Киппенберг

18

Утром я торопился, собираясь в институт, ведь дом мой годился теперь для ночлега, и только. Пустота, царившая в нем, с каждым днем давила на меня все больше, а вчера вечером после возвращения из уютного босковского дома показалась и вовсе невыносимой. Я быстро уложил все, что мне было нужно для поездки в Тюрингию.

Подходя к новому зданию, я увидел, что окна в нижнем этаже освещены. Было только семь. Интересно, на машине они начали или так и не кончили работать? По привычке, просто уже машинально, я первым делом заглянул в подвал с рентгеногониометрами. Затем, осторожно постучав, открыл дверь в комнату, где обычно отдыхала ночная смена, постель была застлана чистым бельем, но не тронута. Значит, все-таки работали! Если не расходовать силы экономно, нам просто не выдержать всего этого! Рассерженный, я поднимался по лестнице. Очутившись в узком коридоре, обнаружил, что почти во всех комнатах вычислителей горит свет.

В операторской на всех столах царил полнейший хаос, типично лемановский. В машинном зале я увидел Харру, Лемана, Мерка, Леверенца и, что было уже совсем странно в такой ранний час, самую опытную из лемановских программисток. Харра с потухшей «гаваной» в зубах пробубнил что-то себе под нос, похожее на: «А, это ты, Киппенберг…» Леман, стоявший у пульта, только на секунду поднял глаза, чтобы кивнуть мне. Он был явно измучен и зол. Его правая рука бегала по клавиатуре. Программистка уступила мне свой стул, я замотал было головой, но она вышла из комнаты вместе с Леверенцем. Придвинув стул к пульту, я в первую очередь взглянул на индикаторное поле, лампочки «Сеть» и «Готов» горели. Интересно, почему Леман так зол и подавлен. Опять, наверно, решил, что Харра к нему придирается. Возможно, дело именно в этом.

А Харра снова, как сказал бы Босков, разыгрывал из себя Кутузова во время Бородинской битвы. То есть стоял посреди комнаты, заложив руки за спину, и командовал Леманом. Без всякой надобности, потому что Леман действовал за пультом автоматически и ни в каком руководстве не нуждался.

— Эта программа без учета ошибок? — спросил Харра.

— Эта программа без учета ошибок? — передразнил Леман. И уже не сдерживаясь: — А какая же еще? Занеси адрес первой команды в счетчик команд! Нажми «сброс» и «пуск»! Какие у господина генерала будут еще приказания, а?

Ну и ну, подумал я. Это что-то новенькое!

— Давай! — сказал Харра, с остервенением жуя потухшую сигару.

Леман нажал на «пуск». Загорелась надпись «Машина работает».

Мигание контрольных лампочек захватило меня и вызвало те же чувства, что и жужжание трансформаторов в подвале, где у нас стоит рентгеновская аппаратура, или дрожание стрелок на приборах в измерительной лаборатории Харры. Удивительно, как я со всем этим сроднился, даже с неодушевленными предметами, не говоря уже о моих сотрудниках, с которыми мы очень часто понимали друг друга без слов.

Но сейчас я как раз мало что понимал. Зачем они вытащили Леверенца из постели? Зачем в такую рань им понадобилась программистка? Что тут вообще разыгрывается, почему вопреки моим указаниям Харра с Леманом ночь проторчали на машине? Все это вызывало удивление, если не беспокойство: что-то тут было не в порядке!

Леман — светло-русые волосы падали ему на лоб, — опершись рукой о пульт и нервно подергиваясь, смотрел да печатающее устройство, которое наконец заработало. Харра замер посреди комнаты.

— У вас что там? — спросил я.

Ответа не последовало.

— Какая программа, Леман, ты не слышишь, что ли?

Заговорил Мерк, который сидел за печатающим устройством. И еще более выспренно, чем всегда. Видно было, что он до смерти хочет спать, потому что речь его звучала совершенно бессвязно. Но что-то я все-таки понял: они прогоняли сложнейшую программу, которую мы сами сделали, чтобы рассчитывать кинетику реакции.

— Мы, — объяснял Мерк, делая величественный жест, — Робби, я и все присутствующие, торчим тут всю ночь! Харра смоделировал такую штуку, будь здоров, понимаешь? А машина выдает явно что-то не то, это как дважды два!

Харра выдрал из печатающего устройства лист, поднес его к своим сверкающим линзам и вдруг без всякой причины набросился на меня:

— Нам тут только таких умников не хватало!

— Ошибка? — спросил я.

У Лемана лицо покрылось красными пятнами, но он промолчал. Я больше не сомневался, что у них какие-то неприятности.

— Господа, — произнес я, — что тут у вас происходит? Что с программой?

— Ничего! — сказал Мерк. — Все в ажуре! Только спокойствие! Все получится, это как дважды два!

Леман заворчал:

— Прекрати наконец эту идиотскую болтовню.

— Господин Леман! — повысил я голос. — Не соизволите ли вы объяснить наконец…

— Да что там. — Леман, уже не сдерживаясь, шарахнул кулаком по пульту. — Не хочет она, и все тут!

— Ошибка? — повторил я.

Леман пожал плечами:

— Да не дает она ошибки, но… — и он скорчил такую гримасу, словно проглотил медузу, — но выходит одно дерьмо.

