днем идет на поправку.

Я перешел к делу: необходим срочный разговор о нашем возможном сотрудничестве и обязательно у вас на месте.

— Приезжайте, когда хотите! — прокричал доктор Папст.

Из-за реконструкционных работ он бывал на предприятии и по выходным.

— Если дороги у вас не слишком занесены, — сказал я, — ждите меня завтра во вторую половину дня. Надеюсь, гостиницу мне удастся раздобыть где-нибудь поблизости. Помните, я говорил вам про свою знакомую? Да, да, та самая! Речь шла о работе, вы хотели с ней побеседовать. Если это удобно, я захвачу ее с собой. Можно будет ее где-нибудь поместить?

Доктор Папст заверил меня, что это можно устроить. Итак, до завтра! Я повесил трубку.

Харру, Боскова, Шнайдера, Хадриана и Юнгмана я нашел в старом здании в отделе химии. Они стояли, сгрудившись, в стеклянной комнатке Хадриана, и мне сразу же бросилось в глаза разительное несоответствие между теоретическими рассуждениями в конференц-зале и реальной обстановкой этой устаревшей лаборатории. Сейчас из всех словно выпустили воздух, люди сникли, и только у Боскова на лице я по-прежнему видел хорошо мне знакомое упорство и решимость не сдаваться именно в безвыходных ситуациях. Я вошел подчеркнуто энергичной походкой, и от меня не ускользнула общая опустошенность и растерянность, которые у Шнайдера, пребывавшего в самом скверном расположении духа, выливались в беспорядочную ругань:

— Дерьмовый реактор, сволочной опыт, будь она проклята, эта чертова технология!

— Ну, ну, потише! — сказал я.

От меня не ускользнуло и то, что при моем появлении в их глазах засветилось ожидание. Сейчас они смотрели на меня, как когда-то в прежние времена — а позднее этого уже не было, — смотрели с невысказанной надеждой: уж Киппенберг-то всегда знал, чего хочет и что будет дальше, и на этот раз знает. Он не заставит их участвовать в бессмысленной гонке, когда застреваешь уже на старте. Что-нибудь ему придет в голову, он найдет выход.

— Вроде бы, — нерешительно произнес Хадриан, — кажется, что это нереально, то есть почти нереально. Но мы вроде бы должны что-то придумать, в крайнем случае пусть даже…

— Вроде бы, вроде бы, — передразнил Босков, — ты мне здорово действуешь на нервы!

Да, мы не впервые оказывались в тупике, сколько раз такое случалось, особенно в начале исследований или когда они велись на стыке наук: это было частью нашей работы. И растерянность появлялась, и даже отчаяние. Кто на испытал разочарований, внезапной утраты веры, неожиданных спадов, неудач как раз тогда, когда все предвещает успех, тот не знает, что такое наука.

— Ну-ну! — сказал я. — Может, здесь кто-нибудь, думает, что путь от науки к производству усыпан розами? Если так, то этот человек питается иллюзиями. Правда, и у меня они были! Единственный, кто совершенно от них свободен, — это Леман, и впредь мы должны внимательнее относиться к его скептическим замечаниям.

Юнгман так страдал от сознания вины, что забыл даже про свою губу. Шнайдер огрызнулся:

— Да подите вы с этим скепсисом! Сами-то все наперед знаете! А вы, Харра, что же не строите из себя, как обычно, большого умника?

Но и неутомимый Харра был сейчас на пределе. И объявил об этом весьма характерным для него образом:

— Чтобы ни у кого не было никаких иллюзий, — забубнил он, — заявляю, что не чувствую себя в настоящее время компетентным, вот так. Моя компетентность пасует перед тем простым и неопровержимым фактом, что поддерживать постоянной температуру реактора в этой конуре, даже если нам и удалось бы его здесь разместить, не удастся. А это значит, что определить теплоту реакции мы не сможем.

То, что Харра так открыто, при всех сдался, на какое-то время выбило меня из колеи. Однако выражение лица при этом я сохранял непроницаемое. Потому что теперь все смотрели на меня, но не требовательно, а с надеждой. И я подумал: прыгнул высоко, а приземлился плохо. Не в первый раз появлялась у меня эта мысль. Однако прежде в подобных ситуациях я знал, что за моей спиной стоит Босков. Сегодня же, хотя он меня всячески подбадривал, я чувствовал странное одиночество. Доверие Боскова теперь как бы не имело ко мне отношения. Босков старался поддержать человека, которого на самом деле не существовало. Реальный Киппенберг, стоящий здесь, в хадриановской комнатке, втайне от Боскова совершал сделки с шефом. Вдобавок эти компромиссы он выставлял как добродетель человека трезвого ума. А теперь еще и с Кортнером снюхался! У всех у нас рыльце в пушку. И правда, знал бы Босков, насколько рыльце в пушку у этого Киппенберга, послал бы его ко всем чертям, пускай его топчут, да еще и прибавил бы: сам виноват, поделом ему.

