Киппенберг

14

В самом начале третьего рабочая группа постепенно собралась в конференц-зале нового здания на очередную говорильню, другими словами, для решающего обсуждения. Между тем по институту пронесся слух, что перед нами стоит совершенно новая и важная задача. Более подробно об этом знали лишь немногие. Шеф имел беседу с Хадрианом и Кортнером, а пока я обедал в отеле «Беролина», Босков ввел в курс дела фрау Дитрих. Среди сотрудников царило какое-то непонятное, но отнюдь не нервическое напряжение, скорей это напоминало спокойное и одновременно радостное ожидание. То и дело в разговорах звучало слово «наконец». Босков разделял мое впечатление.

— Пышут инициативой и жаждой действий, — сказал я Боскову, — а по-твоему как?

— Да-да, — согласился Босков, — войско рвется в бой.

Он сел в первом ряду, прямо перед небольшим возвышением, где была доска, и большой стол, и телефон на столе возле пюпитра. Фрау Дегенхард подсела к нам, приготовила карандаши и бумагу, потому что на говорильнях обычно вела протокол, причем разработала целую систему ключевых понятий, что давало ей возможность создавать протоколы, которые при непревзойденной краткости содержали, однако, все существенное. Фрау Дегенхард проработала вместе со мной четыре года и в некоторых отношениях узнала меня за это время лучше, чем любой из сотрудников. Мы обходились без многословных объяснений, нам хватало и намеков.

— Пожалуйста, записывайте особенно внимательно все нерешенные вопросы, — попросил я ее, — и разделяйте, смотря по тому, касаются они нас или дядюшки Папста. Я буду вам всякий раз подбрасывать ключевое слово.

Она кивнула. Я окинул взглядом ряды скамей. Харра и Леман еще задерживались в машинном зале, а вот куда запропастился Шнайдер? Фрау Дегенхард позвонила.

— Найти Ганса-Генриха в настоящее время не представляется возможным, — сказала она, снова садясь на свое место, — кстати, к Анни кто-то звонил, искал вас. Кто это был, не знаю.

Я позвонил на коммутатор и попросил все звонки мне переводить на конференц-зал. Потом я взглянул на свои часы и решил подождать академических пятнадцать минут. Немножко расслабиться, пока не начнется разговор. Пятнадцать минут не думать о проблемах.

Босков сказал:

— На всякий пожарный случай давайте записывать каждую конкретную задачу. И сроки — если понадобится, с точностью до одного часа… Словом, что ни отколется, все тщательно фиксировать.

— А из этого мы слепим счет для дядюшки Папста, — сказал я.

— Когда настанет время, — ответил Босков. — Я, признаться, больше думал о документации методологических исследований. Но только не устраивать бумажной войны. Коротко и четко — как телеграмма.

— А кто тебе сделает такую телеграмму?

— Анни нам ее сделает, — отвечал Босков, — на партгруппе она очень недурно протоколирует, хотя и записывает слишком много несущественного. Но здесь-то она не справится с терминологией. Здесь-то ей будет трудновато.

Я сказал фрау Дегенхард:

— Лучше всего подойдете вы. У вас нет желания подсобить нам в ближайшие недели, причем работать придется не за страх, а за совесть, порой и ночь прихватывать?

Учитывая домашние обстоятельства фрау Дегенхард, обратиться к ней с таким предложением можно было только в шутку, но я тем не менее придал своим словам оттенок вызова.

Фрау Дегенхард по привычке рисовала что-то в своем блокноте, а я глядел, как она рисует. Она изобразила точку, точку, запятую, минус и, оторвавшись от своего занятия, удивленно поглядела на меня. Значит, моя интонация от нее не ускользнула.

— Вы будете смеяться, — сказала она и обвела карандашом круг: «вот и вышел человечек», — но мне бы даже доставило удовольствие познакомиться с этой легендарной ночной жизнью у компьютера или в бронированных катакомбах. Вот только просиживать с вами ночи напролет… Уж и не знаю… — Она взглянула на меня. — Ради вас — еще может быть, но ради Ганса-Генриха — ни за что.

Хорошо она выглядит, подумал я, элегантно так, то есть подумал точно то же, что думал утром, когда увидел фрау Дитрих, но сам не заметил этого совпадения. Мне как-то не пристали подобные мысли. Да и вообще я не замечал других женщин, кроме Шарлотты. Я всегда владел своими чувствами. И уж наверняка не становился рабом чувства, которое было бы сильней рассудка и разума. А теперь вот, представьте, я просто забылся, глядя на фрау Дегенхард. Я ведь никогда толком не воспринимал эту женщину. А тут вдруг увидел смешанное выражение нежности и задора в ее голубых глазах, опушенных темными ресницами, свободно рассыпавшиеся, темно-русые волосы. Первый раз в жизни я поглядел с чувственным удовольствием на сидящую передо мной женщину — Дорис Дегенхард, тридцати лет, крепкую, широкобедрую, но в то же время по-спортивному стройную и полную той ненавязчивой прелести, которая не очаровывает с первого взгляда, но и не проходит с первой молодостью. И я спросил себя, как же это получилось, что за столько лет совместной работы я не испытал никакого намека на другие чувства по отношению к этой молодой женщине, кроме искренней симпатии?!

Я созерцал фрау Дегенхард, погруженный в свои мысли, она же и не подумала скрывать, что это ее забавляет. Нарисовав в своем блокноте еще один комплект «точка-точка-запятая», она сказала:

— Я не злопамятна, — еще одна «минус — рожица кривая», — не то, даже не имея трех детей и даже располагая достаточным временем, я все равно без долгих разговоров переадресовала бы вас Анни, так же как вы в свое время, не моргнув глазом, спихнули меня к Гансу-Генриху.

Я начал было:

— Если бы фрейлейн Зелигер хоть что-нибудь смыслила в химии, я бы с тем же успехом… — и не договорил.

— Договаривайте, договаривайте, — подбодрила меня она.

— А черт возьми, я чуть было не ляпнул бестактность.

— Ну какая же может быть бестактность, когда, достигнув тридцати шести лет, вы в своей непорочности не видите ни во мне, ни в Анни ничего, кроме коллег.

Босков внимательно слушал и посмеивался тихонько, так что у него колыхался живот.

— Из-за ваших высоких моральных правил, — говорила фрау Дегенхард, — вы попросту не наделены соответствующим взглядом. Правда, вы только что обнаружили его наличие, и обнаружили весьма недурно, но все потому, что у вас жена уехала. В остальное время вы женщин в упор не видите, о чем глубоко скорбит вся женская часть института.

— Не говоря о присутствующих, — вмешался Босков, по-прежнему смеясь. — Ты, например, чуть не спятила от радости, когда тебя перебросили к Гансу-Генриху, потому что ты никогда не была по уши…

— Хватит! — выкрикнула фрау Дегенхард и одновременно изобразила в своем блокноте большущий знак вопроса. — Ты еще того и гляди выболтаешь, что я целых четыре года, как школьница, обожала своего шефа.

— Да приходится выбалтывать, — сказал Босков и весь побагровел от хохота, — не то он сам ни в жисть не догадается.

— Я бы и впрямь не прочь узнать, что ты здесь находишь смешного, — сказал я. И в самом деле: во-первых, я не знал, как это все следует понимать, во-вторых, никогда не ожидал от фрау Дегенхард такой откровенной насмешки. — Босков, да скажите же наконец, чему вы так бессмысленно радуетесь?

— Да тому и радуюсь, — отвечал Босков, с трудом переводя дыхание, — что это бессмысленно.

— Ах так, бессмысленно, значит, — протянула фрау Дегенхард и изобразила в своем блокноте гигантский вопросительный знак.

В этот момент в дверях возник Харра и ощупью двинулся через весь зал к своему месту. Следом за ним возник Леман, а за Леманом — Вильде, как вьючный осел нагруженный сводными протоколами и таблицами. Проходя мимо, Леман бросил на ходу:

— Машинных инженеров.