Меня едва не разобрал смех, но, взглянув на Лемана, я понял: дело нешуточное. Он был совершенно растерян.

Человек всегда задним умом крепок, и теперь, спустя годы, я и сам не могу понять, почему тогда тоже растерялся и впервые, с момента, как начал работать в институте, утратил самообладание. Правда, я был сбит с толку, и, хотя мелькнувшее у меня подозрение оказалось, как потом выяснилось, правильным, в ту минуту я поддался общей панике. Разум мне изменил, правильная мысль пришла мне в голову, но я не додумал ее до конца с обычной последовательностью. Я был в полном замешательстве, молчал и не мог найти тех единственно верных слов, которые должен был сказать тогда, чтобы превратить все это в незначительный эпизод, о котором скоро и думать бы забыли.

Если бы я сказал: хватит, бы все очумели, марш домой, выспитесь сначала, — тогда эта, по сути, незначительная ошибка не привела бы к столь тяжелым последствиям, не поставила бы, как это выяснится потом, под угрозу все наше предприятие. Ведь даже если в программе ошибка, ее можно найти, уж по крайней мере характер ее совсем просто установить. Ведь должен был я сообразить: раз машина не выдает ошибку, значит, программа тут в любом случае ни при чем. Но мое умение улавливать суть в случайных, на первый взгляд незначительных вещах, чутье, помогавшее мне отыскивать скрытые взаимосвязи, способность в любой ситуации продумывать одновременно несколько различных вариантов — все это оказалось в тот момент блокировано. Слишком многое было поставлено на карту, чтобы я мог реагировать с обычным хладнокровием. Я был издерган, как и все, но, кроме того — теперь я это понимаю, — моя уверенность в себе была подорвана ощущением собственной вины, да еще чуждое моей натуре копание в собственном «я» выбивало меня из колеи. Во всяком случае, человека с трезвым умом в этот момент не существовало. Что ж, осечка бывает у каждого, плохо только, когда она происходит в роковую минуту.

Ибо в открытых дверях стоял доктор Кортнер, весь обратившись в слух. Из-за треска печатающего устройства никто не услышал, как он вошел в зал и оказался свидетелем моей вспышки.

У меня еще хватило ума спросить:

— А где же инструкция по использованию программы? — и, не получив ответа, я, раздраженный, крикнул Леману: — А где последний протокол компиляции?

Леман промолчал. Красные пятна исчезли с его лица, он стал бледен.

Мерк начал сбивчиво объяснять:

— Да в том-то и дело, понимаешь, мы всю ночь искали, людей подняли с постели, думали, может, кто-нибудь знает, где что… Но бывает ведь, ничего найти нельзя, случается, что поделаешь, как в воду кануло. А Робби, ничего не попишешь, выдает какой-то бред, но это ведь и с умными людьми бывает!

Я сказал, все еще раздраженный:

— Удивительная безалаберность!

Я мучительно пытался разобраться в происходящем, мой вопрос, где инструкция по использованию программы, мог бы действительно натолкнуть нас на правильное решение, если б меня не захлестнуло в тот момент чувство горечи.

— Уж на машине-то все будет как надо, в этом я всегда был уверен, — сказал я Леману. — Но ничего не идет как надо. Самая важная программа исчезла, самые нужные материалы куда-то подевались… — И тут я впервые в жизни наорал на своего сотрудника: — А все ты с твоим проклятым гонором! Давно нужно было покончить с твоей беспорядочной манерой работы! Слишком много я дал тебе воли! Инструкция пропала, протокол компиляции не найти — это неслыханное безобразие!

Теперь уже и Леман перестал что бы то ни было соображать, так был уязвлен, к тому же он не спал вторую ночь подряд. На Харру и подавно не было никакой надежды, в кризисных ситуациях он всегда искал абстрактные решения и видел все, кроме того, что было у него под носом. Мерк должен был бы соображать лучше других, но он уставился на меня, как маленький мальчик, по-видимому испугавшись моей вспышки.

Я снова взял себя в руки и больше не кричал. Но говорил я с каким-то зловещим спокойствием, и это было еще обиднее крика.

— Господа на машине не могли не знать, что настанет день, когда нужно будет представить доказательства, что мы не только витающие в облаках теоретики и не тыловая служба для эмпириков, что мы в состоянии навести мосты, которые свяжут научные исследования с требованиями практической жизни. Оказалось, мы ни черта не в состоянии. Выношу за это особую благодарность всей счетной группе, а главное — тебе, Леман! Мои поздравления, господа!

Леман воспринял это как пощечину. Он перестал гримасничать. Саркастическая усмешка уже не кривила рот, от обычного высокомерия ничего не осталось. И следа не было от прежней его гордости, — гордости человека, хорошо знающего свое дело. Сейчас Леману оставалось только одно — молчать и сохранять выдержку, что ему и удалось.

Харра, который тоже чувствовал себя ответственным за машину, попробовал было оправдаться, но как-то вяло, без напора, разве что громко:

— Ну чего ты пристал, Киппенберг? Придумаем мы что-нибудь, вот так… — Он забубнил: — Можно, например, интегрировать с помощью разложения в степенной ряд, вот так… — и замолк, потому что лучше меня понимал, с чем нам предстояло столкнуться: изменения агрегатных состояний, фазовые переходы и тому подобное — в плане математическом это были сингулярности.