Да, какое-то время я чувствовал себя чертовски одиноким. Больше того, никогда мне не было так одиноко, никогда у меня не было так гадко на душе, как сейчас, под взглядами моих сотрудников, которые доверяли мне. Но я еще раз справился с охватившей меня слабостью, преодолел чувство вины и презрения к самому себе за то, что не двинул тогда Кортнера по роже. Ведь каждый из этих людей знал, что я ничего не могу им предложить, никакого выхода, ни намека на идею. Они и не ждали от меня какого-то гениального фокуса. Они хотели только одного: чтобы я поддерживал в них оптимизм. И пока я оставался с ними, да еще в качестве руководителя рабочей группы, я обязан сделать так, чтобы это желание было удовлетворено. И пусть у меня рыльце в пушку и, возможно, я ничем не лучше Кортнера: у меня еще достаточно стойкости, чтобы и самому не впасть в отчаяние, и другим внушить:

— Только без паники! Мы в конце концов это одолеем. Просто смешно! — И, подмигнув, я добавил: — Вроде бы.

Потом я дал указание Шнайдеру повторить эксперимент с разными количествами исходного вещества и независимо от технического решения вместе с Харрой прохронометрировать весь процесс, прежде всего исследовать стехиометрию промежуточных реакций. Больше экспериментов, больше данных и, самое главное, возможно более точный учет всех погрешностей.

— В общем, давайте думайте, — сказал я. — А я в любом случае еду в Тюрингию. Кстати, — произнес я под конец, — если мы когда-нибудь снова, как сегодня, зайдем в тупик, придется придумывать что-то вроде бомбуса!

— Как? — спросил Харра. — Что?

— А что это такое бомбус? — подхватил Шнайдер.

— Bombus terrestris, — сказал я. — Шмель. Физики, — выдумывал я на ходу, — доказали, что он вообще не может летать. Размеры туловища, сопротивление воздуха, амплитуда и частота взмахов его крыльев — если все это учесть, то получается, что ни подъемной силы, ни тяги недостаточно, то есть эти твари в смысле теории абсолютно неверно сконструированы! А летать все равно летают.

— Да уж, это каждому ребенку известно, вот так!

— Вроде бы, — сказал Хадриан, — в общем шмели о этим справились, но наверняка каждому в отдельности это дается с большим трудом!

Ну вот, что и требовалось доказать! — подумал я, когда все стали расходиться. Босков попрощался, добавив:

— Увидимся позже у меня.

Харра явно почувствовал новый прилив энергии, позвонил Леману, который ждал его в машинном зале, и распорядился:

— Нужно еще раз провести контрольные вычисления, вот так.

Хадриан, выпуская клубы сизого дыма, обсуждал со Шнайдером размещение аппаратуры в завтрашнем эксперименте. Юнгман крайне деловито твердил:

— Мне еще нужно к завтрашнему дню технологическую схему… и тепловой поток определить…

— Главное — спокойствие! — сказал я. — В принципе все идет по плану. Первые шаги всегда немного сбивчивы, но, когда я вернусь из Тюрингии, все встанет на свои моста.

На самом деле я совсем не был уверен, что мне удастся заполучить доктора Папста в партнеры.

Нужно было обдумать и другие варианты, во всяком случае, настроен я был отнюдь не оптимистически. Но я знал, что, если человек захочет, всегда и во всех случаях выход найдется. А хотеть человек должен всегда — это вошло мне в плоть и кровь.

Когда в половине шестого я вез фрау Дегенхард домой, то от усталости совершил две типичные для водителя ошибки: неправильно переключил скорость и слишком резко затормозил на покрытой льдом улице, так, что машина — к счастью, это произошло не на магистрали — завертелась волчком. И снова пришлось мне выслушать от испуганной фрау Дегенхард, что раньше я водил машину гораздо лучше.

— Вам все равно придется минуту подождать, — сказала она. — Ради того, чтобы мои дети остались целы, я поставлю вас на ноги чашкой кофе.