— Прямо сейчас? Пожалуйста, — ответил я и, поглядев на Кортнера и Хадриана, добавил: — Хочу надеяться, что Снежный Человек будет деликатно обходиться с обоими господами.

— В данном случае для деликатности не имеется достаточных оснований, — вызывающе отпарировал Леман.

— По-моему, еще кого-то нет! — недовольно крикнул Харра. — Верно ведь? Кого еще нет, я вас спрашиваю?

Не было доктора Шнайдера.

— Кого, кого? Ах так. Ну, разумеется, Шнайдера, известное дело.

— Я надеюсь, Ганс-Генрих не собирается же и в самом деле… — протянула фрау Дегенхард.

— Вы это о чем? — полюбопытствовал я.

— Да вот боюсь, — ответила фрау Дегенхард, — Ганс-Генрих вбил себе в голову, что только он, с его непобедимым мужским обаянием, может и должен вернуть дочку Кортнера. Во всяком случае, он прямо исходил в намеках.

Я взял себя в руки, хоть и не без труда.

— Ему ведь сообщили, что в половине третьего у нас…

— Не знаете вы Ганса-Генриха, что ли, — сказала фрау Дегенхард, — пойду посмотрю, тут ли его машина.

Конференц-зал быстро заполнялся. Фрау Дегенхард вернулась и заняла прежнее место на возвышении за столом. Оказалось, что машины на стоянке нет. Я сказал:

— Ну и пусть катится ко всем чертям. Мы начинаем.

Харра, направляясь к своему постоянному месту во втором ряду у бокового прохода, прошел мимо Юнгмана. Юнгман воздвиг вокруг себя бастионы из таблиц и книг и набрасывал на развернутом листе бумаги схемы каких-то аппаратов. Харра остановился, чуть не ткнул Юнгмана указательным пальцем в глаз и загремел:

— А, Шнайдер, так вот ты где! Что с тобой происходит? Тебя ведь еще здесь нет, ты ведь опаздываешь!

Я прошел вперед, поднялся на возвышение, снял пиджак и повесил его на спинку стула. Потом закатал рукава и ослабил узел галстука. Пренебрегая своим солидным ростом, я опустился прямо на стол, спиной к доске. В одной руке у меня была шариковая ручка, в другой — стопка бумаги.

Притворялся ли я более спокойным, чем был на самом деле? Теперь и не вспомнить. Помню только, что я обводил взглядом скамьи и взгляд мой задерживался то на одном, то на другом лице. Юнгман, сидящий во втором ряду, пусть некоторое время побудет у меня в любимчиках, это раз и навсегда избавит его от хронических экзаменационных страхов. Харра по-прежнему беспокойно вертит головой; он еще не полностью включился, его мозг еще прогревается, работая на холостых оборотах, громкие и находчивые реплики помогут его мозгу заработать на полную мощность. Скептицизм Лемана улетучится, когда его достаточно нашпигуют цифровыми данными, жаловаться ему будет не на что, а Вильде доставит нам бездну хлопот и принесет бездну извинений, но рано или поздно все это должно произойти.

Ну а Кортнер и Хадриан? Оба они сидели в последнем ряду — зрелище непривычное. Кортнер нам не помешает — не дадим помешать. А Хадриан скоро привыкнет. Он уже и сегодня выглядит менее сонным, чем обычно. Лицо Кортнера имело скорее равнодушное, чем взволнованное выражение; судя по всему, он на удивление быстро освоился со своим новым положением либо до такой степени наглотался транквилизаторов, что угадать его истинное настроение уже не представлялось возможным.

Я начал говорить вполголоса, чтобы привлечь к себе внимание собравшихся.

— Перед нами поставлена следующая задача, — сказал я, — во-первых, синтезировать медицинский препарат в сотрудничестве с отделом химии, во-вторых, за полтора месяца представить неопровержимые доказательства того, что до конца года нами может быть разработана технология, которая позволит наладить промышленное производство данного препарата — до сорока тонн в год. Неопровержимым доказательством будет считаться действующая пилотная установка. А лаборатория должна выдать все необходимые параметры, чтобы путь к созданию пилотной установки можно было рассчитать с помощью ЭВМ.

По залу прошло заметное движение, но тотчас все стихло. Все взгляды устремились на меня. Я, со своей стороны, оглядел сотрудников. Видит бог, я заставил их долго дожидаться этого часа. Я еще читал сомнения на некоторых лицах, но именно мне надлежало разогнать сомнения и увлечь за собой всех. Еще отчетливее, чем в предшествующие дни, я вспомнил свои первые годы. В те времена мне не стоило никаких трудов заразить своими восторгами собравшихся в зале людей. Теперь же мне предстояло показать, могу ли я еще убеждать и будить дремлющие возможности: в ком-то — честолюбие, а в ком-то — желание наконец воплотить в жизнь еще одну частицу идеала.

Я продолжал свою речь, они внимательно следили за моими рассуждениями, и я невольно заговорил прежним, развязно-бойким тоном. Я заставил их дружно рассмеяться какой-то шутке и так же внезапно смолкнуть, потому что шутка была вовсе не шутка.

— Заключительный лабораторный отчет должен — это в-десятых — учитывать требования водоснабжения. — И к фрау Дегенхард: — Непременно включите это ради доктора Папста, — и дальше все в той же непринужденной манере.

Взгляд мой задержался на Вильде, но меня ничуть не смутило, что гигант выпрямился и в упор глядит на меня. А уж странная улыбочка Кортнера меня и подавно не задевала.

Бледный и щуплый Кортнер, сидящий рядом с Хадрианом, даже и сам не сознает, что наполняет его в этот час таким эйфорическим возбуждением, несмотря на серьезнейшие домашние неприятности. Покуда Хадриан мало-помалу выходит из затянувшегося статуса спящей красавицы, потому что тема разговора не может не увлечь его как химика, Кортнер все в большей степени ощущает себя незваным гостем. Ланквиц переговорил с ними обоими, причем, едва Хадриана познакомили с одной стороной дела: ему, мол, надлежит перейти в распоряжение рабочей группы Киппенберга, — Кортнер побледнел как полотно, но, услышав «с другой стороны», живо уразумел: речь идет лишь — и это сугубо конфиденциально — о кратковременном подчинении.

Кортнер всегда понимал Ланквица и его тревоги лучше, чем кто-либо другой. Отчетливо и без малейших угрызений совести вспоминает он о том отзыве, который подписывал совместно с Ланквицем. У него вообще феноменальная память на события, при которых кто-нибудь обнаружил какую-нибудь слабость. Это вполне соответствует его мировоззрению: мы живем не в стеклянной колбе, как преобразователь мира Босков, который ухитряется даже действовать в соответствии с проповедуемыми им принципами. Мы живем, так сказать, в гуще жизни, а жизнь не отличается идеальной чистотой и вообще порой недалеко ушла от свинарника. Если же хочешь чего-то достичь, не надо бояться грязи. При этом можно и запачкаться — не без того. Другие тоже пачкаются. И коль скоро ты видишь, какая грязь пристала к подошвам твоих ближних, можно и себе позволить малость грязцы. Тогда, если кто-то чего-то от тебя захочет, достаточно помешать грязь, чтобы поднялась хорошая вонь, и все умолкнут. Господину Киппенбергу тоже придется помалкивать, если дело дойдет до этого.