— Иди ты со своими рядами! — бросил я ему и продолжал, повысив голос: — Кто тут хвастался, что ему нужны только параметры состояния, кое-какие данные о веществе и он все рассчитает? Ты! Если уж говорить правду, много пыжишься, а толку чуть!

Харра уставился своими очками в пустоту. Он и так был не велик ростом, а теперь весь сжался, костюм еще больше обвис, ворот рубашки болтался; вечная коробка с сигарами, засунутая за подтяжки, делала его фигуру более скособоченной, чем обычно. Зрелище было не из веселых.

Я повернулся и вышел.

В дверях я наткнулся на Кортнера. Хорошо хоть за моей обычной непроницаемой маской нельзя было разобрать, как я взбешен. Кортнера только сейчас не хватало! Меня вдруг захлестнуло чувство непреодолимого отвращения к этому человеку. Оно и помешало мне правильно оценить обстановку, мне и в голову не пришло, что Кортнер мог слышать, как я только что взорвался. С принужденной вежливостью я кивнул ему.

— Доброе утро! — произнес Кортнер.

Если бы в его тоне я уловил хотя бы намек на вчерашнюю угрозу, это заставило б меня насторожиться и обдумать сложившуюся ситуацию, возможно, я не был бы так беззаботен и серьезно отнесся к его появлению здесь. Но я в тот момент даже не подозревал, до какой степени скользким был этот человек, не представлял, что за мысли были у него в голове: осторожно! Киппенберг раздражен, вчера я уже чуть не схлопотал от раздраженного Киппенберга. А сейчас имеется такая информация, о которой и мечтать нельзя. Дразнить его нет никакого смысла, напротив, нужно быть с ним предельно дружелюбным, не следует внушать ему подозрения.

Кортнер опередил меня, распахнул передо мной, перед младшим, дверь и, приотстав на полшага, пошел следом по коридору. Я не обращал на него внимания. Но в вестибюле он задержал меня, мягко положив руку мне на плечо:

— Я искал тебя, Киппенберг… Знаю, знаю, у тебя нет времени. Но я только вчера вечером наконец внимательно просмотрел все материалы, проект заключения, результаты экспериментов. У меня возникли кое-какие вопросы. Не волнуйся, ничего существенного.

— Тогда обговори это, пожалуйста, с коллегой Дитрих, — бросил я.

— Разумеется, — согласился Кортнер.

— А сейчас извини меня, пожалуйста. — Я с трудом сдерживал нетерпение.

— Тебя что-то заботит? — спросил Кортнер. — Какие-то проблемы? Может, я могу чем-нибудь помочь?

Я посмотрел сверху на его треугольную физиономию. Чего ему надо, почему задает такие идиотские вопросы? В его взгляде было сплошное дружелюбие, на остром лице только готовность помочь и преданность. Это был тот прежний Кортнер, которого я достаточно узнал за эти годы и научился терпеть, поэтому ответ мой прозвучал резко:

— Ты меня извини, я спешу!

— Пожалуйста, пожалуйста, не буду тебя задерживать! — закивал Кортнер.

Я направился в старое здание. Уже ступив на лестницу, ведущую в подвальное помещение, я обернулся. Кортнер в своем белом халате все еще стоял в вестибюле, и, наверное, издалека мне просто почудилось — в углах его рта была та самая знакомая усмешка. Если бы я знал, что этот человек только и ждет моего отъезда, чтобы сплести свою интригу, что в мое отсутствие ему удастся переубедить шефа! Но я сразу забыл о нем, едва переступил порог мастерской Трешке.

Потому что испугался. Я уже бывал в этом подвале, однако по-настоящему разглядел его впервые. Я увидел это помещение другими глазами: ужасно тесное, в нем не хватало ни света, ни воздуха, а неоновая лампа показалась мне просто издевательством, как и вентилятор, безуспешно сражавшийся с громадными трубами отопления. Как мы могли допустить, чтобы Трешке здесь работал. И мне стало не по себе, потому что я вспомнил, как был возмущен несколько лет назад, когда обнаружил доктора Харру в такой же вот дыре. До сегодняшнего дня я не задумывался над тем, в каких условиях трудится Трешке. А теперь я наконец по-настоящему разглядел эту забитую станками конуру. Токарный, опиловочный, сверлильный со шлифовальным кругом, фрезерный, рычажный и листосгибочный прессы, верстак, на котором тиски и кузнечная плита, почти не оставляли свободного места; и повсюду, за и под станками, во всех углах связки с круглыми и шестигранными прутками, листы стали, латуни, меди, тут стоять и то было негде, к шкафу не подойти, между ящиками с отливками и заготовками еле помещалась одна трехногая табуретка — таким было царство Трешке, его мастерская, одновременно склад, раздевалка и столовая.

А ведь когда мы составляли план нового здания, я подумал о каждом программисте, о каждой лаборантке, а вот про Трешке и его мастерскую не вспомнил.

Юнгман, слава богу, был тут, в подвале, это сэкономило мне время и отвлекло меня. Я забрал эскизы, которые он довольно аккуратно нанес на кальку, и подшил скоросшивателем. Как я выяснил, Трешке после тщательного изучения одобрил их. Ведь в понедельник уже не должно быть никаких вопросов! Мы с Юнгманом обсудили еще кое-какие детали, касающиеся конструкции экспериментальной установки в отделе химии, после чего он оставил нас с Трешке наедине.