Наверху, в дегенхардовской квартире, я вытащил из кармана пальто две обещанные модельки старых машин и вручил их мальчикам. Оба поблагодарили, но, к моему удивлению, только старший Михаэль был явно обрадован. Прочитав названия машин: «Packard Landaulet 1912… Maxwell Roadster 1911», он протянул брату руку ладонью вверх и заявил:

— Гони полмарки!

— Ах вот оно что?! — ухмыльнулся я.

Фрау Дегенхард сердито выговаривала Михаэлю:

— Разве я тебе не объясняла, что неблагородно спорить с маленьким братом на деньги?

Но Томас запротестовал: он ни за что не хотел, чтобы его считали маленьким. А я сказал:

— Похвально, во всяком случае, что ты верил в мою честность!

— Да вовсе нет! — ответил Михаэль. — Мы оба не верили, что вы сдержите слово, но я рискнул!

Я посмотрел на Клаудию. Она держалась в сторонке и помалкивала.

— К сожалению, у меня было всего две машинки, иначе и тебе бы досталась, — сказал я. — Но ты ведь любишь читать?

Она кивнула.

Я вытащил из кармана книжку издательства «Инзель», которую выбрал утром второпях и не успел даже завернуть. Клаудия взяла ее и, взглянув еще раз на машинки братьев, прочла заглавие «Кукольное представление о докторе Фаусте» и с довольным видом кивнула. Но, открыв книгу, спросила, нахмурившись:

— А почему тут написано «Шарлотта Ланквиц»?

— Это прежняя фамилия моей жены, — объяснил я. — Книга принадлежит ей, но я думаю, что она ничего не будет иметь против, если я ее тебе подарю.

— А кто это доктор Фауст? — спросила она.

Фрау Дегенхард вошла с подносом и прервала наш разговор.

— Чемодан уложен? А портфели на завтра? Михаэль, проверь еще раз! И одеваться! Шарф не забудьте и перчатки.

Когда я вслед за фрау Дегенхард шел в комнату, я услыхал, как мальчики ссорились из-за машинок.

Мы уселись в кресла друг против друга, как в прошлый вечер; я с удовольствием выпил крепкий кофе и заметно взбодрился. Теперь, когда я пришел в себя, трудный рабочий день с его делами и заботами показался мне сном, прервавшим мой вчерашний разговор с этой женщиной.

Фрау Дегенхард сказала:

— У них есть номер в гостинице неподалеку.

Эта фраза прозвучала вроде, бы без всякой связи и тем не менее была неслучайной, она являлась как бы продолжением разговора.

— Там, в горах, два часа снегопада — и мне уже от дядюшки Папста не выбраться, — ответил я. — Ну что, вы теперь почти сообщница, и как, не облезла позолота с прежнего идола?

Что-то вроде усмешки появилось на лице фрау Дегенхард, но она сразу же ее согнала.

— Вам виднее, как поступать, — и прибавила с нажимом: — это с одной стороны! — Она взялась за кофейник: — Тут еще хватит на одну чашку.

— Спасибо, с удовольствием, — поблагодарил я и протянул чашку. Отпивая глоток, я взглянул на нее: — А с другой стороны?

Закурив и откинувшись в кресле, она заговорила вполголоса, не так бойко, как обычно, а словно думая вслух:

— С вами непросто. Вчера вечером я еще долго размышляла над вашими словами. Есть вещи, которые кажутся человеку совершенно немыслимыми, и, чтобы с ними смириться, ему приходится расстаться с многими прежними взглядами и суждениями.

— Вот мы и добрались до основной проблемы нашего времени, — сказал я, пытаясь небрежным тоном снизить серьезность ее слов.

— Основная проблема, — сказала она, — да, быть может, это действительно так. Если вдуматься, при нашем строе я выросла совсем другим человеком, чем была бы при иных обстоятельствах, с политическим сознанием, с пониманием общественных взаимосвязей, у меня как женщины есть ощущение настоящей свободы, собственной необходимости; еще моя мать по сравнению со мной была только домашней рабой, слова: молчи, занимайся своими кастрюлями — до сих пор звучат у меня в ушах. И все-таки во мне живы традиции моих бабушек, от стишков в альбом и пения хором на праздниках до представлений о супружеской верности. А вы все эти святыни безжалостно разрушили, прежде чем я сама пришла к таким взглядам, против которых восставало все мое существо. Гораздо удобнее жить с иллюзией собственной абсолютной правоты, чем с сознанием, что действовала необдуманно.

