Киппенберг

22

Меня не беспокоили, дали выспаться, и, придя около десяти утра в институт, я первым делом заглянул к Боскову. Встретил он меня, как обычно, в коридоре в дверях своего кабинета. Вид у него был такой, словно он переродился. Он выступал теперь в роли организующего и координирующего центра нашего коллектива, не говоря уже о том, что он стал для нас своего рода «скорой помощью». Во всем облике Боскова появилась какая-то упругость, при его полноте совершенно неожиданная. Лицо дышало энергией, жаждой действия, но суетливости не было, несмотря на его холерический темперамент. Он был спокоен и сохранял удивительное присутствие духа.

— Ну вот, — молвил он, — вы и вернулись, мой дорогой. Давайте рассказывайте! Мне, правда, нужно будет скоро, — и он посмотрел на часы, — в Хеннигсдорф. С трансформаторным заводом в Оберешёневайде, к сожалению, ничего не выходит. Может, удастся договориться с Хеннигсдорфом или с заводом в Дрездене. Это все, что я смог выяснить по телефону. Но телефонного разговора недостаточно, когда собираешься так вклиниться в план, нужно ехать самому.

Мы сидели в креслах друг против друга. Перед выходом я звонил Боскову, поэтому на столе уже стояли два кофейника. Сложенная в несколько раз перфокарта опять стала жертвой уборщицы; Босков, конечно, толкнул свой шаткий столик коленом, и кофе выплеснулся на блюдца.

Я рассказал обо всех деталях планируемого с Тюрингией договора. Босков кивнул.

— Молодец, здорово вы все это провернули! Радость от этой похвалы я мог бы почувствовать, только когда с ложью будет уже покончено.

— Мы, конечно, должны отдавать себе отчет в том, — продолжал он, — что принятие таких далеко идущих решений не в нашей компетенции. Посмотрим, произойдет ли сейчас переориентация всех исследований, удастся ли осуществить связь науки с производством или это опять минует нашу затхлую лавочку, как кое-кто надеется. Его прервал телефонный звонок. Босков снял трубку.

— Шофер спрашивает, кому нужно отдать чертежи, которые он только что привез.

— Юнгману или прямо Трешке, — ответил я.

Босков, передав мои слова, прибавил: «Я через пять минут спущусь» — и положил трубку.

— В любом случае, — сказал он, — взять на себя такую ответственность, заключить временный договор с объединением народных предприятий мы имеем право, а принципиальные вопросы сейчас подождут. Но посмотрим, что скажет шеф, — он ткнул пальцем в мои бумаги, — на все эти проекты. Потому что на этаже у него в том здании такая гробовая тишина, что не по себе становится.

Продолжать работу, сказал я себе, что бы там ни было. Я спросил о ящиках в подвале старого здания.

— Электроника по списку, который вы сто лет назад составляли вместе с Харрой, почти полностью! — ответил Босков. — Анни нашла и бумаги, где в категорической форме говорится, что в приборах отказано.

— Вероятно, последняя шутка, которую сыграл с нами тот бандит.

— Да, — сказал Босков, — весьма возможно. Но кто скрыл от нас тогда, что ящики все-таки пришли? До этого мы уж точно докопаемся! — Он поднялся. — Юнгман прямо-таки блаженствует. Там и электромагнитные расходомеры, и датчики электропроводности, и даже дифференциальные манометры. Для нашей установки это прямо как по заказу.

Я помог Боскову надеть пальто. Мы вместе спустились по лестнице. Подумав о Ланквице, я спросил:

— Когда вы вернетесь?

Нет, на Боскова я не мог сегодня рассчитывать. Сейчас он едет в Хеннигсдорф, а потом у него назначена важная встреча, на которой должен быть окончательно решен вопрос о патентовании. В крайнем случае поздно вечером его можно будет застать дома.

Я пошел на машину, там сидел Леман. Они теперь работали с Харрой по сменам, что было, конечно, разумно, и только после обеда можно было застать обоих. Скептик Леман вынужден был признать, что эксперименты, которые с раннего утра проводятся в старом здании, дают вполне точные цифры.

— Это уже кое-что, — сказал он.

— К твоему сведению, у нас есть достаточно оснований надеяться, что нам удастся смоделировать непрерывный процесс в барабанного типа реакторе, разбив его на целый ряд ступеней, причем «Роботрон» позволяет при счете взять число ступеней достаточно большим, что обеспечит довольно высокую точность результата.

Я пошел в старое здание. Когда я заглянул в отдел химии и увидел, во что они превратили большую лабораторию, даже мне стало не по себе: все было буквально перевернуто вверх дном. Шнайдер и Хадриан уехали домой. Они с пятницы работали, не выходя из института, почти без перерыва, и им необходимо было отдохнуть. После обеда они намеревались вернуться, таким образом, около пятнадцати часов вся рабочая группа, за исключением Боскова, должна была собраться вместе.

Экспериментальная установка, которую они воздвигли, чтобы добиться нужного расхода сырья, производила устрашающее впечатление. Невольно я спросил одного из хадриановских химиков, видел ли все это шеф. Да, утром к ним заглядывал Ланквиц, ни единого слова не сказал и почти сразу же ушел. В лаборатории я пробыл недолго. Выйдя, я остановился на лестнице и попытался заставить себя пойти к шефу, чтобы это надо мной уже не висело. Посмотрим, что скажет шеф по поводу всех этих дел. У меня не было никаких иллюзий. Он этого ни за что не проглотит! Пока еще на этаже у шефа царит мертвая тишина, но скоро ей придет конец. Навсегда уйдут в прошлое времена согласия и полной гармонии, тот мягкий, тепличный климат, который так любит Ланквиц. Для него ужо было ударом, когда в среду он узнал о моих тайных контактах с Шарлоттой и Москвой. Да, пожалуй, лучше избегать столкновения, пока он не будет поставлен перед лицом уже достаточно большого числа свершившихся фактов.