Трешке завтракал. Он собрался было уступить мне свою табуретку, но я отказался и прислонился к верстаку.

— Осторожнее! — предупредил он. — Костюм испачкаете!

— Ничего, мир не рухнет, — ответил я. Собственно говоря, я и сам не знал, почему не уходил. — Да, действительно, когда видишь, что тут делается… у вас есть все основания жаловаться.

— А кто жалуется, — ответил Трешке. — Я, что ли? Варить только приходится во дворе, а так у меня все тут под рукой.

Я внимательно смотрел на этого тщедушного человека с большой головой, которая словно болталась на тонкой шее. Теперь я понял, почему тут задержался: просто хотел услышать новые предсказания. Правда, я обращался к оракулу совсем недавно, в минувшее воскресенье. До сих пор я пользовался таинственным даром Трешке знать все, что происходит в институте, не чаще двух-трех раз в год. Но так как самое худшее, на что можно было нарваться, — это суровое молчание, я все же рискнул:

— Ну, а что нового слышно у нас в институте?

Трешке дожевал, отхлебнул глоток из термоса и устремил на меня свои бесцветные глаза. Мне вдруг показалось, что на его лице мелькнуло некое подобие улыбки.

— Вахтер, — произнес он, растягивая слова, — еще получит от Боскова. А Анни, — Трешке покачал головой, — нужно бы за мужика замуж выйти, а не за институт. — Он снова откусил свой бутерброд. — Но вам-то что, вы ведь выше всего этого!

Это было на самом деле так. Нескончаемые институтские сплетни интересовали меня только в тех случаях, когда грозили отравить рабочую атмосферу или испортить жизнь кому-нибудь из сотрудников. Но сейчас, похоже, сплетничали обо мне, и обычное равнодушие сменилось легким беспокойством, ведь теперь в моей жизни существовал эксклав, некая резервация… Но я остался верен своему принципу и не выказал никакого интереса к его словам.

— А еще, — продолжал Трешке, — я обратил бы внимание на подружку Вильде.

Я понятия не имел, что собой представляла подружка Вильде. И, боясь проявить излишнюю заинтересованность, осторожно спросил:

— Но мне надо хотя бы приблизительно…

Трешке с мрачным видом перебил:

— Ничего плохого ни о ком говорить не хочу! — И прежде, чем приняться за работу, нехотя добавил: — А в том, что она слишком наивна, плохого ничего нет, верно?

Опять эти классические изречения оракула, понять смысл которых я не мог. Но большего из Трешке вытянуть было нельзя. Я собрался уходить.

— Еще один вопрос, — сказал я, уже направляясь к дверям. — Вы что-нибудь знаете о ящиках с приборами, которые стоят тут в подвале?

Трешке ткнул большим пальцем через плечо:

— Туда, где раньше электронный микроскоп был, они меня не пускают. — И махнул рукой на прощанье.

Я перешагивал через две ступеньки. Мы договорились с Босковом о встрече. Я почти опаздывал и забежал в свой кабинет только позвонить ему, что сейчас приду. Как обычно, он встретил меня у раскрытых дверей в коридоре.

Мы уточнили последние детали поездки в Тюрингию.

— К серьезному сотрудничеству, — сказал я, — тут у меня нет никаких иллюзий, нам дядюшку Папста вряд ли удастся склонить.

— Ну… Придется, значит, вашему толстому Боскову опять побегать! — вздохнул он. — Как бы только время выкроить! — Он принялся листать сначала календарь, потом список телефонов, при этом у него пугающе перехватило дыхание. — Ладно… Все-таки это предприятие, с которым мы не испортили отношений, несмотря на Кортнера. Ведь Кортнер если на что-нибудь соглашается, то только затем, чтобы у людей навсегда потом пропала охота иметь с нами дело. — К нему вернулось дыхание. — Это все такие дела!.. Ладно. В понедельник я этим займусь.

— Только бы вы у нас не свалились, — сказал я.

— Я-то что! — ответил Босков. — Давайте лучше выкладывайте, что у вас нынче утром на машине произошло?

— Трудно сказать, — ответил я и подумал: «А что же в самом деле произошло?»

У меня возникло ощущение, словно я был в каком-то тумане, а сейчас этот туман начал рассеиваться. Потому что, пока я коротко рассказывал Боскову о трудностях, с которыми столкнулся Леман при пробном счете, от этих трудностей и следа не осталось. Описание программы куда-то пропало, только и всего.

На это Босков отреагировал так, что я и в самом дело испугался, как бы его не хватил удар.

— Ну это… Это просто… Самое вопиющее разгильдяйство, которое когда-либо произошло в этой лавочке, в этом балагане! — простонал он.

Туман все больше рассеивался. Я снял трубку и набрал номер машинного зала.

— Вычислительный центр института активных веществ, — прокричала трубка. Мерк, как видно, снова вовсю функционировал.

— Леман тут? — спросил я.

— Спит в комнате отдыха.

— А Харра?

— Уехал на такси домой выспаться!

— А ты? — спросил я. — Ты-то когда выспишься?

— А я сегодня ночью на стуле кемарил, — орал Мерк. — Все проспал, а потом помогал искать материалы.

— Ну и нашли?