Кортнер реалист до мозга костей. Лизать профессорские башмаки и одновременно лягать конкурентов он выучился еще в молодые годы, в университете, когда шла драка за ассистентские места. Уже тогда это умение вошло ему в плоть и в кровь. Не то чтобы он так интриганом и родился, но просто, если хочешь чего-то достичь, иначе себя вести нельзя, разве что ты и впрямь из особо одаренных либо удачно явился на свет в семье врачей — всего лучше, сыном какого-нибудь главврача. А ежели кто из людей средних дарований тоже хочет чего-то достичь, ему надо своевременно овладеть искусством подставлять ножку либо закидывать петлю. Кортнер всегда знал: не бывает, чтобы некто делал карьеру подобно Киппенбергу и при этом сохранил чистую рубашку. Ничего не скажешь: к Киппенбергу долгое время нельзя было подкопаться. Зато теперь он его и подловил. Ждать пришлось долго, до этого дня. Сперва Кортнер осмыслил великую удачу, когда сидел в кресле у Ланквица: Киппенберг, оказывается, не только знал про их совместный отзыв, но и тематическую разработку, которую они сейчас обсасывают, тематическую разработку продержал два года у себя в сейфе. Едва Кортнер это уразумел, у него по жилам разлилось приятное тепло. Теперь он ничего не имеет против Киппенберга, теперь он даже готов его любить. Потому что они теперь на равных — он, Кортнер, и Киппенберг, эта ракета вертикального взлета. Если придется к слову, он еще даст Киппенбергу понять: все мы люди, все мы человеки, все рождены во грехе. И если Киппенберг будет разумно вести себя, с ним очень и очень можно подружиться.

Ни малейшего намека на то вызывающее спазмы в желудке раздражение, которое охватывает Кортнера, когда он сознает свое бессилие. С умиротворенной ухмылочкой слушает он, что талдычат люди Киппенберга о кардинальной проблеме: описание технологии, условия технологии наряду с рассмотрением вариантов. Кортнера не интересует ни качество сырья, ни побочные продукты, ни вопросы примененной методики анализа, ответ на которые следует искать в рамках основной проблемы…

Может, они и правы. Кортнер ничего не смыслит ни в термодинамике, ни в кинетике реакций и почти ничего не смыслит в таких характеристиках вещества, как коэффициент диффузии, коэффициент преломления либо энтропия. Пусть бьются над этим сколько захотят. Кортнер только усаживается поудобнее — и все тут. Страшно даже подумать, во что бы этот самый Киппенберг превратил научный институт, если бы он мог делать все, что захочет. Шефу тоже явно становится не по себе. Наш добрый Ланквиц здорово извивался перед Кортнером. У него вырвались замечания насчет промежуточных решений, поскольку текущие задачи не допускают уверток. Далее шеф отнюдь не без этих самых уверток дал понять, что у него связаны руки, а под конец даже намекнул, что под пресловутым отзывом стоит также и кортнеровская подпись.

Кортнера это все мало трогает. Его отдел — так дал понять шеф — не числит за собой никаких упущений по данному вопросу. И даже наоборот: в их сейфах почти полностью представлены все отчеты апробации. Это осуществила фрау Дитрих без его ведома. Ну и что ж, что без? Кортнер ведь не стал возражать. Короче, возглавляемый им коллектив свое дело сделал.

В остальном же Кортнер попытался урезонить старика. Стоит ли волноваться? Про тот отзыв все давным-давно позабыли. В нашем деле, господин профессор, положение меняется очень быстро. И это всем известно. Иначе и быть не может. Поэтому от нас время от времени требуют новых отзывов. Кортнер прикидывает про себя, а что бы он стал делать на месте Ланквица? По собственной инициативе выдать другой отзыв? Недурно, недурно. Кратенькая разработка вроде той, которую держит в руке Киппенберг. Сверху, как положено: в соответствии с нашим отзывом от такого-то такого-то, ну и тому подобное… В ходе интенсивной исследовательской работы моему институту удалось с мобилизацией всех сил и тому подобное… И р-раз — выложить перед ними на стол новую бумажку. А Киппенберг пусть тем временем работает без передышки, и тогда в новом отзыве можно будет говорить не только о затраченных усилиях, но и о том, что это превышает возможности института, а потому и представляется совершенно необходимым освободить институт от этого задания. Потом через некоторое время все пойдет своим чередом. Будь Кортнер на месте Ланквица, он бы не стал поднимать шум из-за старого отзыва. И уж наверняка не потерпел бы, чтобы все лавры достались одному из отделов института. Правда, Харра все это придумал, а Шнайдер осуществил синтез, но кто вел аналитическую работу? Хадриановы химики. А кто осуществил всю необходимую проверку? Без ложной скромности: отдел апробации, отдел Кортнера. А когда налицо совместные успехи, это отнюдь не угрожает привычному устройству института. Разве что на короткое время, пока высшие инстанции с благодарностью и похвалой не возьмут у тебя из рук предложенное тобой. Да, вот как повел бы это дело Кортнер и вот о чем нашепчет он на ушко Ланквицу.

Кортнер знает своего шефа. Лучше, чем тот сам себя знает. Уж не раз он подбадривал его и помогал ему хорошим советом. Надо помочь друг другу выбраться из лужи. Один другому, как заведено. Спокойно, почти незаинтересованно слушает теперь Кортнер выступление Киппенберга. Ишь, как он старается, Киппенберг-то! Интересно, а верит ли он сам, что осуществит задуманное? Кортнер хмыкает. От тюрьмы да от сумы не зарекайся.

— Импровизация может быть вполне узаконенным средством, — сказал я, когда мы только подошли к распределению ролей и предстояло отбить многочисленные контротводы. — Задача неслыханно сложная и комплексная. И я не игнорирую ни одну из существующих проблем. Но это самые обычные проблемы повседневной практики. Если то либо иное представляется нам утопическим, то потому лишь, что мы не привыкли выполнять конкретные задания и никогда не бросали на достижение этой цели все свои силы…

— У коллеги Кортнера возражение, — кричит с места Босков.

— Что до моего отдела, — заявляет Кортнер, — то он в основном именно и занимается выполнением конкретных поручений. Министерство постоянно требует от нас то испытать какой-нибудь класс веществ, то проверить новый препарат. — Кортнер прокашливается и добавляет: — Разумеется, для того чтобы конкретное задание было воспринято всерьез, оно должно исходить из наличных возможностей.

— Что, что? — спросил Харра. — Как, как?

Он встал и принялся обшаривать взглядом конференц-зал, пока стекла его очков не нацелились на Кортнера.

Вот присутствие Харры Кортнер в расчет не принял, его он не заметил. У Кортнера, как и у всех высоконравственных людей, типы, подобные Харре, вызывают глубокое отвращение, но такую откровенность Кортнер может позволить себе только в кругу близких друзей. А связываться с Харрой он не желает. Этого человека он для себя раз и навсегда сбросил со счетов, в результате чего ему пришлось публично выслушать пожелание Боскова, чтобы он, Кортнер, впредь занимался исключительно собственной интимной жизнью. Итак, Кортнеру приходится безропотно выслушивать речи Харры, а тот, без сомнения, имеет на него зуб. И тут Кортнер совершенно беспомощен. Портить отношения с Босковом он не желает. Кто знает, может, этот Босков ему в будущем и понадобится. Когда Кортнер еще не знал, удержится ли он на посту главы отдела, и уж тем более не догадывался, что когда-нибудь станет заместителем директора, он как-то зашел к Боскову и поинтересовался насчет возможности своего вступления в партию. И тут ему пришлось безропотно проглотить реплику побагровевшего Боскова: «Еще чего не хватало! У нас в партии и без того перебор таких типов, как вы».

Когда Кортнер вспоминал эту малоприятную сцену, его желудок сводили спазмы, а ладони взмокали от пота. Теперь, когда на него напустился Харра, желудок от досады выбросил в пищевод очередную порцию кислоты. Но против Харры не попрешь. Его и не перекричишь к тому же. Приходится все сносить, дрожа от внутренней злости.

— Наличные возможности? — рокотал Харра. — Под наличными возможностями вы, вероятно, подразумеваете собственный пуп, который вот уже много лет созерцаете у себя в старом здании?

Босков покачал головой, а Киппенберг по идее должен бы призвать Харру к порядку, но не решился, ну да, Харре нужны эти монологи для умственной деятельности, он должен разогреться, как спортсмен разогревается перед стартом.