Я направился было в новое здание, но увидел Трешке, поднимавшегося из подвала. Он рукой поманил меня к себе.

— Вы чертежи получили? — спросил я.

— Чертежи-то в порядке, — ответил Трешке и так надавил на слово «чертежи», что я, естественно, сразу же спросил:

— А что-нибудь другое не в порядке?

— Может, и так, — сказал Трешке, — а может, и нет. — И тут произошло нечто невероятное: оракул заговорил сам по себе, когда у него ничего не спрашивали: — Подружка Вильде, кажется, неплохо заменила вашу жену.

Я тщетно пытался постичь смысл этих слов. Просить разъяснений было бесполезно. Поэтому я сказал наугад:

— Вы так считаете?

Трешке накинулся на меня:

— Если бы я считал по-другому, то высказался бы на партгруппе! — И уже спокойнее: — Я еще ни разу в жизни не сказал за спиной ни о ком ничего плохого. — И со словами: — Это все, — он удалился.

Я пошел в свой кабинет, позвонил Вильде и, едва он снял трубку, спросил:

— Ну как поживает ваша подружка?

Вильде сразу же завелся:

— Да вы что, сговорились! Вернуться не успели из Тюрингии, и тоже сразу об этом!

— Вот как, — сказал я, — а что, она плохо заменяла мою жену?

— Прошу тысячу раз прощения, — ответил Вильде. — Мы на партгруппе это выясняли, но теперь я узнал, что шеф ей что-то продиктовал.

— Вы уж, пожалуйста, не доводите это до сведения фрейлейн Зелигер, — посоветовал я.

Вильде на мгновение умолк.

— Ну если так, — и он, кажется, наконец задумался. — Я с ней еще раз поговорю.

— Поговорите, — сказал я и положил трубку.

Я сидел за столом в мрачном настроении, потому что не любил разбираться в вещах и событиях, на которых был налет таинственности. История с подружкой Вильде мне совсем не нравилась. Пророчества Трешке всегда туманны, с этим уже ничего не поделаешь, но Вильде тоже не дал мне никакого вразумительного ответа, волей-неволей нужно было получить его у шефа.

Тут явился Юнгман. Мои знания по электротехнике оставляли желать лучшего, и я попросил его растолковать мне, какие могут возникнуть проблемы, если остановиться на индукционном способе нагрева реактора барабанного типа. В основе идеи, пришедшей мне в голову тогда в Тюрингии, лежал автоклав, где-то мною увиденный. Юнгман сидел рядом за столом и, рисуя на полях газеты, читал мне лекцию о рассеянных магнитных полях — труба-то ведь не является замкнутым, так сказать, витком…

— А практически к чему это приведет? — перебил я его.

— К некоторому снижению коэффициента полезного действия.

Едва Юнгман ушел, зазвонил телефон. Я снял трубку.

Это была Ева. Я реагировал на ее голос совсем не так, как в начале наших прежних телефонных разговоров: я не ощутил никаких перемен. Навсегда было покончено с этими уходами в некий эксклав, с попытками отыскать ничейную землю за границами пережитого, и с блаженной анонимностью тоже. Потому что ничейной земли не было, как и не было эксклава, в котором мое существование казалось отделенным от общего течения жизни. Этой жизнью, яркой и многообразной, мне и надо было жить. А анонимность? В тот момент, как я понял, что она была просто желанием уйти от себя нынешнего в мое потерянное «я» прошлых лет, с нею было покончено. С этой минуты я должен включить Еву, как и любого другого человека, в реальную жизнь или, если я от этого отказываюсь, остаться прежним Киппенбергом.

И тот Киппенберг, тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года, договаривается с Евой встретиться через полчаса. Он говорит, что сумеет ее отыскать. А она — что ждет его и надеется ему помочь. Для его автоматической установки здесь есть что-то вроде экспериментального цеха, правда, старого и законсервированного, но, к счастью, не настолько, чтобы в нем нельзя было бы работать. Киппенберг чувствует большое облегчение и благодарность.

Химический завод на юго-востоке Берлина. Киппенберг ждет в проходной. Старая вывеска фирмы с облупившейся эмалью вызывает в нем смутное воспоминание об одной переписке, это было, пожалуй, год назад или больше того, и, должно быть, она ни к чему не привела, иначе бы он помнил, в чем там дело. Не слишком приятное чувство, когда знаешь, что забыл, потому что хотел забыть!

Он стоит у окошечка, расстегнув пальто, и смотрит на заводской двор. Хотя смотреть тут, в общем, не на что. Это маленькое, ну, может быть, среднее предприятие, теперь он припоминает, что здесь производят химические реактивы, поверхностно-активные вещества и кое-какие фармакологические препараты. А что это была за переписка, он так и не может вспомнить. Вдалеке на подъездных путях стоят вагоны с цистернами и контейнерами. На территории несколько больших строений. Между ними бараки, как этот, у ворот завода, где он все ждет и ждет.

Вахтер звонит по телефону. Но никто о Киппенберге ничего не знает, фамилия Евы тут никому ничего не говорит, в списке телефонов ее тоже, к сожалению, нет.

— Попробуйте-ка к технологам, — говорит Киппенберг.

— К технологам?

Вахтер удивлен. Ему, должно быть, нет еще и шестидесяти, он инвалид: левая рука, что лежит на столе, по-видимому, парализована. Производственная травма, наверное, думает Киппенберг, или война. И он просит подчеркнуто любезно:

— Так вы позвоните, пожалуйста!