— Нет, — ответил Мерк смущенно. Но тут же голос его снова зазвучал оптимистически: — Ясно, что они должны быть где-то здесь, это, мне кажется, просто вопрос времени, кто-нибудь взял не ту папку, это как дважды два, а потом неправильно набил, то есть, я хотел сказать — положил! Обожди немного…

— Стоп, — сказал я. — Помолчи-ка, Вилли! — Неправильно набил, подумал я, вот оно! Бывает, человек как в столбняке, маленькая оговорка, и больше никакого тумана, внезапно все встало на свои места. Я спросил: — Вы думали, виновата машина?

— Ты имеешь в виду…

— Ничего я не имею в виду. Кто набивал числа для вашего пробного счета?

— Я, — ответил Мерк.

— И после этого спокойно заснул на стуле?

— Но ведь все остальное — чистая рутина, — почти крикнул Мерк.

— Да, если ты не дрых, уже когда набивал, — заметил я. — И что значит рутина, описания-то нет?

Молчание. Я понял, что до Мерка дошло.

— А где тебя можно найти? — спросил он наконец.

— У Боскова. Я к вам попозже загляну.

— Через четверть часа, — закричал Мерк. — Нет, через десять минут! — И бросил трубку.

— Ложная тревога? — спросил Босков.

— Похоже на то, — ответил я.

Босков кивнул облегченно. И неожиданно объявил:

— Сегодня вечером собираю партийную группу. С этой нездоровой суетой надо кончать.

Он испытующе посмотрел на меня, но ничего больше не сказал, только протянул через стол бумаги, нужные мне для Тюрингии. Все было обговорено. Я поднялся.

— А как поживает дегенхардовское потомство? — спросил я.

— Как у Христа за пазухой, — ответил Босков. И снова я поймал на себе его испытующий взгляд. — Ладно, — произнес он, — присядьте еще на минутку!

Я послушно сел, ожидая, что за этим последует.

— Дело такое… — начал Босков. — Я вынужден буду сегодня вечером Анни высказать… С людьми порой бывает дьявольски трудно! Эти проклятые сплетни…

— Никогда меня не интересовали, — вставил я холодно.

— Ну, конечно, вы выше этого, — разозлился Босков. — Но человек зависит от мнения других людей, хочет он этого или нет! А Анни распространяет не факты, а сплетни, и каждый толкует их по-своему… Н-да, — вздохнул он озабоченно, — случалось, из-за такой вот болтовни люди в петлю лезли!

— Ну я-то, во всяком случае, в петлю не полезу, — сказал я.

— Мне кажется, вы уж слишком возвысили себя над мнением окружающих, — сказал Босков. — Помните, несколько лет назад… Кто знает, если б вы тогда снизошли до того, чтобы обратить внимание на сплетню, которая о вас ходила, ну будто бы ваш брак совершенно распался, то, может, с вашим ощущением штиля пришли ко мне чуть раньше. Да и само это ощущение, разве оно не доказывает, что даже в такой болтовне есть крупица истины?

Я улыбнулся.

— Теперь мне ничего не остается, как спросить, где я должен на сей раз искать эту крупицу, в какой сплетне?

— Нигде, — ответил Босков. — Ее просто нет. А вахтера я отчитаю, ведь это он, ну что ты будешь делать, всем растрезвонил, кто вчера и позавчера сидел у вас в машине. Да и с Анни нужно поговорить начистоту. Очень похоже, что история, которую все сейчас пересказывают, плод ее фантазии.

— Что за история? Не томите уж, — сказал я.

— Не успела ваша жена уехать в Москву, как вы с товарищ Дегенхард…

— И что, — спросил я, — что я с фрау Дегенхард?

— Ну это… это просто, — Босков заволновался, — ну, вы понимаете, что имеется в виду, господи, да перестаньте разыгрывать из себя…

— Ах, вот оно что! Я с ней спал, это вы имеете в виду? — Удивительно, в том, что говорил Босков, я не находил сейчас ничего смешного. — Странно, — произнес я серьезно, и от Боскова не ускользнуло мое состояние, — всего лишь год назад подобный слух показался бы мне просто смехотворным, чуть ли не унижающим меня. А ведь фрау Дегенхард умная и привлекательная женщина. Раньше я этого не замечал, наверно, и в самом деле слишком высоко заносился. Это никак не связано с поездкой моей жены, — продолжал я деловым тоном. — Тут замешаны другие… скажем, импульсы. А слух этот я совсем не считаю абсурдным и, представьте, ставлю это себе в заслугу, простите, Босков, если вы сейчас меня не понимаете.

Босков молчал. Он, видимо, обдумывал мои слова. Я охотно помог бы ему, у меня ведь много накопилось в душе, хотелось задержаться, выговориться, как в прежние времена. Но момент для этого сейчас был неподходящий. Я поднялся. С машины так до сих пор и не позвонили. Не забыл ли я еще чего-нибудь?

— А кто такая подружка Вильде? — вдруг спросил я.

— Та смазливенькая лаборантка из отдела апробации, — ответил Босков. Он покачал головой. — Помните, все тогда смеялись, что такой великан выбрал как раз самую маленькую и изящную… И эти неприятности с Кортнером. Какие он устраивал сцены, когда она отпрашивалась немного раньше с работы на курсы стенографии и машинописи.

— А она имеет доступ к закрытым материалам? — спросил я.

— Вряд ли, — ответил Босков, — но раз этот вопрос у вас возник… Ладно, выясню у товарищ Дитрих.