— Безжалостно… — повторил я. — То, что заставляет одного человека задуматься, а двоих начать разговор, не может быть безжалостно, это относится и к тем справедливым словам, которые вы вчера бросили мне в лицо. А что касается отживших традиций, вы заставили меня задуматься, вы отчасти правы, в нашей жизни еще много есть такого, что эти традиции питает. Но оставим пока эту тему. Вы ведь еще не сказали, а что же «с другой стороны».

— С другой стороны, — ответила она, — ваша поездка в Тюрингию с этой знакомой тоже может оказаться ошибкой. А вы не тот человек, который станет долго обманывать самого себя. Как бы не получилось так, что в один прекрасный день вы вдруг осознаете эту ошибку. И не дай бог вам тогда очутиться в таком же угнетенном состоянии, в какое вы привели меня вчера вечером.

— Что ж, выходит, я просто щепка, которую песет поток, — так же серьезно сказал я, — но ведь это не так, хоть мне точно и неизвестно, как обстоит дело со свободой воли. Пусть я совершаю ошибку, это значит лишь, что потом мне придется спросить себя, почему человеку свойственно ошибаться. И раз я завтра еду не один, — заключил я, — значит, так и должно быть! Значит, это не ошибка, а если и ошибка, то она неизбежна.

— Неужели это говорит человек трезвого ума, каким вы себя считаете? — спросила она.

— Да конечно же! — ответил я. — Если я утверждаю, что так должно быть, значит, все учтено: и коэффициент полезного действия, и тот вред, который я могу причинить.

— Коэффициент полезного действия будет, конечно, работать на вас, — сказала она, — ну а вред, по-видимому, будет причинен другим.

Я поднялся.

— Так однозначно нельзя, пожалуй, оценивать результаты наших поступков. Я не гонюсь за лишними ошибками, мне более чем хватает институтских проблем, правда, к сожалению, мне не удается отделить их от так называемых личных. — Я в раздумье смотрел на нее: — Я хочу сказать вам одну вещь: у меня такое чувство, будто внутри меня все переворачивается до самого основанья. И в этой ситуации, конечно, может случиться, что я потеряю ориентацию. Но если это произойдет, я вспомню вас и ваши слова.

Она покачала головой. Должно быть, сейчас она чувствовала почти то же, что и я: мы стали ближе друг другу. Во всяком случае, она произнесла:

— Кажется, мы, люди, и в самом деле можем что-то значить друг для друга…

И в ушах у меня зазвучал голос Шарлотты: «…если не замыкаемся в себе».

В коридоре на чемодане сидела Клаудия и читала подаренную мною книжку.

— А почему бы вам не поехать с нами? — спросил я фрау Дегенхард, когда она прощалась с детьми. — Мы сдадим всех троих Босковам, а потом я приглашаю вас поужинать.

— Это предложение так ново и так ошеломило меня, — сказала она, — что мне нужно будет сегодня весь вечер приходить в себя. Поглядим, возникнет ли у вас еще когда-нибудь такое желание!

— А давайте, — ответил я весело, — поспорим на полмарки?

Мы вышли. Обоих мальчиков вместе с чемоданом и сумками я поместил на заднем сиденье, а Клаудию взял к себе вперед, но так крепко затянул ремни, что она почти не могла шевелиться.

— Чтоб уж было надежно, — сказал я, и мы поехали.

— Кто такой доктор Фауст? — спросила Клаудия.

— Как тебе сказать… — Я принялся лихорадочно перебирать в памяти обрывки школьных и рабфаковских знаний. — Алхимик был такой в средние века, проще говоря, ученый.

— Как вы? — спросила Клаудия.

— Приблизительно, — ответил я. — Ну, в грубом приближении, то есть, конечно, совсем не такой. Потому что тогда еще верили в волшебство и духов.

— А вы в духов не верите?

— Конечно, нет! Я же современный ученый.

Клаудия замолкла. Зато мальчишки перегнулись через спинку сиденья и начали мучить меня вопросами.

— А почему на спидометре цифра сто сорок? Ведь предел у этого драндулета сто двадцать пять!

— Плюс минус десять процентов, — объяснил я терпеливо, — получается сто тридцать семь и пять десятых.

— А современный ученый и правда не верит в духов? — спросила Клаудия.

— Правда не верит.

— А почему у вас на щитке написано «сливочное масло»? — спросил Михаэль.

— Сливочное? — удивился я.

— Ну да, по-русски, — пояснил мальчик.

— По-русски маслом называют и машинное и сливочное, а это указатель давления масла.

Бесконечные вопросы постепенно начали действовать мне на нервы.