— Технологический отдел переехал на основную территорию, — объясняет вахтер. — Мы ведь только филиал, нас слили!

Киппенбергу приходит в голову мысль, что химик, даже работающий в науке, вообще говоря, мог бы лучше знать химические предприятия своего родного Берлина.

— Учеников вы тут готовите? — спрашивает он. — И квалифицированных рабочих с аттестатом зрелости?

Неодобрительный взгляд. Левым плечом прижимает трубку, правой рукой снова набирает номер.

— Что же вы сразу не сказали? Тогда ее в списках и не может быть! Минуточку, минуточку. — И в какой уже раз: — Проходная. Тут вот господин… Да? Все в порядке! — Он, удовлетворенный, кладет трубку. — Вас ждут.

Киппенберг протягивает через деревянный барьер удостоверение и смотрит, сначала рассеянно, а потом вдруг очень внимательно, как неуклюже, с каким трудом движется рука, заполняющая пропуск. Ведь было время, когда и его рука выводила буквы так же неловко. Тогда он знал только одну работу — расчищать развалины, чтобы потом и кровью поднять из руин завод вроде этого.

Он берет свой пропуск, проходит на заводскую территорию, идет не торопясь, засунув руки в карманы и опустив голову. Он путается, попадает не туда, наконец спрашивает дорогу. Так он добирается до цели.

Небольшое здание вроде павильона. Киппенберг входит внутрь, оглядывается, тут уже легко ориентироваться. Бетонная конструкция, стены облицованы камнем. С двух сторон галерея, там, наверху, кто-то стоит, в полутьме трудно различить, кто именно; окна грязные, свет сквозь них еле проникает. Киппенберг видит, что тут все изъедено ржавчиной, корродировано испарениями кислот. Но он видит и штатив, на котором висит донельзя запыленная перегонная колба. Он оглядывает стену, она словно специально для них сделана. Потом проверяет коммуникации: ток, пар для отопления, вода для охлаждения и водосток. И у него словно гора сваливается с плеч.

На галерее две фигуры. Шаги по ржавой железной лестнице звучат как удары молота, впереди Ева, ее трудно узнать в рабочей одежде, брюки, стеганая ватная куртка, платок, подавая руку, она стаскивает с нее огромную рукавицу. Рядом с ней стоит мужчина. Он среднего роста, неприметный, пожилой, несмотря на холод, на нем, кроме серого халата, ничего нет. Киппенберг кивает ему и, показывая на стену со штативом, говорит:

— В точности то, что нам нужно.

Ева делает шаг в сторону, чтобы представить их друг другу. Киппенберг протягивает руку и смотрит в глубоко запавшие глаза, которые пронзительно вглядываются в него. И тут откуда-то из глубины всплывает слабое воспоминание и снова гаснет.

— Это наш наставник, мастер Альбрехт, — говорит Ева И хочет отрекомендовать Киппенберга, но Альбрехт останавливает ее.

— Не надо, мы старые знакомые, — говорит он хриплым басом.

Еще и сегодня, спустя годы, встреча этих двух людей будто стоит у меня перед глазами: на Киппенберга имя Альбрехта действует как удар, удивление на его лице сменяется смущением. А тот, старый, в морщинах, стоит перед большим, сильным Киппенбергом, и на губах у него улыбка, ироничная и немного язвительная. А рядом с ними Ева, которая смотрит то на одного, то на другого, хмурит брови, напряженно думает, и от этого у нее на переносице появляется складка. Она закусывает нижнюю губу. Два года она проходила обучение у этого мастера и знает: он человек терпеливый, всегда готовый прийти на помощь, справедливый. Она знает, какие требования предъявляет он к людям, и многому у него научилась. Это не всегда было легко, потому что он бывал и язвительным, когда кто-то не выполнял работу, и ироничным, если ученик уж слишком заносился. Но теперь он глядит на Киппенберга сердито, зло ухмыляясь ему в лицо, и таким она видит своего мастера впервые, она не узнает его.

А Киппенберг? Ведь его-то она уже изучила; лицо непроницаемо, но это только маска, которую он нацепил, чтобы нельзя было догадаться, что у него на сердце. Ева чувствует его — в этом человеке происходит сейчас внутренняя борьба, она угадывает его слабости и понимает: здесь он неожиданно столкнулся со своим прошлым, которое забыл, как и мастера Альбрехта.

Молчание затягивается. Со двора доносится гудок локомотива, лязгают сцепки сортируемых вагонов.

— Доктор Киппенберг! — говорит мастер Альбрехт Еве. — Когда-то попросту Йохен. Это было пятнадцать лет назад, может, даже больше, я был еще молодой и красивый, а этот вот доктор находился у меня в обучении. Можешь мне поверить, Ева, такой же ученик, как ты, даже из настоящих пролетариев! И прошел он в точности ту же самую школу.

— Хорошую школу, — подхватывает Киппенберг с вымученной улыбкой.

— Не верь ни одному слову, Ева! — говорит мастер. — Это была, должно быть, дерьмовая школа, если ее так легко забыть!

— Вы остались в моей памяти справедливым человеком, — произносит Киппенберг, — ведь внешние обстоятельства виной тому, что мы почти двадцать лет не слышали друг о друге.

— Не верь ни одному слову! — повторяет мастер, обращаясь к Еве. — Год назад или около того у нас в парткоме получили эту бумажонку: «…весьма сожалеем, но наша нынешняя ситуация не позволяет нам…» и так далее. Вежливое письмо! И подписано профессором! А доктор Киппенберг даже привета не передал, хотя мы специально адресовали письмо лично ему.