Я собрался уходить. Босков сказал:

— Сегодня вечером, на собрании… Ну да ладно. — И он снова бросил на меня испытующий взгляд, но на сей раз решился заговорить. — В последние дни, — сказал он, — это стало для меня совершенно очевидным. Дело в том, что сегодня вечером вы должны были быть с нами.

Это прозвучало неожиданно. За последние годы Босков впервые намекал мне так прямо. Он просто перешел в атаку. Я очень спешил. У меня на самом деле не было времени, но я все-таки опять сел.

— Вы, пожалуй, правы. Тогда, на рабфаке, я ведь вам рассказывал, отец мне прожужжал все уши: политическая активность — это хорошо, но маленький человек не должен связывать себя ни с какой партией, иначе ему придется расплачиваться за грехи сильных мира сего. Я, конечно, давно так не думаю! Просто упустил когда-то момент. Уж если на то пошло, я давно чувствую свою принадлежность!

— Это, конечно, весьма похвально, — заметил Босков, — значит, чувствуете свою принадлежность, а на самом дело почему не принадлежите?

Еще недавно меня возмутил бы подобный вопрос. Сейчас стремление разобраться в своих поступках, проклятое чувство разочарования чуть было снова мною не овладели. Теперь мне, как правило, не удавалось справляться с такими состояниями без некоторой внутренней ломки. Бояться этого или желать, я не знал. Но в ближайшие недели я нужен был себе таким, каков я есть.

— В науке, — сказал я, человек может идти своей дорогой и без партийного билета. Но и это для меня сегодня не причина. Есть только один реальный аргумент.

— Надо еще посмотреть, что это за аргумент, — заметил Босков.

— А может, общество для меня — только волна, которая выносит наверх, — сказал я, — а вы и все остальные — лишь статисты в моей карьере.

— Кто это говорит? — спросил Босков.

— Не имеет значения. Весьма вероятно, что это на самом деле так, если иметь в виду бешеное честолюбие, которое двигало мною в юности… Во всяком случае, я так сразу не могу разобраться! Но если бы в этих словах не было доли истины, они бы не задели меня позавчера вечером.

— Позавчера вечером, — повторил Босков. — Ну да, все сходится. Что ж, возможно, доля истины в них и есть, да наверняка есть, раз сами считаете их справедливыми. Но в тот момент, когда вы над всем этим задумались, ваш аргумент перестал существовать, потому что люди, которых это действительно касается, обычно не задумываются над такими вещами. Они, как правило, абсолютно убеждены в том, что общество должно выносить их наверх и что другие должны оставаться статистами.

— Если бы заявление в партию, — продолжал я невозмутимо, — я подал, когда возглавил рабочую группу, то сегодня не мог бы разобраться в том, что и без того трудно понять: в какой мере меня волновало дело, а в какой мере драгоценное «я». — И прибавил подчеркнуто сухо: — Если что и вызывает недоверие к партии кое у кого, а вы из тех людей, у которых не должно быть на этот счет иллюзий, это то, что целый ряд должностей предполагает обязательное членство в партии. Ведь это не может не приводить в ваши ряды людей, которые более или менее равнодушны к делу, но у которых есть вполне естественное желание в рамках своих способностей использовать любую возможность для продвижения.

— Допустим! — сказал Босков. Видно было, что он воспринял мои слова как вызов. Его руки уже не лежали спокойно на животе, он выпрямился и, подавшись вперед, хлопнул ладонью по столу. — Отвечу вам, мой дорогой, коротко и ясно. Если бы ваша должность предполагала членство в партии, я бы давно уже от вас потребовал той активности, которую вы сейчас проявляете и которой мне пришлось ждать слишком долго, а партийная группа за вас, безусловно, взялась бы как следует. — Он вытер платком лысину и произнес спокойно, но с металлом в голосе: — Вы еще говорили о недоверии кое у кого; без сомнения, в республике есть граждане, от которых нельзя так просто отделаться, ведь иметь дело с людьми дьявольски трудно… Ну, есть у нас в стране эти кое-кто, но толстому Боскову… Скажем коротко и ясно: плевать мне на то, доверяют они мне или нет, пока моя партия может задать им хорошего перцу, если только они посмеют как-то нам мешать! — Он снова откинулся назад и заключил: — Но это обширное поле, как сказал бы Фонтане… А что касается вас, мой дорогой, то будем считать, что наш разговор еще не окончен.

— Согласен, — ответил я и поднялся, на этот раз окончательно.

Но тут раздался телефонный звонок. Машина! Я выхватил у Боскова из-под носа трубку и не успел назвать себя, как Мерк уже завопил:

— Курт хочет с тобой говорить! Слушай, сегодня ночью мы все просто рехнулись. Но бывает, ничего не попишешь! Всякий ошибается!

Дальше уже звучал совершенно бесстрастный голое Лемана:

— Довожу до твоего сведения, что материалы все еще не найдены. Думаю, что они по ошибке попали в какую-нибудь из трехсот папок; поэтому группа будет продолжать поиски. Теперь о нашей программе. Твои предположения оказались верными. Во-первых, Вилли допустил ошибку, когда набивал перфокарты. Я сам должен был догадаться. Кроме того, переключатель стоял не в том положении, так что машина не контролировала данные. И до этого я тоже должен был сам додуматься. Теперь машина работает нормально… Одну минуту…

Воспользовавшись паузой, я успокаивающе кивнул Боскову. Снова раздался голос Лемана:

— Ты еще у телефона? Есть первые результаты счета, все в полном ажуре.