— Наличные возможности! — гремел его голос. — Для лечения эпилептиков, к примеру, под наличными возможностями в седой древности подразумевалась дубинка, которой пациента били по голове. Я говорю это вам лишь затем, чтобы вы окончательно и бесповоротно уяснили себе следующее: если бы один из знахарей, заклинателей туч либо чудотворцев не оторвал взгляд от собственного пупка и не глянул окрест поверх наличных возможностей и в поисках возможностей новых, науке бы никогда не одержать победу над демонами суеверия и магическим трупоедством, мы бы и по сей день вываривали кремни в кипятке и пользовали этим адским отваром гастрические недомогания доктора Кортнера… Киппенберг, Киппенберг, в чем дело? Чего ты хочешь? Я же не про тебя говорю.

— Мы так не сдвинемся с места! — воскликнул я, хотя и без должной строгости из-за воцарившегося кругом веселья.

— Вот именно, что не сдвинемся, — подхватил Харра, — досточтимый коллега Кортнер не получил еще ни одного бита информации насчет предъявляемых к нему требований, а уже разводит в качестве возражения всякий шаманский вздор, сказки, легенды, суеверные глупости. Я предлагаю не допускать в дальнейшем возражений такого рода. У нас нет времени на бессмысленные дебаты. Мы должны работать. Киппенберг, докладывай дальше. Вопросы попрошу задавать в кристаллически ясной форме. Другие предложения есть? Благодарю, значит, мое предложение принято единогласно.

— Без паники, без паники, — сказал я, — задача, стоящая перед отделом апробации, в общем ясна. — Я обратился к Кортнеру: — Ты не хотел бы?.. — И поскольку Кортнер лишь пожал плечами, а лицо у него прямо заострилось от негодования, я продолжал: — Тогда заслушаем фрау Дитрих.

— Да, прошу вас, — сказал Кортнер и прижал руку к животу, унимая отрыжку.

Фрау Дегенхард говорила по телефону. А мы начали обсуждать вопросы участия сотрудников из рентгеновской лаборатории. Я старался как можно меньше распоряжаться и как можно больше будить инициативу в других. Вот почему я сказал с напускным недоверием:

— Уж и не знаю, Валентин по специальности скорее неорганик и минералог…

— Киппенберг, да что с тобой происходит?.. — воззвал Харра и снова поднялся с места. — Обычно ты такой бессмыслицы не говоришь. — Присутствующие явно обрадовались, что теперь достанется и мне. Харра извлек из стеклянной трубочки «гавану». — Валентин, если желаешь знать, именно что не минералог, а кристаллограф. У Треббина есть специальные стереохимические и к тому же кристаллохимические познания. И только затем, чтобы каждый из здесь присутствующих был в курсе на все сто процентов, я скажу следующее: нам придется обоих вышеупомянутых и высокочтимых коллег безотлагательно отправить в монастырскую школу, если окажется, что они даже не способны наладить непрерывное получение массового кристаллизата из водной фазы. А если они к тому же не в состоянии додуматься, как рассчитать технический испаритель, пусть тогда обратятся к первому попавшемуся школьнику, чтобы он им это объяснил. — И Харра окутался облаком густого дыма. — Так за дело браться нельзя, Киппенберг. Нельзя подносить публике искусно построенные байки об импровизации и одновременно с клерикальной кротостью вопрошать, не способен ли кто-нибудь из собравшихся импровизировать. В таких случаях надо уметь сказать своим заслуживающим всяческой похвалы коллегам одно слово, которое, может, и покажется слишком жестким, да-да, жестким, как правильно кубический нитрид бора. Это старое испытанное слово: ты должен! Вот тебе документация, ясно? Ты должен выдать нам не премудрую теорию, а рассчитать трехкорпусную выпарную установку. Кортнер, Кортнер, я же говорю по делу, чего вы там еще хотите! Вам, наверно, просто не по душе мой ясный, элементарно доступный язык?!

Заслышав «ты должен», Кортнер просто не мог больше сдерживаться.

— Если вы воображаете, будто вам удастся путем насилия преодолеть техническую невозможность…

Харра зажал сигару зубами, снова выдернул ее и громовым голосом обрушился на Кортнера:

— Не лезьте ко мне с вашими невозможностями! Это все неопределенный вокабуляр лунного гороскопа, за которым скрывается недостаток знаний по специальным вопросам! И давайте не делать вид, будто мы первые люди на земле, которым предстоит разрабатывать конкретную технологию! Unit Operations, равно как и Unit Processes в достаточной степени представлены с точки зрения математики в любом… Ну, что у вас там опять за шум? Ах, так, Шнайдер заявился? Ну знаешь, Шнайдер, раз в жизни ты мог бы прийти без опоздания…

Но это был не Шнайдер, а фрау Дитрих, в застегнутом на все пуговицы докторском халате и со скоросшивателем под мышкой. Она села на скамью возле двери, и, когда улеглась вспышка веселья, вызванная речью Харры, все глаза устремились на нее.

— Мы готовы заслушать ваш доклад по поводу отзыва, — сказал я.

— От такого тона мурашки бегут по спине, — отвечала она, — и чувствуешь себя будто на экзамене. — Она раскрыла скоросшиватель. — По поводу отзыва я могу доложить следующее: приложение второе к параграфу семнадцатому, раздел третий первой исполнительной инструкции закона о лечебных средствах; римское три, раздел четыре «Б» остается пока незаполненным и будет заполнен позднее. Это галеника. По тому же четвертому разделу «Б» должен быть расширен список литературы за последний год. Отзыв о клинических испытаниях, как я и предполагала, помечен римской пятеркой. Как только я сформулирую результаты долгосрочных опытов, отзыв можно будет считать законченным. Останется решить лишь вопрос о подписях.

— Вы и доктор Кортнер, — сказал я.

— Фрау Дитрих и профессор Ланквиц, — сказал Кортнер.

— Белоснежка и гном, — заметил кто-то в заднем ряду к великому удовольствию наиболее смешливых.

— Разберемся впоследствии, — сказал я.

— Внесение в регистр происходит только по заявке завода-производителя, — продолжала фрау Дитрих, — отзывы подает также потенциальный производитель.

— Об этом мы позаботимся. Благодарю вас.

Она захлопнула скоросшиватель.

— Я вам еще нужна?

Я в раздумье поглядел на нее.

— Вы ведь пришли к нам с предприятия. Вы знаете, что мы затеяли. Какого вы об этом мнения?

Ни секунды не помешкав, она заговорила:

— Охотно отвечу на ваш вопрос. — Она повернулась, чтобы продолжать лицом к залу. — Я думаю, что такую высокую цель без поддержки сильного партнера нам едва ли удастся достичь. — Это «нам» отчасти примирило меня с холодной рассудочностью ее слов, а вдобавок она была права. — Не будем закрывать глаза, — продолжала фрау Дитрих, — на следующее обстоятельство: институты такого типа, как наш, до сих пор не могли ничем помочь промышленности, кроме как стандартным набором услуг. Если химики из научно-исследовательского института предлагали нам какую-нибудь методику, их методика показывала только, до какой степени эти люди оторваны от жизни. Приведу один пример с того времени, когда я работала на производстве: «Трижды встряхивать с эфиром». Почему бы и не трижды? В лаборатории это нетрудно сделать. А оторванность от жизни наглядно проявилась в том, что противовзрывная защита потребует в двадцать раз больше вложений, чем вся технология, и к тому же вообще неосуществима. Вот в чем причина моих сомнений. Я очень высоко ценю производительные силы вашего коллектива, я верю, что вам многое по плечу. Но материалы, с которыми мне сегодня предложили ознакомиться, очень неполные. В них недостает крайне важных данных — экономического анализа, разработок…

Я перебил ее:

— Выло бы очень хорошо, если бы вы могли сейчас остаться. Коллега Вильде, попрошу вас доложить, как обстоят дела с сетевыми планами. Сначала — сетевой план лабораторных опытов. — Я перехватил удивленный взгляд фрау Дитрих.

Вильде воздвигся во весь свой непомерный рост, ухватился за бумаги, но я жестом остановил его. Сперва только в общих чертах. Тогда Вильде снова съежился и теперь полустоял-полусидел на краю стола.