Теперь Киппенберг вспоминает эту историю, которую он забыл, потому что хотел забыть, Действительно, уже год прошел с того дня, как он обнаружил у фрейлейн Зелигер письмо на свое имя, так же как совсем недавно письмо доктора Папста. По штампу отправителя он не мог ни о чем догадаться, и название фирмы ему ничего не говорило, ведь до сегодняшнего дня он не знал, что за это время несколько предприятий слили. Но когда он прочел подпись: «По поручению партийной организации. Альбрехт, мастер», — в нем должно было бы что-то шевельнуться, но этого не произошло, и, вероятно, потому, что в тот момент он был просто в бешенстве. Ведь эту просьбу так легко было удовлетворить: устроить в адские кухни Хадриана еще двух-трех человек ничего не стоило. Заводу нужно было провести серию срочных опытов, и он просил предоставить нескольким химикам возможность работать в лаборатории одну-две недели, не больше, поскольку у них из-за реконструкции положение тяжелое.

Но письмо, несмотря на пометку «лично», не было передано Киппенбергу, его распечатал шеф, и, когда Киппенберг на него наткнулся, под ним уже стояло зеленым карандашом «Не представляется возможным» и ответ, который Ланквиц сам продиктовал, был уже отослан. Поднялся, конечно, шум, обычный, бессмысленный скандал, спор за уютным журнальным столиком о том, что и в чьей компетенции, и последнее слово осталось за Ланквицем: «Скажу прямо! Посторонних людей я в нашем институте терпеть не намерен!» И Киппенберг так же, как и две недели назад, смирился. Сидел тогда за своим столом с отвратительным чувством опустошенности и думал: все совершенно бессмысленно, и еще: иногда просто жить тошно! Места нашлись потом в лаборатории какого-то факультета, хотя там было гораздо теснее, чем у Хадриана. И Киппенберг не пошел к Боскову, он постарался как можно скорее выбросить из головы эту историю.

И если бы тогда, год назад, он вспомнил фамилию Альбрехт, все равно ничего бы не изменилось, на этот счет у Киппенберга нет никаких иллюзий, пусть даже в нем что-то зашевелилось, он постарался бы отодвинуть все это от себя, потому что только сегодня Киппенберг созрел для того, чтобы по-настоящему осознать слова, сказанные ему когда-то этим человеком: «Иди учиться, парень, и не забывай, ты за всех нас идешь».

— Я увидел ваше письмо, — произносит Киппенберг безжизненным голосом, — когда ответ на него был давно уже отправлен.

Но Альбрехт его не слушает.

— И для этого господина, — кивок в сторону Киппенберга, — ты просила такой сарай? С трудом верится, Ева, — тот же кивок, — что этот господин станет возиться с заводской установкой!

Никогда еще Киппенберг не чувствовал себя таким униженным, он хочет оправдаться, рассказать, что они задумали сделать вместе с Папстом, объяснить, что в будущем многое изменится, но он понимает — сейчас все это пустые слова. Поэтому он молчит. Ева говорит Альбрехту:

— Это для производственного метода, который доктор Киппенберг разрабатывает вместе со своей рабочей группой! Ведь мы с вами уже договорились насчет этого цеха, он же закрыт, его все равно собирались сносить.

И Киппенберг:

— Мы можем построить тут нашу установку?

А мастер Альбрехт спокойно, без иронии и без злобы:

— Мы очень сожалеем, но наша нынешняя ситуация не позволяет нам, как ни печально, сразу сказать «да». Мы должны по крайней мере обсудить это с руководством. Может быть, вы позвоните в конце недели?

Киппенберг кивает, подает старику на прощание руку и уходит. Уже на улице он слышит сзади шаги. Ева хватает его за руку.

— Я все улажу, — говорит она, с трудом переводя дыхание, — мы ведь даже хотели, чтобы ученики вам помогали! Я думаю, проблемы не будет.

— Проблема, к сожалению, есть, и очень серьезная, — отвечает Киппенберг.

Он поднимает воротник пальто, кивает на прощание Еве и идет, продуваемый холодным ветром, обратно к заводским воротам.

Не знаю, почему я не поехал прямо в институт, а вместо этого остановился в Трептове, зашел в почти пустой ресторан «Ценнер» и уселся за накрытый белой скатертью столик. Голоден я не был. Мысли разбегались: я видел себя то у доктора Папста в Тюрингии, то в пустом цеху с бывшим моим мастером. Да, его слова были как пощечина, и я подумал, что это мне тоже придется стерпеть! К еде я почти не притронулся, выпил только чашечку кофе. Может быть, сказывалась еще усталость от ночной поездки. Небо было затянуто облаками, за весь день солнце так и не проглянуло, поэтому я потерял всякое ощущение времени. Когда я взглянул на часы, было уже три. И все мои заботы разом обступили меня: подружка Вильде и то, что меня ждет рабочая группа. Я расплатился и спросил, где телефон. Монеты у меня, конечно, не оказалось. Подъехал автобус, в гардероб набилась куча народу, и прошла целая вечность, пока я наконец сумел разменять монету. Вильде на месте не было. Я попробовал позвонить на машину.

То, что за этим последовало, нельзя было назвать неожиданностью, это назревало уже давно и все-таки вызвало у меня такую тревогу, что я, сам того не сознавая, постепенно утерял ориентацию.

— Где ты пропадаешь, скажи, пожалуйста? — Это был Леман. — Мы тут как на иголках..

— Позови Вильде! — перебил я его.

Вильде, не дав мне сказать ни слова, закричал:

— Прошу прощения, но здесь такая неразбериха, сам черт ногу сломит. И Боскова тоже нет… — голос его прерывался, — что-то у нас тут непонятное творится.

— Ладно, не томите, что случилось?