— Господа, прошу тишины, мне нужно следить за дорогой.

Клаудия глубоко вздохнула.

— Тебя еще что-нибудь волнует? — спросил я.

— Но ведь вам же надо следить за дорогой, к сожалению.

— Ладно, не томи, — сказал я, — выкладывай!

— Все дело в духах, — объяснила она. — У нас на уроке в школе говорили про могучий дух Маркса. А вы говорите, что никаких духов не существует.

Я был так озадачен, что, делая правый поворот, зацепил колесом тротуар, на что с заднего сиденья сразу же раздалось:

— Он так куда-нибудь врежется!

Тут я обиделся и молчал до тех пор, пока у Адлергештелля не выбрался на расчищенную дорогу. Машин было еще мало, и я сел поудобнее.

— Послушай, Клаудия! — начал я. — Когда я говорил о духах, то имел в виду не привидения, понимаешь? Они бывают только в сказках. А кроме этого, существует еще так называемый человеческий дух, функция коры головного мозга, я имею в виду высшую нервную деятельность. Ясно тебе?

— Нет! — ответила Клаудия.

— Но ты знаешь, что такое разум. Ну, другими словами, что мы очень многому можем научиться, что у нас есть фантазия и изобретательность, что мы единственные животные, которые могут создавать сложные орудия труда. Вот эти мозговые способности называют еще духовными. И если человек необычайно умен, — я так вспотел, что мне пришлось расстегнуть пальто и размотать шарф, — много чего совершил, открыл, способствовал прогрессу, то тогда говорят, что в нем могучие духовные силы, и у Маркса, и у Эйнштейна, и у других знаменитых людей были могучие духовные силы. Понимаешь теперь разницу?

— Да, — ответила она и тут же спросила: — А у вас тоже могучий дух?

— Нет! — ответил я со всей определенностью. — Сегодня только много людей вместе могут образовать что-то похожее на могучий дух.

Мальчики сзади о чем-то вполголоса переговаривались. Скосив глаза, я увидел, что Клаудия кусает нижнюю губу. Это еще не конец, подумал я с испугом.

— Но мы ведь не животные! — произнесла она с нажимом.

— Конечно, ты от обезьяны произошла, — крикнул ей Михаэль, — а ты как думала!

— Не вмешивайся в разговоры, которых не понимаешь! — отрезала Клаудия.

— Знаешь что? — сказал я дружелюбно, но не без тайного коварства. — Ты в ближайшие дни поподробней расспроси обо всем этом моего коллегу Боскова! Главное, пусть про духов тебе еще раз объяснит!

Она кивнула, и я вздохнул облегченно. Мы уже проехали Грюнау.

Улица, которая вела к Шмёквицу, была покрыта льдом и остатками смерзшегося снега, поэтому ехать по ней было трудно. Добравшись наконец до Каролиненхофа, я стал разворачиваться, чтобы поставить машину под фонарем. В доме наше прибытие, очевидно, заметили, потому что Босков встретил нас уже в дверях и приветствовал детей прямо-таки торжественно.

Босковский дом стоял, да и по сей день стоит посреди большого сада, который спускается к каналу. Здание из обожженного кирпича повернуто к улице помпезным фасадом с завитушками и украшениями, псевдовизантийский стиль которого всегда повергал меня в трепет. Но, во всяком случае, этот архитектурный кошмар с полуциркульными арками, стрельчатыми сводами, контрфорсами, фиалами, многочисленными эркерами и башенками должен был возбуждать детскую фантазию: тут детям, вероятно, приходили на ум сказочные дворцы и замки с привидениями. В свое время, когда здесь была тихая сельская местность, дом был виллой одного вернувшегося из Америки немца, обладавшего, кроме денег, еще и чудовищным вкусом. Внутри Босков его слегка перестроил, а заднюю часть дома прикрыли большой террасой, выходившей в густой сад.

Босков встретил нас в некоем подобии церковного портала, по обе стороны которого располагались аллегорические скульптуры с отбитыми носами.

— Ну, — сказал он, обращаясь к детям, — вот вы и снова у нас, уж мы заждались! Ну давайте быстренько, знаете ведь, где что.

Клаудия спросила с волнением:

— А можно мне опять спать в комнате Спящей красавицы?