— Тысячу раз прошу извинить меня, — начал он в своей обычной манере, — за прошедший год мы успели провести столько структурных анализов, изготовить столько мелких и крупных решеток, что нам осталось лишь окончательно определить время активности, и машина сможет выдать календарные сроки. Правда, многообещающие попытки рассчитать сетевой план методом потенциалов нами не доведены до конца, потому что машина часто была занята работами, экономический КПД которых — убедительнейше прошу меня извинить — в нашем тысячелетии представляется величиной исчезающе малой…

— Например?! — с места выкрикнул Леман.

— Я имею в виду игры, противоречащие законам природы, которыми развлекаетесь вы с Харрой…

— Как? Как?

— Допустим даже, что мы…

Но тут в разговор ворвался Харра, а уж голосом Харра превосходил Лемана во много раз.

— Чтоб вы все были в курсе! С машиной тоже надо экспериментировать. Да, мы действительно тестировали некоторые программы, потому что эффективное определение оптимальных стратегий совершенно соответствует профилю… Босков, я говорю по существу, чего ты ко мне цепляешься? И даже если наши теоретические игры, как изволил выразиться достопочтенный коллега Вильде, обошлись в несколько часов машинного времени… — тут, перекрывая выкрики с мест, Харра загрохотал на полную мощность: — До тех пор, покуда некоторые фараоны и верховные жрецы в нашем институте неспособны сознательно выбирать между различными возможностями поведения, а потому будут принимать свои решения, полагаясь на амулеты да оракулов, воспроизведение теоретико-игровых ситуаций, в которых предполагается справедливость теоремы о разумности оппонента, можно рассматривать как превентивную меру против некоторых внутриинститутских обстоятельств, вне всякого сомнения, возможных только в нашем тысячелетии.

Смех и даже аплодисменты. Но мне было совсем не до смеха; в конце концов, именно мне надлежало представлять перед сотрудниками решения шефа, на которые здесь то и дело намекают. Вот я и сказал, обращаясь к Вильде:

— Продолжайте, коллега.

— Как бы то ни было, — сказал Вильде, — уже настало время, чтобы мои планы использования машины были обязательны для всех, включая Харру…

— Вы, помнится, хотели говорить по существу!

— Ах, да, прошу прощения. Итак, сетевой план лабораторных опытов. Мы просчитали три частных сетевых плана по времени и денежным затратам для трех оценочных значений, а именно для наиболее вероятного, оптимистического и пессимистического значений…

Выкрик Лемана:

— …причем даже оптимистические значения, учитывая существующее положение, оценены с чрезмерным размахом.

— В общем и целом работа над сетевым планом имела много трудностей, — продолжал Вильде, — потому что нам приходилось учитывать затраты времени на работы, которые не имеют ни малейшего отношения к лабораторным опытам и должны были быть выполнены заранее, как, например, предварительная разработка по теме мировой рынок либо сравнение наивысших международных уровней и тому подобное. Или, скажем, частные разработки по технике сырья, готовой продукции либо по технике безопасности. С другой стороны, были сделаны разработки, которые при нормальном ходе вещей понадобятся лишь на следующем этапе, например, уже полностью уточнена вся аналитика. Но в общем и целом сетевой план лабораторных опытов можно считать завершенным вплоть до определения окончательных сроков, предположительного сокращения критических путей и вопросов кооперирования. Кое-что подготовлено и в направлении техники регулирования.

Босков, внимательно слушавший Вильде, снова всем корпусом развернулся в мою сторону и кивком подозвал меня. Я спустился с возвышения и наклонился к нему. Он спросил:

— А почему я ничего не знаю об этих сетевых планах?

На что я вполголоса:

— Спросите лучше у Вильде. Впрочем, меня удивляет, что вы ничего об этом не знаете. С каких это пор обязанность быть доверчивым распространяется и на вас как на партийного секретаря?

Я снова поднялся на возвышение; у Боскова был недовольный вид. Наверно, ему уже не удавалось вспомнить, кого из нас подвела память. Я предоставил слово фрау Дитрих.

— О том; чем вы занимаетесь у себя, в новом здании, — начала она, и ее лоб прорезала гневная складка, — возьмем для примера хотя бы технику сетевого планирования, могу сказать только одно: очень впечатляюще, уважаемый коллега Киппенберг! А самое впечатляющее, знаете что? Что мы, мышеубийцы, мы, углеродники, или как вы нас еще называете, все мы без исключения сброшены вами со счетов. Впрочем, свое мнение по этому поводу я уже высказала вам сегодня утром.

В конференц-зале воцарилось неловкое: молчание. Я спокойно:

— Теперь многое изменится.

И тут я увидел, как Кортнер улыбнулся. Уже сама эта улыбка должна была насторожить меня, но человек порой как бы утрачивает способность к восприятию. Я пренебрег всеми знамениями.

— По существу дела могу только сказать, — продолжала фрау Дитрих, — что остаюсь при своем мнении: без тесного сотрудничества с партнером вам этого не поднять.

— Проблема приобретает остроту лишь применительно к лабораторным опытам, — сказал я, а про себя подумал, что надо бы мне еще раз переговорить с Папстом, а то и вовсе съездить к нему. — У нашего предполагаемого партнера есть основания на первом этапе не рисковать вместе с нами.

— Что? — закричал Вильде, но я поднял руку и сказал:

— Минуточку, потом я опять дам вам слово.

— Возможно, ваш предполагаемый партнер уже имеет печальный опыт сотрудничества с научными институтами, — продолжала фрау Дитрих, — возможно, к нему отнеслись с той же необязательностью, я бы даже сказала, пренебрежительно, как относятся к случайным заказчикам из промышленности. К заказам промышленных предприятий мы, как правило, относимся с предубеждением.

Кортнер с места:

— А как же иначе? Мы научно-исследовательский институт, а не исследовательский отдел какого-нибудь управления народных предприятий!

— Я этот текст знаю, доктор Кортнер, — отозвалась фрау Дитрих, — срочные работы, поступившие со стороны, принимаются к исполнению лишь с оговорками и так далее и тому подобное. При наличии подобных оговорок любой завод предпочитает полагаться только на себя.

Босков обернулся к Кортнеру.

— Этому можно положить конец, — сказал он. — Можно и должно. Потому что такое альтернативное мышление — либо высокая наука, либо увязанное с практикой исследование, а третьего не дано — несправедливо и ошибочно, — он вздохнул, — одна беда: уж больно он живуч, этот предрассудок.

С мрачной решимостью на челе зарокотал Вильде:

— Потому что — прошу прощения — за этим нет экономического принуждения. Мы совершенно изменили бы свое отношение, если бы…

— Как? Что? Вздор ты говоришь! — влез Харра. — Что значит: изменили бы? Это химически чистый бред, уважаемый коллега! Если бы мы сотрудничали с предприятиями так, как можем сотрудничать, мы бы утонули в средствах, мы бы плавали в деньгах! Мы уже много лет назад включили в нашу программу решение также и технологических и методологических задач. В соответствии с этой программой наша лаборатория была оснащена в числе прочего приборами для отбора микропроб из макросферы. Но дальше оснащения дело так и не пошло.

— Стоп! — закричал Вильде. — Прошу прощения!

И тут произошло то, что никогда еще не происходило: при всем честном народе Вильде набросился на меня. Само собой разумеется, меня, мои предложения, мои идеи и планы можно было подвергать критике, но только по конкретному поводу. А по принципиальным вопросам меня, Киппенберга, руководителя группы, до сих пор, да и то с глазу на глаз, критиковал лишь Босков или вот сегодня утром фрау Дитрих, причем даже это мне было в диковинку. Но чтобы при всем честном народе на меня так неуважительно нападали и даже ставили под сомнение мои качества как руководителя — к этому я не привык.