И Вильде объяснил наконец:

— Ваша жена вернулась и уже полчаса сидит у профессора, у института ждет такси, моя подружка призналась, что дала подписку никому ничего не сообщать, иначе ее будут преследовать судебным порядком. Я объяснил ей, что это незаконно, и наседал на нее до тех пор, пока она не разревелась и не заперлась от меня в туалете. А Кортнер потихоньку отпустил ее домой.

— Через десять минут я буду в институте, — сказал я.

Шарлотта вернулась из Москвы! Всю дорогу я только об этом и думал. Когда вахтер поднимал шлагбаум перед моей машиной, никакого такси уже не было, я опустил боковое стекло и спросил:

— Где моя жена?

Оказалось, что она десять минут назад уехала вместе с Ланквицем. В кабинете на моем столе уже лежал приказ. Я пробел его, ничего не понял и прочел еще раз.

Первая моя мысль была о Боскове, но он находился далеко. И вторая мысль: неужели ты и в самом деле думал, что можно многие годы жить полуправдой и изменить все одним волевым актом? Тут я потерял всякую способность соображать и выбежал вон из кабинета.

Я бросился в старое здание, к шефу. Я сунул бумагу фрейлейн Зелигер под нос и, еле сдерживаясь, спросил:

— Вы печатали эту чушь? — И уже вне себя: — Где моя жена? Где шеф?

Но Анни тут действительно была ни при чем, и мне следовало бы вести себя посдержаннее. Она, чуть не плача, забормотала:

— Господин профессор будет в институте только завтра. Ваша жена уехала вместе с господином профессором. Господин профессор просил, чтобы его не беспокоили, и дома тоже… И чтобы вы связались с доктором Кортнером.

Я сделал несколько глубоких вдохов и сказал уже мягче:

— Если ему что-нибудь от меня надо, пусть приходит сам. — Я ногой придвинул к себе стул, сел на него верхом и, положив руки на спинку, сказал: — Ладно! А теперь давайте выкладывайте, что тут в пятницу после обеда разыгралось с подружкой Вильде?

— Но, но… — забормотала она.

— Да не волнуйтесь.

И тогда Анни заговорила с неожиданной горечью в голосе:

— Ее вызвали к шефу, то есть сначала господин профессор пил с доктором Кортнером «курвуазье», а потом Кортнер привел эту… эту…

— Сотрудницу, — помог я ей.

— …сюда, — продолжала она. — Он даже принес блокнот для стенограмм! Потом что-то ей диктовал, и печатала она тоже там на портативной машинке…

— Еще раз поточнее! Кто диктовал, шеф или Кортнер?

— Нет, это был не господин профессор. Но после того, как Кортнер вышел из института с большим конвертом, господин профессор еще что-то ей продиктовал, и потом эта… эта…

— Сотрудница, — снова помог я ей.

— …тоже сразу же вышла из института, — закончила фрейлейн Зелигер.

Я попытался обдумать ситуацию. Но все без толку. И я спросил:

— Почему моя жена вернулась из Москвы?.

— Не знаю, — ответила Анни, — но, когда я приносила коньяк и кофе, ваша жена показалась мне очень расстроенной. Профессор несколько раз повторил: «Но, пожалуйста, пойми!» А потом, когда я уже выходила… — Она замялась.

— Ну, ну! — подбодрил я ее.

— Я слышала, как профессор сказал, что для вас и в личном плане лучше, если ваша жена…

Если бы в тот момент я вытянул из Анни все до конца, то узнал бы о сплетне, которая ходила обо мне и фрау Дегенхард. Тогда, наверное, я лишь пожал бы плечами и почувствовал себя увереннее. Но почему-то я вбил себе в голову, что Кортнер кое-что подозревает и выложил все шефу. И этот Киппенберг, который всегда был выше сплетен, начисто потерял равновесие, уже не мог в ту минуту отличить важное от неважного.

Я встал и, ткнув в приказ пальцем, произнес:

— Если кто-нибудь спросит, что все это значит, скажите, произошло недоразумение.

— Но господин про…

— У вас же в пятницу, — не дал я ей договорить, — было партийное собрание. Неужели вы серьезно думаете, что Босков это проглотит?

И я так энергично помахал бумажонкой перед ее носом, что она отпрянула. Опять Анни оказалась между двух стульев, и мне было ее даже жалко. Но помочь я ей ничем не мог. Я взглянул на часы и попросил:

— Пожалуйста, соедините меня с моей женой, она, должно быть, уже дома.

Анни набрала номер и передала мне трубку — длинные гудки, три, пять, десять раз. Я нажал на рычаг и, не прощаясь, вышел из комнаты.

В отделе химии дверь в главную лабораторию была распахнута настежь. Видно, приказ по институту здорово взволновал хадриановских химиков. Но их устрашающая, установка по-прежнему мирно булькала, а мешалка, сделанная Трешке, усердно крутилась. Мне сообщили, что Хадриан и Шнайдер ждут меня в новом здании. На вопрос, что же теперь будет, я ответил уклончиво:

— Приедет Босков, все прояснится.

Спускаясь по лестнице, я столкнулся с фрау Дитрих. Теперь уже она спросила:

— Есть пять минут?

А я ответил ее словами:

— Для вас хоть пятнадцать!

Сказано это было совершенно спокойным тоном, но на душе у меня совсем не было спокойно; и вообще, противоречие между внутренней растерянностью и внешней собранностью с каждой минутой росло. Мы зашли в ее кабинет. Ей пришлось снять целую кипу книг и бумаг, чтобы освободить мне единственный стул рядом со столом. Затем она достала из кармана халата сигарету, я поспешил дать ей огня.