— Ну, конечно, — ответил Босков. — Где же еще? — И пока мы проходили в дом, объяснил мне: — Это комната девочек, она в башенке с окном. Есть ведь сказка про Спящую красавицу, которая в такой вот башне уснула. Однажды ее тут прочитали, тогда Клаудии было, наверное, лет пять, и с тех пор она упрямо твердит, что Спящая красавица могла заснуть только у нас в башне, и наши девчонки тоже уверены, будто именно здесь она укололась о веретено…

Мы стояли в прихожей. Я окинул взглядом анфиладу комнат, соединявшихся широкими раздвижными дверьми. Эркеры, выступы, лестницы придавали дому внутри своеобразную прелесть. Из первой комнаты во вторую вели ступеньки, в третьей был необычно высокий потолок, чуть ли не вдвое выше, чем в остальных. В этой комнате были даже антресоли, тянувшиеся с трех сторон вдоль стен, по-видимому, это помещение предназначалось для библиотеки, которая, кстати, и сейчас тут находилась.

Все это большое хозяйство вела сестра Боскова, женщина лет пятидесяти; в свое время она вышла замуж за одного из друзей Боскова, незадолго до конца войны ее мужа казнили в тюрьме. В этот час из босковского клана отсутствовали только две его дочери. Старшая, врач, была на ночном дежурстве в клинике. А младшая, славистка и главный редактор женского журнала, редко появлялась дома раньше восьми. На кухне я поздоровался с одним из зятьев, мужем редакторши, это был человек моего возраста, ученый, астрофизик. Сейчас он занимался тем, что отсекал куски от круглой шестифунтовой буханки хлеба, и делал это с ловкостью, свидетельствовавшей о многолетнем опыте. Девочка с косами намазывала хлеб маслом. Дегенхардовским мальчишкам с остальными детьми поручили накрывать на стол.

Босков без пиджака, сунув большие пальцы в проймы жилета, стоял в дверях кухни. Он волновался все больше.

— Да что ж это никак не могу вспомнить, в «Спящей красавице» говорила что-нибудь добрая фея про принца или нет?

Девочка, намазывавшая хлеб, сказала:

— Да ничего она не говорила, просто обещала, что принцесса через сто лет проснется!

— Вовсе нет, — ответил Босков. — Глупости! — И снова погрузился в размышления.

Я обратился к его зятю:

— А почему вы покупаете эти круглые шестифунтовые буханки? Ведь они дают куски со слишком большим эксцентриситетом.

— Мысль неплохая! Следовало бы свести его до нуля, куски тогда будут получаться совершенно круглыми, — в тон мне ответил астрофизик.

Девочка с косичками отнеслась к этой болтовне с чисто практической точки зрения:

— На круглые куски и круглую колбасу удобней класть!

— Идеально было бы ввести единые стандарты для булочников и мясников, — сказал я и вышел из кухни вслед за Босковом.

В той самой библиотеке с антресолями я поздоровался с его сестрой, которая сидела за вязальной машиной. У ее ног играла самая младшая представительница семейства, четырехлетняя Габи, которая так замотала своего игрушечного мишку эластичными бинтами, что у него выглядывали одни глаза.

— Несчастный случай? — спросил я.

— Гололед, — ответила девочка. — Все переломано!

В соседней комнатке сидел второй зять и читал.

Он не мог подняться нам навстречу, потому что не хотел тревожить сон черной как ночь кошки, которая свернулась клубком у него на коленях. Мы поздоровались без всяких церемоний, я придвинул себе кресло. Поскольку историк не обращал на нас внимания и продолжал читать, я спросил Боскова:

— А сегодня во время перерыва действительно был кто-то из министерства финансов?

— Когда речь идет о деньгах, они реагируют в течение суток, — сказал Босков. — Они же знают, как обстоит дело в области химической технологии с охраной патентов. Чтобы запатентовать за границей, нужно уйму валюты! А химики у Дюпона все равно найдут способ обойти наш метод. Именно поэтому я считаю, что его надо не защищать патентом, а как можно быстрее и выгоднее продать и получить валюту.

Я кивнул:

— Но по крайней мере хоть в развивающиеся страны доктору Папсту удастся экспортировать.

— Да уж скорее с помощью нашего метода, чем с японской установкой, — сказал Босков. — Но все, что связано с патентованием, будет, конечно, решаться в другой инстанции. Дело только в том, что там заняты подготовкой к съезду, и все, что сейчас туда попадет, будет пока положено под сукно.

— У нас в институте все надежно, — сказал я. — Кроме Юнгмана, Харры, Шнайдера, меня и вас, никто, даже Кортнер, ни о чем не догадывается.

В распахнутых дверях появилась Клаудия и объявила:

— Мыть руки и ужинать.