Правда, когда я бывал в машинном зале, я все время ощущал устремленный на меня взгляд Вильде, внимательный, испытующий, и мне становилось ясно, что в нем вызревают вопросы, которые он покамест не может выразить словами. Я знал, что он с каждым днем будет все лучше понимать противоречия и проблемы нашего института, что в один прекрасный день он будет знать достаточно, чтобы изо всех сил грохнуть кулаком по столу. Более того, я часто раздумывал, следует ли мне бояться этого дня или, наоборот, радоваться ему. И вот он настал, этот день, а при всех это случилось или не при всех — не играет большой роли.

— Господин доктор Киппенберг, — сказал Вильде, — позвольте спросить вас как ответственное лицо: почему дальше оснащения дело так и не пошло?

Фрау Дитрих глядела на меня с любопытством и чуть насмешливо. Босков возбужденно пыхтел.

— Прошу высказываться по существу дела, — вмешался Кортнер, — у меня время не купленное.

— Дадим коллеге Вильде договорить, — сказал я. — Прошу вас, коллега, продолжайте.

— Я хочу продолжить то, о чем начала говорить фрау Дитрих. Она сказала, что старое здание некоторым образом сброшено со счетов. Меня же приняли на работу с тем, чтобы я оптимировал планы исследований, другими словами, чтобы я научно планировал научные исследования, но чтобы при этом я обслуживал только один отдел института! Я должен апробировать прогнозы исследований с точки зрения — прошу меня простить — их экономической эффективности. Опять-таки для одного-единственного отдела. Это в высшей степени странно, но при всем при том не самое странное в этом доме. Все в один голос утверждают, будто лишь благодаря доктору Киппенбергу упомянутый отдел стал тем, чем он является сейчас. Но возникает следующий вопрос: для чего вообще существует рабочая группа Киппенберга? Должна ли она служить лишь целенаправленному теоретическому изучению основ? Тогда ее самым недопустимым образом раздули, а если в этом аспекте — тысячу раз прошу извинить меня — подвергнуть критическому рассмотрению экономический эффект от затраченных на нее средств, придется заметить, что в промышленности уже не один руководящий работник из-за грехов куда менее страшных кувырком слетел вниз по служебной лестнице.

Тишина в зале.

Вильде, на которого были теперь устремлены все взоры, выставил подбородок, выдвинул плечи вперед и продолжал:

— Но все признаки говорят о том, что непомерные капиталовложения имели целью систематическое сотрудничество института, всего института, всех его отделов, с промышленностью. Если дело обстоит именно так, тогда группа Киппенберга — это голова, раздутая водянкой, а еще правильнее сказать — голова без туловища. Причем странная, в высшей степени странная голова, которая рассчитывает сетевые планы и делает соответствующие приготовления на тот возможный, но непредсказуемый случай, что и для нее найдется хоть ненадолго подходящее туловище, как, например, теперь при разработке данной технологии, которой нет ни в одном плане и над которой я втайне и без каких бы то ни было гарантий работаю уже целый год. — И тут Вильде взревел, как обычно ревел лишь Харра: — Значит, здесь что-то не так!

И снова тишина. Наверно, было бы лучше, если бы Вильде обговорил все это со мной и с Босковом. Я попытался смягчить его слова, я сказал:

— Существуют планы, и существуют замыслы, и да будет вам известно: противники нового встречаются не только у нас в институте.

— Да не об этом сейчас речь, — отозвался Вильде, — извините, господин доктор, я говорю не о противниках вообще. Я говорю о вполне конкретных случаях безответственного разбазаривания средств. Так, например, в старом здании накопилось научной аппаратуры общей стоимостью более чем на сто тысяч марок. Как мне удалось выяснить, все эти приборы были заказаны семь лет назад, поставлены институту три года назад и с тех пор лежат у нас в подвале без всякого применения, в заводской упаковке, и ни один человек не может сказать, кто и зачем их вообще купил.

По залу прошел шум, с каждой минутой он все усиливался. История, которую раскопал Вильде, была для меня внове и сильно отдавала предшественником Кортнера, чью манеру хозяйничать я тоже имел удовольствие наблюдать. Кортнер, на которого теперь устремились все взоры, сидел с безучастным видом, но всем было заметно, что его щеки при упоминании об этой истории стали белыми как мел.

Когда Вильде с тем же пылом продолжил свою речь, внимание ему было обеспечено тотчас:

— Во-вторых, мы имеем дело с коренным несоответствием, которое я сейчас постараюсь четко сформулировать. Когда меня пригласили сюда, мне сообщили следующее: если я с применением научных методов займусь оптимизацией планов исследований, вопрос об экономической эффективности капиталовложений за последние пять лет станет ключевым вопросом для всего последующего планирования. Вам, доктор Киппенберг, вам, во всяком случае, полагалось бы это знать. И поэтому я вас спрашиваю: меня пригласили сюда с вашего ведома или, наоборот, против вашей воли?

Я сидел на стуле, расслабившись, склонив голову к плечу и глядя прямо в лицо Вильде. Хотя подозрение было оскорбительное, я не был в обиде на этого задиру.

И лишь вскользь я подумал: сам ли я искал неизбежного столкновения с Вильде или просто учитывал подобный риск. Я молчал, у меня и в мыслях не было с оскорбленным видом отмахиваться от его слов. Но отвечать ему я тоже не стал — уж слишком несправедливым все-таки было его обвинение.

Ответил ему Босков. В таких и в подобных ситуациях мы безоговорочно заступались друг за друга.

— Многое, — сказал Босков, пыхтя, но спокойным голосом и повернувшись лицом к залу, а спиной ко мне, — многое очень и очень непросто. Но одно вполне просто, и коротко, и ясно: приглашение тебя в институт, товарищ Вильде, произошло исключительно по инициативе доктора Киппенберга. Я, к примеру, сам понимаешь, как это бывает, я, к примеру, думал, для нас это непозволительная роскошь, но Киппенберг убедил меня, что в этой лавочке пора вымести сор и паутину из всех углов и что он уже три года ищет именно такого специалиста, как ты. Поэтому я предлагаю, чтобы ты для начала изложил свои проблемы на партийном собрании, а потом мы их вынесем на производственное совещание… Это во многом нам поможет, но на сегодня об этом хватит.

Напряжение, сильное нервное напряжение потихоньку спало. Разрешилось в смех, ибо в зале возник доктор Шнайдер, и Харра тотчас обрушил на него свой громовой рык:

— Это ты, Шнайдер? Откуда это ты заявился к шапочному разбору? — Потом его взгляд упал на Юнгмана, и он спросил с удивлением: — Что здесь вообще происходит? По-моему, ты пришел много раньше.

— Это был не он, это была фрау Дитрих, — выкрикнула с места фрау Дегенхард.

И на это Харра:

— По-моему, у вас не в порядке зрение, иначе бы вы и сами увидели, что перед вами Юнгман, а не фрау Дитрих.

Общее веселье захватило и Вильде. Но время-то уходило, и поэтому я призвал:

— Кончай, Харра, сядь и молчи.

А Шнайдеру сказал:

— Пошли дальше. А вас мы ждем с трех часов.

Конференц-зал был расположен в подвале и хорошо вентилировался, хотя не имел окон. Лампы дневного света убивали всякое чувство времени. Так было и сегодня. А кто у нас обращает внимание на Кортнера, который всегда только и знает, что поглядывать на часы? Лишь когда фрау Дегенхард сказала мне: «Скоро половина пятого, мне пора», — я спохватился, что сегодня речь шла именно о том, чтобы принять окончательное решение.

Но дискуссия сбилась с основного пути и затерялась в деталях. Это не соответствовало моей обычной манере строгого председательства, но Босков едва заметным кивком недвусмысленно приказал мне не нарушать естественного хода событий.