— Спасибо, — поблагодарила фрау Дитрих и, откинувшись на спинку стула, начала разговор: — Помните, в пятницу о чем вы просили меня? Так вот, сегодня днем мне звонили, как я полагаю, по вашей инициативе. Или я ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь, — подтвердил я.

Она кивнула.

— Я ответила, что не бросаю слов на ветер, — продолжала она. — Но дело в том, что до меня доходят разные институтские сплетни, и теперь я не совсем уверена, соблюдены ли те условия, о которых я говорила.

— На сто процентов, — ответил я.

— Эта оценка может быть очень субъективной, — возразила она.

— Тогда позвоните дядюшке Папсту. Думаю, что он полностью разделяет мое мнение.

От удивления фрау Дитрих замолчала, и ей понадобилось какое-то время, чтобы продолжить спокойно.

— Ваша смелость, коллега, достойна восхищения, — сказала она. — За нее я многое готова вам простить! Мне кажется даже, что мы с вами кое в чем схожи — в отсутствии того здорового правосознания, которое и в социалистическом обществе пока еще довольно распространено. Похоже, нам обоим наплевать на то, что мы рискуем навлечь на себя гнев небезызвестного господина и заработать кучу неприятностей.

— Во-первых, мы никогда не пользовались расположением этого господина, а во-вторых, оно вряд ли подняло бы нас в собственных глазах.

Мой ответ ей, видимо, понравился, она одобрительно кивнула. Некоторое время она смотрела мне прямо в глаза. Я выдержал ее взгляд. Она со слабой улыбкой сказала:

— В самом деле, чем это у вас все кончится? Какая-нибудь банальная афера вам не подходит. Я удивляюсь вашему спокойствию, или вы просто наивны!

— Наивен? — повторил я. — Может быть, не знаю, но уже поздно об этом думать. Я вовсе не так спокоен, как кажется.

— Это хорошо! — сказала она. — Потому что, хоть мы с вами не обращаем внимания на институтские сплетни, вы должны знать, что ваша личная жизнь с тех пор, как ваша жена улетела в Москву, стала всех сильно занимать. Теперь она вдруг раньше времени возвращается, и вдобавок в институте уже несколько дней плетется какая-то интрига. Нет ли здесь какой-нибудь связи?

Я снова попытался что-либо понять, но мысли путались, ни на чем не задерживались, наваливалось какое-то отупение.

— Вы это уже видели? — Я протянул фрау Дитрих приказ. — Если это его рук дело, он разобьет себе голову о Боскова.

Она прочитала, вернула мне назад бумажку и стала закуривать. Наконец она произнесла:

— Это действительно пахнет интригой, — и прибавила задумчиво: — Странно, в самом деле странно… Почему он чувствует себя так уверенно?

И тогда я сказал, понимая, что выкинул из своей фразы одно ключевое слово:

— Быть может, он рассчитывает на слабость других?

— Или что противник замешан в какой-то банальной афере? — подхватила она.

— Но аферы-то нет, — я так и не произнес слово, которое вертелось у меня на языке. Стоя уже в дверях, я спросил: — А вы знаете его поговорку: у нас у всех рыльце в пушку?

— При мне он ее никогда не употреблял, — ответила она.

И если во взгляде, которым она меня проводила, и сквозила задумчивость, то теперь это уже не имело значения.

В операторской уже собрались все: Харра, Леман, Мерк, Шнайдер, Хадриан, Вильде и Юнгман. Обычной деловой атмосферы не было и в помине. Обстановка была напряженная, раздавались выкрики, такого прежде никогда не бывало. Но я невозмутимо прошагал к столу, на котором стоял телефон.

— Да где ты пропадаешь, Киппенберг, мы что, должны тебя ждать, пока не превратимся в древности, или прикажешь кристаллизоваться, как фенноскандийские метаморфиты?

— Вот это мне нравится: начальство устраивает себе выходной, а мы должны вкалывать!

— Нам казалось, коллега, что вы могли бы все же немного поторопиться!

Я набрал свой домашний номер, но Шарлотты не было, вероятно, она поехала к отцу. Я позвонил Ланквицу, даже если там кто-то и был, трубку не снимали. То, что мне никак не удавалось поймать Шарлотту, начинало действовать на меня угнетающе. И когда Вильде проревел своим трубным голосом:

— Прошу прощения, но мы хотели бы знать, что означает этот приказ! — я сперва только молча посмотрел на него. Потом попросил всех успокоиться и сказал:

— Это выяснится завтра, когда шеф будет в институте.

— Мне кажется, что в таком случае можно было бы позвонить профессору и домой!

— Я же не идиот, — ответил я спокойно. — Как ты думаешь, кому я только что звонил? — Эта моя фраза, как ни странно, их несколько успокоила. Но тут я добавил: — На самом деле речь может идти лишь о недоразумении.

В ответ раздались возгласы:

— Недоразумение!

— Слушайте! Вы что, шутите? Идите вы с вашим недоразумением!

— Что с тобой происходит, Киппенберг? Недоразумения бывают между шаманами, а не между учеными-естественниками, которые употребляют слова в их точном значении.

Настроение Шнайдера меня мало волновало, еще меньше — очевидное недовольство Харры. Но мои молодые сотрудники с явным одобрением встречали каждую фразу, направленную против меня; чувствовалось, что в них зреет протест. Я воспринял это как вызов.

— Может, вы позволите сообщить вам результаты моей поездки к Папсту? Или господа хотят бросить начатую работу из-за какого-то — я повторяю — недоразумения?

Теперь я снова завладел вниманием группы. Коротко я рассказал о проекте договора с Тюрингией и едва кончил, как затрещал телефон. Несколько рук одновременно потянулись к трубке, но Мерк всех опередил.

— Вычислительный центр института активных веществ слушает!

Шарлотта! — подумал я.