— Ну вот, — произнес я, переводя дыхание, — что и требовалось доказать!

— Да, ты это доказал, — ответил Леман. — Достаточный повод для меня заняться самокритикой, потому что в этом я…

Я перебил его:

— Перестань! Просто вы все переутомились и ничего не соображали.

Но Леман продолжал:

— Если уж я до таких простых вещей не мог…

— Все! Хватит! — крикнул я, перед моими глазами вдруг встало лицо Лемана сегодня утром, когда я на него наорал. — Вот что, Курт! Сегодня утром я был немного не в своей тарелке и несправедлив, особенно по отношению к тебе: не понимаю, как такое могло со мной произойти. Мне это все очень неприятно, извини.

В голосе Лемана сразу же появились знакомые дребезжащие нотки.

— Нет ни малейших оснований считать, что ты был несправедлив. Ты был прав.

— Но я был несдержан, — сказал я.

— И справедливо, — упрямо повторил Леман. — Уже за одно разгильдяйство с материалами…

— Ладно, кончай! — крикнул я. — Прекрасно понимаешь, что все это буря в стакане воды!

— Да, только…

Я повесил трубку.

— Все в порядке, много шуму из ничего. Но с этой нервозностью мы постепенно справимся.

Я посмотрел на часы, пора было трогаться, но Трешке никак не выходил у меня из головы, и я опять вспомнил о том, что со среды меня преследовало. Без всякого перехода я спросил:

— Как там по партийной линии, нет ли какой-нибудь подходящей резолюции о недостаточном использовании ресурсов, например?

— Не прикидывайтесь! — рассердился Босков. — Не может быть, чтобы вы забыли…

— То-то и оно, что забыл! — ответил я. — И самая хорошая память подводит. То есть были какие-то планы относительно кооперации нашей измерительной лаборатории с адской кухней Хадриана… Помните?

— Еще бы не помнить, мой дорогой! — воскликнул Босков. — Много было прекрасных планов, необыкновенно перспективных, необыкновенно… А, да что говорить, все коту под хвост пошло!

— Только без паники, — сказал я. — Неплохо бы вам сегодня вечером поднять на собрании вопрос об этих ящиках в подвале.

— Возмутительная халатность, — сказал Босков, — этот вопрос у нас уже стоит на повестке дня, можете быть спокойны.

Я попрощался. Босков, как обычно, крепко стиснул мою руку и пожелал счастливого пути. Я забежал к себе в кабинет, забрал портфель с бумагами, дорожную сумку, пальто и направился к выходу. Но в вестибюле вдруг остановился. Я не мог уехать в Тюрингию, не попрощавшись с шефом.

Недолго думая, я бросил пальто и сумку в кресло и с портфелем в руке побежал в старое здание по лестнице, по обыкновению перешагивая через две-три ступеньки.

Когда я вошел в секретариат, фрейлейн Зелигер и не подумала перестать тарахтеть на машинке.

— Мне нужно к шефу, — сказал я.

— Господин профессор просил его ни в коем случае не беспокоить, — последовал ответ, другого я и не ожидал.

— Дорогая Анни, — произнес я с такой изысканной вежливостью, что она, открывши рот, уставилась на меня, — скажите, кто во всей Германской Демократической Республике вдруг станет просить, чтобы его беспокоили во время работы? Короче, доложите обо мне прямо сейчас! — заключил я чуть ли не с нежностью в голосе и взялся за ручку двери.

— Да я же звоню! — закричала она. Потом произнесла обиженно: — Господин профессор просит войти!

Я прошел сквозь двойные двери, обитые дерматином. Ланквиц неподвижно стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел во двор. Несколько секунд прошло после моего приветствия, прежде чем он обернулся. Вид у него был скверный. Что на него так подействовало, отчего у него такое выражение лица — я был слишком поглощен собою, чтобы задумываться надо всем этим. Конечно, ему недостает Шарлотты, он немного расклеился; только это и пришло мне тогда в голову.

Сегодня я понимаю, что мог бы найти подход к Ланквицу. Но для этого с самого начала я должен был достаточно критически отнестись к его стилю жизни, среде, происхождению. Мне с Шарлоттой нужно было жить своей собственной жизнью, и для Ланквица эта жизнь была бы чем-то хоть и чужим, но заслуживающим уважения. И тогда он, возможно, допустил бы меня к себе, отнесся ко мне с симпатией и доверием, как это и произошло впоследствии. Но я, хоть и приспособился к их высококультурному дому, все же для Ланквица был по-прежнему ни то ни се: как зять — чужак, выскочка, как ученый — не оправдавший надежд ученик.

В ту пятницу я ни о чем не спросил Ланквица, не проявил никакого участия, не поинтересовался, что его мучает. Я так тогда и не узнал, что накануне ночью он прочитал материалы конференции работников высшей школы и его охватила паника. Ни о чем не подозревая, я освобождал поле деятельности для Кортнера. Если бы я нашел для Ланквица хоть несколько добрых слов, то, возможно, они, а не нашептывания Кортнера заполнили бы его душевную пустоту.