Затем она осторожно подкралась к телевизору, где сверху на плоской поролоновой подушке, в совершенно расслабленной позе, так что передние и задние лапы свешивались по обе стороны ящика, спал огромный сиамский кот. Клаудия почесала его за ухом, и в ответ раздалось такое громкое мурлыканье, что мы услышали его в другом конце комнаты:

— Какой здоровенный вымахал, — заметил я, — как, кстати, его зовут?

Историк захлопнул книгу, поднялся и осторожно переложил черную кошку с колен на кресло. Сквозь стекла очков я увидел у него усмешку, притаившуюся в уголках глаз:

— Мы назвали его Килидж Арслан, — ответил он совершенно серьезно. — Этим мы хотели увековечить память славного сельджукского султана, который со своим доблестным войском в тысяча сто первом году разгромил разбойничьи орды крестоносцев.

— Теперь припоминаю, — кивнул я, — а вон та черная в кресле, она тоже кого-нибудь увековечивает?

— Этот из молодых наших котов, — вмешался Босков. — Я ведь вам рассказывал, как из-за этих тварей тут осенью все против меня голосовали.

— По этой причине, — так же серьезно продолжал профессор истории, — мы нарекли многообещающего экс-кота и выдающегося крысолова Тариком. Ведь именно Тарик ибн Сияд, предводитель берберов, подчинявшийся, кстати, получившему незаслуженную известность Мусе ибн Нусаиру, пересек Гибралтар и в устье Вади-Бекка в семьсот одиннадцатом году нанес Родериху решительное поражение.

— Вот-вот, — сказал Босков. — А потом они же еще над тобой издеваются. Сходи в прихожую, ударь в гонг, но только один раз, — попросил он Клаудию. — А теперь обратите внимание на кошек!

Раздался удар гонга, черный кот пронесся мимо нас как молния, и громадный сиамский тоже спрыгнул со своего возвышения.

— Так сказать, павловский колокол, — сказал я. — Интересно, какую бы они скорчили мину, если бы сейчас в кухне не оказалось еды?

— Но, это… Это строго-настрого запрещено! — возмутился Босков. — Мы их специально дрессировали на этот гонг.

За стол уселось десять детей и пятеро взрослых. На ужин были сосиски, бутерброды и превосходный салат из сырых овощей, который я искренне похвалил; эту похвалу, как мне объяснили, заслужил астрофизик; в тот вечер ответственным за ужин был он. За столом Босков снова вернулся к волновавшему его вопросу:

— Ну ладно, отвечайте теперь коротко и ясно, говорила добрая фея про принца или нет?

— Я же тебе сказала, что принц тут ни при чем, — заявила старшая внучка.

На это Михаэль, сын фрау Дегенхард, объявил во всеуслышание:

— Ни при чем! А проснулась она все-таки от его поцелуя!

Тут все мальчики так громко рассмеялись, что я с удивлением на них взглянул.

— Ну, конечно, без принца тоже ничего бы не получилось! — согласилась девочка, слегка смутившись.

А Клаудия поставила все на свои места:

— Это просто фея сначала ничего не сказала про принца, а только что принцесса проспит сто лет.

— Теперь вспомнил, — сказал Босков, — а то я никак не мог успокоиться.

После ужина я еще полчасика посидел с ним и его зятьями. Наверное, нужно было воспользоваться удобным случаем и обсудить с Босковом кое-какие институтские проблемы. Но я не испытывал ни малейшего желания. Я был спокоен и расслаблен. И ощущал это всякий раз, бывая у Босковов. Что-то такое было в атмосфере их дома, не знаю даже, что именно, но здесь я чувствовал себя как-то защищенно. Теперь самых маленьких умывали и укладывали дети постарше, а теми в свою очередь руководили старшие.

Сестра Боскова пошла наверх, захватив с собой книжки, чтобы читать детям вслух.

— Это что, иллюзия? — спросил я. — Ведь я знаю, какая тут у вас идет бурная жизнь! И все-таки в вашем доме царит атмосфера мира и единения.

— Истинное единение и мир, — произнес Босков с отрешенностью, которой я у него раньше не замечал, — это ведь в конечном итоге две стороны одной медали, ну вы понимаете, о чем я хочу сказать: о жизни, достойной человека. Я всегда жил в истинном единении, вдвоем ли, как вы с женой, вчетвером ли, с двумя маленькими детьми. А жизнь в лагере… Не подумайте только, что я хочу как-то смягчить ужас пережитого. Но такого человека, как я, тюремная одиночка наверняка бы убила. А в Бухенвальде было настоящее единение, мы называли это солидарностью, и поэтому даже там нас нельзя было лишить человеческого достоинства. Теперь снова идет нормальная жизнь. Но жизнь в одиночестве для меня немыслима.