После того, как опоздавший Шнайдер как-то неловко и растерянно уселся подле фрау Дитрих, я вызвал Юнгмана, который, весь залившись румянцем, поднялся на возвышение и начал покрывать доску технологическими схемами. Полубольной от волнения, он выудил из карманов халата целую стопку мятых бумаг, пытаясь найти прибежище в своих записях. Шнайдер, поначалу все еще какой-то странно рассеянный, соизволил наконец подойти к доске, чтобы оказать помощь Юнгману. Когда он в верхней части одной из схем демонстрировал производство продукта и энергозатраты, вдруг подал голос Харра. Я хотел приостановить начинающийся спор, но Босков снова удержал меня кивком от вмешательства и переключил мое внимание на Хадриана.

Ибо Хадриан против обыкновения не дремал, а слушал — и слушал крайне внимательно — и даже попросил слова. В средней части юнгмановской схемы, а также на другой доске, которую Шнайдер покрывал формулами и уравнениями, он углядел такое, что следовало уточнить, и чем скорей, тем лучше, поскольку иначе будет трудно, очень трудно. И Хадриан поднялся с места, серый, измятый, и вышел к доске и взял у Юнгмана мелок.

— Можно предполагать, — начал он, — что будущие теплопотери при подготовке каким-нибудь образом… в лаборатории… — за разговором он, глубоко затягиваясь, курил свою неизменную сигарету, выпускал клубы серого дыма и руками стирал с доски, отчего его серый костюм за несколько минут сверху донизу покрылся мелом. — Это очень сложно, — бросил он в зал, — потому что скользящее преобразование… сдвоенный клубок реакций… так что все… одно с другим как-то…

Выкрик Харры:

— Ты хочешь сказать, не как-то, а, чтобы понятнее выразиться, что, приняв в целях упрощения адиабатическую систему, мы можем точно измерить выигрыш в энтропии, ведь ты же это хотел сказать, верно?

— Да, — согласился Хадриан благодарным тоном, — именно это я и хотел сказать, как то…

Юнгман, преодолевший наконец свои экзаменационные страхи и сомнения, порылся в бумажках и с жаром возразил Харре:

— Это открытая система! Ее надо выдерживать изотермически! Тогда следовало бы минимизировать разность двух функциональных значений…

— Пока суммарный ΔG не станет равен нулю, так, что ли? — сардонически воскликнул Харра и тоже потопал к доске. — Я вам, алхимикам и колдунам, докажу, что в этом случае вообще больше ничего не произойдет! На море полный штиль, а молекулы уныло блуждают по вашему реактору, пока в неизменном виде не спустятся в нижнюю часть…

Мы оба, Босков и я, внимательно следили за этой перепалкой. От меня не ускользнуло, как сильно подействовало на Боскова это объединенное выступление Юнгмана, Шнайдера, Харры и Хадриана, я припомнил, как несколько часов назад он мне сказал: «Сперва, Киппенберг, вы должны меня убедить», а что могло быть убедительнее, чем этот квартет на возвышении? Они ведь не только спорили, они заодно вырабатывали общее мнение, каждый приходил к своему выводу, а от него — к общему согласию. Но прежде всего они стимулировали друг друга: Юнгман забыл про свои экзаменационные страхи, Шнайдер проявлял все признаки отличного настроения, у Харры высокий лоб мыслителя избороздили складки сосредоточенности, а Хадриан, облаченный в перепачканный мелом мешковатый костюм, выглядел подтянутым как никогда прежде.

Когда Кортнер, демонстративно покашливая и не прощаясь, вышел из конференц-зала, Босков наконец опомнился. Его взгляд встретился с моим, и он кивнул мне. Решение было принято. Босков будет «за». Я с облегчением вздохнул. Только теперь я почувствовал себя по-настоящему сильным. Только теперь я понял, что дело будет сделано.

И я прекратил дискуссию. Но прежде чем распустить народ, я назначил на завтрашнее утро в девять часов — ну хорошо, пусть будет восемь — новую говорильню. Все стихли, и эту тишину нарушил Вильде:

— Правильно ли я понял, что этот срок будет включен в сетевой план как официальный запуск?..

Тут Босков встал и обратился к аудитории:

— Я думаю, все согласятся со мной, что, если мы приложим все силы, дело будет сделано.

В сумятице поспешного ухода каждый хотел напоследок выяснить какой-нибудь вопрос. Кончилось тем, что Леман и Вильде вообще сцепились.

— Господа, господа, может, вы обратитесь в конфликтную комиссию, — взывал я, когда меня хотели сделать третейским судьей.

Леман задребезжал:

— Что касается оценки опытной аппаратуры…

— Да ты рехнулся, — перебил я, — на черта тебе здесь «Роботрон», это можно прикинуть на логарифмической линейке.

— Совершенно верно, теперь, прошу прощения, преимущественным правом пользуются экономические анализы!

— Только без паники, — сказал я, — вам понадобится по меньшей мере два дня, пока вы подготовите для машины ваши материалы.

— Из чего следует, — взрывается Леман, — что машина вообще никому больше не нужна.

Когда Хадриан, Шнайдер и Юнгман удалились в направлении отдела химии, Харра овладел бригадой вычислителей, а всем остальным была обещана встреча завтра утром, зал наконец опустел, и в нем остались только Босков, фрау Дегенхард да я.

Босков уговаривал фрау Дегенхард, которая торопливо складывала сумку.

— Ты самый подходящий для нас человек, чтобы облегчить нам работу в ближайшее время, понимаешь, как оно получается, у нас масса всякой писанины, и протоколировать надо…

— …и укладывать детей спать, и готовить им завтрак, и проверять домашние задания, и стирать белье. — Фрау Дегенхард поднялась с места. — Боюсь, что я все-таки не самый подходящий для вас человек.

На добродушном лице Боскова появилось то смешанное выражение озабоченности и неудовольствия, какое появлялось всякий раз, когда он не желал примириться с какими-нибудь очевидными фактами.

— А сколько им лет, твоим пацанам? — спросил он.

— Клаудии — восемь, Томасу — десять, Михаэлю — двенадцать.

Я слушал эти разговоры вполуха. Я смотрел на доску, на полустертые чертежи Юнгмана, на технологическую количественную схему. Я пробежал глазами формулы и расчеты, которые неоднократно менялись и переписывались, и вдруг понял то, что в пылу спора осталось для меня, да, вероятно, и для других, незамеченным: человек бывает порой куда как несообразителен. Я считал в голове, приблизительно, в грубом приближении, считал в обратном порядке — до исходного количества вещества — и выяснил, что нам потребуется для закладки такое количество одних только растворителей, какого не осилит ни одна из имеющихся в институте лабораторий.

Это открытие заставило меня задуматься. Если ход моих рассуждений не содержит логической ошибки, что должно выясниться в самом ближайшем будущем, мы столкнулись с первой из множества предстоящих нам критических ситуаций. Я вспомнил, как фрау Дитрих настойчиво втолковывала мне, что без кооперирования с надежным партнером нам это дело не поднять. И еще я подумал про доктора Папста. Не будь несчастного случая с его женой, я мог бы еще на день удержать его в Берлине. Теперь мне казалось, что он слишком дешево от нас откупился. Но так или иначе, а он уехал, и мне, как я понимаю, не оставалось ничего другого, как отправиться за тридевять земель вдогонку. Во всяком случае, поговорить с ним следовало непременно, но не завтра, да и не послезавтра, пожалуй, не стоит пороть горячку. Тюрингцы ведь тоже могут кое-что для нас сделать. Теперь я жалел, что мы до сих пор не сделали для них, да и для других тоже, хоть немногим больше.

Босков тем временем принял следующее решение:

— Мы проведем дома военный совет. И завтра я тебе скажу. Твои дети уже сто лет у меня не бывали, вот возьмем и сунем их на ближайшее время к нашим ребятам. Это развяжет тебе руки.

— Уж и не знаю, — отвечала фрау Дегенхард, и вид у нее был теперь утомленный и поблекший. — В конце концов, вам и своего народа хватает.

— Пустое, — отозвался Босков. — Там, где сыты одиннадцать ртов, хватит еды и для четырнадцати.

— Ишь ты, ишь ты, — вмешался я, — это для меня что-то новенькое. Насколько мне известно, у вас всего семь внуков.