— Коротко! Чтобы ты был в курсе, — сказал я, — я еду в Тюрингию, вернусь самое позднее в понедельник утром. Если возникнут какие-нибудь вопросы, обратись, пожалуйста, к Боскову. Вот, собственно, и все.

Ланквиц молча кивнул. Он стоял передо мной сгорбленный, маленький, седой. Лишь когда я подошел к нему, чтобы подать на прощанье руку, он выпрямился и произнес:

— Может быть, ты расскажешь мне в двух словах, как идет работа?

И я снова допустил ошибку, ничего не сказав о наших трудностях.

— Спасибо, все идет как надо.

— Счастливого пути, — сказал Ланквиц.

В приемной я задержался.

— Один вопрос, — произнес я очень мягко, чтобы сразу же не напугать Анни. — Вы не знаете, что стало с корреспонденцией кортнеровского предшественника?

— Но… но… — забормотала она, — ведь органы тогда все конфисковали!

— Вот видите, надо все предусмотреть, чтоб потом не погореть. Я с первого дня копию каждой бумаги, адресованной этому бандиту, направлял Ланквицу. Копии-то, наверное, сохранились?

— Но… ведь уже пять лет прошло, — произнесла она с испугом.

— Главное, спокойствие! — сказал я. — У вас ведь сегодня вечером собрание. А поскольку вы преданы Боскову не меньше, чем господину профессору, я бы на вашем месте не пожалел усилий…

— Но у меня сегодня столько работы…

— Это просто совет, — объяснил я. — Но будь я на вашем месте, мне было бы приятно доставить радость Боскову! Ради этого я бы отложил свою работу и усердно поискал в этих копиях, нет ли там чего-нибудь связанного с промышленной автоматикой и измерительной техникой. А это в свою очередь помогло бы вам отыскать материалы, касающиеся пресловутых ящиков в подвале.

Она с открытым ртом смотрела на меня.

— И еще один совет, — сказал я. — Если до сегодняшнего вечера вы сохраните все это в тайне, ничего никому не скажете, и коллеге Кортнеру тоже, а вечером сообщите вашему партийному секретарю, что находится в этих ящиках, тогда, Анни, вы просто не представляете, как вас зауважает Босков!

— Как будто я не умею держать язык за зубами! — Она была явно обезоружена. — Ладно, сейчас буду искать!

Я кивнул. Теперь мне в самом деле надо было торопиться. Проходя через вестибюль, я увидел, как Шнайдер, одарив на прощание фрау Дитрих своей ослепительной голливудской улыбкой, помчался по лестнице в новое здание. Уже в пальто, с портфелем под мышкой, я решил, что неплохо бы перекинуться с фрау Дитрих несколькими словами по поводу отзыва.

Фрау Дитрих что-то очень развеселило: улыбка так потом и оставалась на ее лице во все время нашего разговора.

— Коллега Шнайдер не рассказал вам для разнообразия приличный анекдот? — спросил я.

— Слышали, — еще шире улыбнулась она, — он хочет отрастить себе волосы и сейчас доказывал, что длинные волосы — признак незаурядности. Дошла до вас та история?

— Дошла, — кивнул я, оставаясь, однако, серьезным, потому что во мне неожиданно поднялся целый рой мыслей. — Мы только недавно говорили с Босковом, что даже в институтских сплетнях можно отыскать крупицу истины. И меня очень интересует… — Очевидно, при этих словах я так посмотрел на нее, что всякая веселость исчезла с ее лица.

— Ну и в какой сплетне вы хотите отыскать крупицу истины с моей помощью? — спросила она.

— Речь идет не об обычной болтовне, — произнес я. — Помните в начале недели разговор в столовой? Мне Босков рассказывал, как вы схлестнулись с Кортнером.

Она улыбнулась.

— Говорите, в чем дело.

— Можно говорить откровенно? — спросил я.

Она кивнула.

— Я знаю, вы слов на ветер не бросаете, — начал я, — но вы сказали как-то, что у вас всегда найдется место для дочери Кортнера, а если говорить всерьез, можно было бы поймать вас на слове?

Она задумалась.

— У меня тоже есть сын. Бывает, конечно, что дети расходятся с родителями. Когда молодой человек убегает из дому или его выставляют, кстати, это не часто случается, и если, по моим представлениям, он прав, в таком случае меня поймать на слове можно.

— Хорошо, — сказал я. — Спасибо. Почему этот вопрос засел у меня в голове, сам не знаю.

— Может, — она убрала с лица упавшую прядь, — вы и вправду хотите поймать меня на слове?

— Не знаю, — ответил я, и мы посмотрели друг другу в глаза. — Возможно и так. Мне надо подумать. В машине у меня как раз будет достаточно времени. — И я произнес напоследок дружески небрежным тоном: — Еду за тридевять земель к дядюшке Папсту, я вам говорил?

— Вообще-то я хотела бы спросить, почему вас именно эта фраза так занимает, — сказала она, — но я не спрашиваю. Потому, наверное, — тут на ее губах мелькнула улыбка, — что, по моим наблюдениям, доктор Киппенберг находится сейчас в состоянии продуктивного кризиса. И еще потому, — она наклонила голову, прощаясь, — что хочу увидеть, чем все кончится.

Я посмотрел ей вслед. Потом взял сумку, вышел на улицу и направился к машине. Вахтер поднял шлагбаум, я кивнул ему.