Отложив книгу, историк сказал:

— Когда я прохожу мимо какого-нибудь многоэтажного дома, и если к тому же это воскресенье, я всегда представляю себе сто семьдесят маленьких кухонь в ста семидесяти однокомнатных квартирах и вижу, как на ста семидесяти газовых плитах жарятся сто семьдесят шницелей на ста семидесяти сковородках, а в ста семидесяти кастрюлях варится картошка… И я не знаю, смеяться мне или плакать… Почему в этих огромных домах нет общей кухни, столовых, клубных помещений или какой-либо иной формы коллективной жизни? Не считайте меня сектантом. Пусть у каждого будет своя квартира, дверь которой он сможет закрыть, если устанет от людей. Но новое общество, каким является наше, должно планировать не одну экономику. Мы должны постепенно выработать концепцию общества, определяющую формы человеческого общения в будущем. Разобщение, к которому мы пришли — об этом я, мне кажется, могу судить, — не только не связано с человеческой индивидуальностью, но и не заложено изначально в социальную категорию, каковой является человек. Это разобщение — исторический продукт, или, лучше сказать, редукт, потому что человеческой сути всегда отвечали такие формы групповой жизни, которые можно было, например, наблюдать, правда, в несколько трансформированном виде, в дошедшей до нас деревенской общине.

— Однако жизнь в общежитии, которой я хлебнул в свое время, учась на рабфаке, — сказал я, — тоже нельзя назвать идеальным решением проблемы сосуществования людей, не связанных семейными узами.

— Я говорю о новых решениях, основанных на современном знании о человеке, — ответил историк. — Их надо искать и изучать.

— Искать и изучать, — вздохнул Босков, — но это в сфере социологии, а сводится-то все к проблеме градостроительства. А градостроительство — это обширное поле, как сказал бы Фонтане.

— И чтобы возделать его, — подхватил я, — потребуются миллиарды.

— Ну вот опять, — вздохнул историк. — Поскольку я не отрицаю примат экономики, мне остается только его проклинать! Все уродства классового общества вытекают, по моему убеждению, из капиталистического принципа конкуренции. Социалистическая революция сначала в национальном, а после сорок пятого и в международном масштабе его ликвидировала, но раскол в мире и необходимость сосуществования в наш атомный век вынуждают нас уже в глобальных масштабах придерживаться этого принципа, когда речь идет об экономическом соревновании двух систем.

Босков сказал с горечью:

— Надо честно признаться: всех этих необходимостей и непреложностей, с которыми нам приходится сталкиваться, мы никак не предвидели! Мир беспрестанно навязывает нашему обществу в целом и каждому человеку в отдельности противоречия, которые мы вынуждены преодолевать.

— Отнюдь не весь мир, — возразил астрофизик с неподражаемой смесью отрешенности и иронии на лице. — Вы, товарищи, имеете в виду всего лишь планету Земля. А наше общество с его проблемами — это не более чем взмах ресниц в океане космического времени. И невзирая на все ваши противоречия, советские и американские ученые, которые занимаются моей наукой, совместно работают над разгадкой квазаров, и, когда Бюраканская школа спорит с ортодоксальными космологами о Биг Банге, мы едины в нашем знании и незнании. Все вы не тому учились! В моей науке американцы без всяких ограничений предоставляют советским коллегам и нам данные своих наблюдений, обработанные компьютерами. На уровне моей науки земля неделима.

— Не забудь еще директоров зоопарков, — простонал Босков, чуть не плача от смеха. — Так дружно рука об руку никто не шагает по этой земле, как наши и западные директора зоопарков!

Под общий смех я поднялся и попрощался с зятьями и с сестрой Боскова, которая сидела в соседней комнате. Босков проводил меня до дверей. В прихожей мне попалась еще одна кошка, черная, с какими-то необычными бело-коричневыми пятнами, завидев меня, она, нервно вздрагивая, недоверчиво прижалась в угол.

— Интересный зверь, — сказал я, натягивая пальто.

Пока мы стояли с Босковом в открытых дверях, кошка проскользнула у меня между ног в темноту.

— Это Клеопатра Властолюбивая, — объяснил Босков.

— А скажите, — спросил я с интересом, — откликаются эти твари на свои громкие имена?

— Да вообще-то не очень, — ответил Босков. — Вообще-то все они откликаются на «кис-кис».