— Понял, он здесь, передаю ему трубку!

Это была Анни. Она почти хрипела:

— Господин доктор Кортнер хочет поговорить с господином доктором Киппенбергом…

— Я занят, — перебил я ее и положил трубку.

Звонить еще раз домой было бессмысленно. Я уселся на стол поближе к телефону и попросил Харру доложить мне о состоянии работ. Он стал подробно рассказывать о проблемах, связанных со стационарностью, непрерывностью процесса, но до меня доходили только отдельные слова — временная зависимость, скорость реакции, спектр, следить за тем, что Харра говорил, я не мог, ибо впал в то же рассеянное состояние, что и днем. Я как будто бежал от своих собственных мыслей. Голос Харры звучал откуда-то издалека. «Альбрехт меня окончательно добил!» — подумал я, и в этот момент зазвонил телефон. Опять Анни, на этот раз официально:

— Господин заместитель директора института срочно просит к себе господина доктора Киппенберга!

Я очнулся:

— Если Кортнеру что-нибудь надо, то пусть уж потрудится сам прийти ко мне, здесь работают, а не просиживают штаны.

И положил трубку. По общей реакции я понял, что совершил ошибку: все были в восторге.

— Так его! Правильно, а как с ним еще разговаривать! Приказ-то ведь его рук дело, это как дважды два!

— Продолжаем работу! — сказал я. — Харра, пожалуйста, мы тебя слушаем.

Харра снова заговорил, Леман перебил, они заспорили. Я сидел спиной к двери. Леману видна была дверь. Через несколько минут в комнате вдруг наступила странная тишина. Харра умолк, замолчал и Леман, только лицо его дергалось в гримасе. Я обернулся и увидел Кортнера.

Он всегда был бледен, с острой физиономией и неискренним взглядом. Но сейчас он был бледен как никогда, глаза горели, а лицо до того вытянулось, что он стал похож чуть ли не на привидение. Он попытался нацепить свою сердечную улыбочку, но из этого ничего не получилось. Ему лишь удалось выдавить из себя:

— Прошу извинить, что помешал. Но у меня срочное дело. Сочувствую: сколько вы мучились с этим методом, а господин профессор взял да и…

— Вот как! — сказал я. — Это что-то новенькое! — Я ведь помнил эту бумажонку, этот приказ, наизусть. — Значит, не министерство, а шеф решил вопрос о прекращении работы!

Кортнер сразу понял свою ошибку. Голос его дрогнул, но он тут же взял себя в руки. И тем же иезуитским тоном — приторно дружеским и в то же время угрожающим — заявил:

— Этого я не говорил, Киппенберг! Ты совершенно напрасно так истолковываешь мои слова!

— Позвольте! — Это сказал Леман, вежливо, но с сарказмом. — Вы это говорили, все присутствующие слышали. Поэтому имеет смысл обсуждать не то, говорили вы это иди нет, а в какой мере то, что вы сказали, правда. Предположим, можно установить, солгали вы или правду…

— Курт! — остановил я его.

Кортнер не обращал на Лемана никакого внимания:

— Я должен поговорить с тобой от имени господина профессора! Я уполномочен в отсутствие директора отвечать на любые вопросы. — В голосе его слышалась дрожь.

— Тысячу извинений, господин доктор! — крикнул Вильде. — В таком случае ответьте нам сразу же на один вопрос, кто должен отвечать за то, что электроника на сумму в сто пятьдесят тысяч марок целых два года провалялась без дела?

Молчание.

— Два года, — повторил Кортнер, устремив на меня Взгляд, — это большой срок. Сразу и не вспомнишь, что было два года назад, дело-то житейское, не правда ли, коллега Киппенберг?

И тогда я сказал:

— У меня память в порядке.

Это явно сбило его с толку, и он перешел на официальный тон:

— Я не собираюсь говорить с тобой coram publico[4]. Я попросил бы тебя, коллега Киппенберг…

— Идемте в мой кабинет, — сказал я и пропустил его вперед.

В операторской, как только мы ее покинули, поднялась целая буря. Из приотворенной двери слышалось:

— Он хочет обвести его вокруг пальца, это как дважды два!

— Надоело! Боже мой, опять эти тайные сделки?

— Интересно, может ли кто-нибудь из присутствующих объяснить, почему вдруг так сразу с глазу на глаз…

Мы с Кортнером еще до лестницы не добрались, как сзади нас раздался голос:

— Киппенберг, на одно слово!

Это был Харра, он остановился перед нами, снял очки, торопливо протер глаза, опять надел их, посмотрел на меня сквозь толстенные стекла и заговорил. Я в первый момент даже не обратил внимания, что он не гнусавит и не грохочет, как обычно. Оказалось, что Харра способен на полутона.

— Перед тем, как ты будешь sine publico et privatissime[5] беседовать с Кортнером, выслушай, что я тебе скажу. Тут не должно быть никаких неясностей, не так ли, а ты, как мне кажется, не отдаешь себе отчета в некоторых вещах. — Кортнер попробовал было его перебить, но Харра местом заставил его умолкнуть. — На каком бы уровне ни принимались формальные решения по поводу нашей работы, фактически ты, Киппенберг, принимаешь их за всех нас. И за меня тоже. Если ты это еще не осознал, то подумай о моих словах. Но ясно: Босков мне как-то растолковал, что такое социалистическая демократия, что она существует не только на бумаге: человек может претворить ее в жизнь в том случае, если каждый планирует вместе, думает вместе и несет ответственность. Этот принцип мы осуществляли в рабочей группе, и именно это нас объединяет, не так ли, и повышает эффективность нашей работы. И ты ни в коем случае не должен об этом забывать, когда будешь говорить с Кортнером и давать ему ответ.

Сказав это, Харра резко повернулся и пошел назад к машинному залу.

Я медленно поднимался по лестнице.

— Да, нелегко тебе, Киппенберг, — пел над моим ухом Кортнер, теперь уже дружеским и сердечным голосом. — Странные у некоторых твоих сотрудников представления о том, как должно функционировать научное учреждение! — и через три ступеньки: — Все-таки иногда заметно, что Харра, — кашляющий смешок, — немного чудаковат.

У себя в кабинете я предложил Кортнеру сесть, а сам остался стоять, прислонившись к столу. Я снова набрал свой номер, долго слушал гудки — никто не отвечал. Сгущались сумерки, Кортнер сидел передо мною очень сейчас уверенный в себе. И у Ланквица тоже никто не отвечал. Шарлотта вернулась, а я никак не могу ее поймать — это меня все больше угнетало.

— Ты хотел мне что-то сказать, — прервал я молчание.

— Профессор Ланквиц, — начал Кортнер, — поручил мне переговорить с тобой — задача, прямо скажем, неблагодарная. Но что значит неблагодарная? Сам знаешь ведь: работаешь, работаешь в поте лица, а где она, благодарность?

— Ближе к делу! — сказал я.

— Приказ, — сказал после паузы Кортнер, — который сегодня был разослан во все отделы, касается официально утвержденного действующего плана нашей исследовательской работы, а план, как ты понимаешь, не может являться предметом дискуссии, его нужно выполнять — это высший закон социалистической демократии. Поэтому господин профессор ожидает, что его приказ будет воспринят как обязательный и окончательный. Он настоятельно просит, чтобы ты сам уладил этот вопрос с твоими сотрудниками и с Босковом. Кстати, здоровье господина профессору оставляет желать лучшего, и всякие ненужные волнения должны быть совершенно исключены. Поэтому поговорить с тобой поручили мне.

— Что вы сделали с разработкой Харры? — спросил я.

— Мы, — подчеркнул Кортнер и помолчал немного, — господин профессор и я, естественно, не стали прятать в сейф это ценное научное открытие, сделанное в нашем институте. Мы прямо передали его в государственный совет Германской Демократической Республики для как можно более быстрого внедрения!

Его слова показались мне совершенно невероятными, возникло такое чувство, словно я сплю. Мир буквально перевернулся с ног на голову. Как видно, симметрия, ему присущая, позволяла все обратить в свою противоположность.

Это было какое-то безумие: нити, связывающие меня с действительностью, переплелись, все перемешалось. На секунду мне почудилось, что вместо Киппенберга с Кортнером разговаривает какой-то другой человек, мой антипод, И все, что я потом говорил, преследовало лишь одну цель: выяснить, у кого из нас раздвоение личности, у Кортнера, у меня или у нас обоих.

— И ты думаешь, что с помощью этого трюка сумеешь потопить все дело? — спросил я.

— Никакого трюка нет, все было сделано совершенно корректно, — возразил Кортнер.

— И ты думаешь, — продолжал я, — что достаточно силен, чтобы тягаться с Босковом?

— Каждый в институте знает, — сказал Кортнер, — что ты имеешь неограниченное влияние на доктора Боскова, и господин профессор ждет от тебя, что ты используешь это влияние без всяких оговорок.

— И не подумаю, — ответил я.

Тут Кортнер улыбнулся, наконец-то к нему вернулась его сердечная улыбочка!

— Ты ведь не дурак, Киппенберг! Я уверен, что ты передумаешь. Сам говорил, память у тебя в порядке. А Босков, если ему станет известна эта история, вряд ли сочтет, что у тебя во всем такой же порядок, как с памятью. Это совершенно ясно. У Боскова, конечно, возникнет куча вопросов, но ты ведь сумеешь найти разумные ответы! Я бы ведь тоже нашел разумный ответ, если бы твоя жена захотела узнать от меня насчет той отвратительной сплетни, которая ходит о тебе по институту! — Кортнер поднялся и направился к двери. — Я уверен, — заключил он, — что ты будешь действовать разумно и осмотрительно. Все мы живем компромиссами, иначе и быть не может. — И он покинул мой кабинет.

Оставшись один, я сразу же стал набирать свой номер. На этот раз жена была дома.

— Шарлотта! Ради бога, что происходит?

Она ответила со спокойной решительностью:

— Тебе это лучше знать, Иоахим!

— Я сейчас приеду!

Я принялся искать свое пальто в шкафу, но, сообразив, что оставил его в машине, кинулся вниз. Перед тем, как выбежать из института, я еще раз заглянул в машинный зал.

Там на меня сразу же налетели с вопросами:

— Ну что? О чем вы с ним говорили? Что будет дальше? Ты ему все сказал, этому скверному типу…

— Прошу выбирать выражения. — Силы у меня были уже на исходе. — Не забывайте, что это заместитель директора института!

— Чепуха и эвфемизмы. Объясни, пожалуйста, что значит тот приказ, что?

— Ты дал себя провести? Вот уж не думал, что ты можешь дать себя провести!

— Очень сожалею, но я все-таки вынужден спросить, — плечи вперед, подбородок выдвинут, — что это за игра, черт побери?

И тут я взорвался, от моего хваленого самообладания не осталось и следа:

— Да вы все спятили! Что вы себе позволяете, господин Вильде! — Я поймал на себе взгляд Харры, и это подлило масло в огонь. — Я сказал вам, что недоразумение будет выяснено, значит, будьте любезны ждать, пока руководитель рабочей группы сообщит вам решение институтского руководства! Вы путаете социалистическую демократию с распущенностью. Мне это надоело! Я вижу теперь, что дал вам слишком много воли, но с этим будет покончено, и немедленно.

И я ушел из института.