— Да понимаете, — ответил Босков, — у нас уж так заведено, что мы и кошек присчитываем. В конце концов, кошки у нас тоже получают свою порцию молока и кусок хлеба.

— Если от одиннадцати отнять семь, получится четыре. Не вы ли когда-то торжественно поклялись не держать в доме больше двух кошек?

Тут Босков покраснел и, не глядя на меня, промямлил:

— Понимаете, все верно, но мой голос оказался в меньшинстве, потому что именно я должен был отнести Клеопатру к ветеринару, а пока я собирался, понимаете, кот меня опередил, ну и пришлось оставить ей двух котят.

— Такова жизнь, — лаконично прокомментировала фрау Дегенхард.

Зазвонил телефон. Фрау Дегенхард сняла трубку и назвала себя. Потом спросила:

— А кто его спрашивает? — опустила трубку, зажала ладонью микрофон и задала еще один, вполне естественный вопрос, но уже другим голосом и в упор глядя на меня: — Хотите ли вы поговорить со своей знакомой, которая не желает называть себя?

— Дайте трубку, — ответил я.

Видит бог, у меня хватало забот, и, беря трубку, я понятия не имел, что меня ждет. Почему вдруг эта неожиданная резкость в голосе фрау Дегенхард, почему ее лицо вдруг приняло замкнутое, я бы даже сказал, оскорбленное выражение? Я приложил трубку к уху и сказал:

— Киппенберг слушает.

Полузабытый и такой знакомый голос снова заставил меня стать одновременно актером и зрителем: конференц-зал, возвышение, исписанные доски, стол, кафедра, телефон, Босков укладывает свой портфель, фрау Дегенхард не сводит глаз с Киппенберга. А Киппенберг говорит по телефону, и лицо его лишено какого бы то ни было выражения. Сцена в конференц-зале постепенно затемняется, из затемнения возникает будка телефона-автомата. Отчетливо, крупным планом девичья фигура. Это Ева. По зеркально поблескивающим стеклянным стенам проплывают огни едущих мимо машин. С улицы доносится приглушенный шум. Вечерний час пик.

Сколько миновало времени с тех пор, как Киппенберг в последний раз видел Еву? Понедельник, ночь, позавчера. С тех пор произошло очень много разных событий. Часть идеала готова воплотиться в действительность. А склонность к раздумью, смутное сознание, что не все в твоей жизни обстоит как надо, могли просто оказаться не угаданным тобой началом: твое «я» хочет быть перевернутым до основания, едва какое-нибудь действие даст тому необходимый импульс. Нынешний день принес с собой много решающего, принес и само решение. Преобразования начались. Ева является составной частью этого преобразовательного процесса. Она — мятеж, она — беспокойство. Про нее можно забыть, но от этого она не станет менее действенной.

— Трудно сказать, не знаю, — это Киппенберг говорит в телефон. — Если и да, то не раньше восьми. А уж когда перевалит за восемь, тогда больше не имеет смысла. В общем, после половины девятого ты меня не жди.

Он говорит очень деловито, но приветливо. Звонок его обрадовал, он не испытывает ни тени смущения от того, что те двое слышат каждое его слово: какие бы чувства он ни испытывал, по его голосу этого все равно не угадаешь. Вот почему его крайне удивляет, что телефонный разговор совершенно очевидным образом действует на фрау Дегенхард.

Во всем разговоре только одно главное слово «ты»: «после половины девятого ты меня не жди». Фрау Дегенхард смотрит прямо в лицо Киппенбергу. Сказанное Киппенбергом «ты» положило конец многолетней иллюзии. Она настолько хорошо знакома с жизнью Киппенберга, что ей известно: в этой жизни нет никого, к кому он мог бы обращаться на «ты». Мужчины — еще возможно, но ведь звонила-то женщина. «А кто его спрашивает?» Пришлось довольствоваться ответом: «Я знакомая доктора Киппенберга, и он ждет моего звонка». Этот человек, жена которого находится в Москве, просто не имеет права ждать чьего-то звонка, особенно когда звонит такой молодой голос.

Киппенберг замечает в лице фрау Дегенхард что-то очень для себя удивительное, что-то непонятное замечает, но не воспринимает до конца, потому что разговаривает он с Евой, а следовательно, до конца поглощен этим занятием.

— Да конечно же, получится, — говорит он, — насчет твоей работы. Мне туда надо будет съездить. Скоро. Вероятно, в начале той недели.

И голос Евы:

— В начале той недели будут каникулы. Я тоже поеду.

И опять эта ее прямота, не оставляющая никаких сомнений в том, что она твердо решилась преодолеть самую последнюю дистанцию, которая их еще разделяет. Так почему же, черт побери, в Киппенберге все восстает против ее решимости? Когда доктор Папст сказал, что всего бы лучше этой девушке приехать к ним, чтобы он сам мог увидеть, что она собой представляет, у Киппенберга и в мыслях не было тащиться за тридевять земель вместе с ней. Хотя нет, не надо себя обманывать, в мыслях-то было. С первой минуты ты хотел эту девушку, ты желал ее, сам себе в том не признаваясь, на границе между сном и бодрствованием, когда можно пережить невероятнейшие приключения, чтобы к утру снова их забыть, и не только на этой границе, но и сознательно тоже, не испытывая ни малейшей вины, в те незабвенные минуты в машине, стоянка у вокзала Фридрихштрассе, позавчера вечером, с тех пор не прошло и сорока восьми часов. Но хотеть там или желать, думает Киппенберг, и глаза у него становятся узкими, как две щелочки, — это одно, а жизнь — это совсем другое, и лишь осмотрительный, бесстрастный разум способен совладать с нею.

Может, и в самом деле бывают на свете чувства более сильные, чем те, которые до сих пор пропускала к Киппенбергу цензура его разума, может, и бывают, кажется, так, надо бы всерьез об этом подумать. Впрочем, как бы то ни было, он не собирается наскоро и между делом отдаваться какому-нибудь чувству. Если он сумеет обнаружить в себе великий потенциал заботы, близости, раскованности, он постарается его сберечь, чтобы таким путем прийти к единственному человеку, от которого его, судя до всему, до сих пор отделяет непреодолимая дистанциям прийти к Шарлотте.

— Посмотрим, — говорит Киппенберг, — я попробую хоть на полчасика. Но обещать ничего не могу. Мы связаны сроками, и слишком многое поставлено на карту. Хорошо, тогда позвони завтра, я не могу сейчас долго разговаривать.

Всего наилучшего, тебе тоже, Киппенберг кладет трубку.

Я проговорил по телефону всего полторы минуты и не мог понять, как это фрау Дегенхард за те же полторы минуты так резко переменила свое решение. Она теперь и слышать не желала о том, чтобы участвовать в нашей работе, она и не думала отдавать детей Боскову, во время занятий даже речи быть не может, а на той неделе, когда начнутся каникулы, она вообще предпочла бы взять несколько дней отпуска и съездить с детишками к своей матери.

Босков от изумления лишился дара речи. В поисках объяснения он переводил взгляд с меня на фрау Дегенхард, а с нее обратно на меня, и выводы, к которым он пришел таким образом, были, как выяснится впоследствии, не так уж чтобы высосаны из пальца. Он разволновался, громко запыхтел, но сумел обуздать свой холерический нрав:

— Смешно как-то получается! Всякий раз, когда у нас здесь на самом деле что-то происходило, тебе казалось, будто тебя держат вне игры, ты даже, помнится, жаловалась на это…

— Ну, жаловаться-то я навряд ли жаловалась, — очень решительно возражала фрау Дегенхард. — И вне игры я себя на этот раз совсем не чувствую. А кроме того, теперь мне и впрямь пора домой.

Однако и после этих слов она не ушла и только старалась не встречаться с Босковом глазами.

— Н-да, — сказал Босков. — До меня хоть и не сразу, но доходит все. — Он испытующе глянул на меня, и я подумал, что он хотел бы поговорить с фрау Дегенхард наедине. Но он сказал: — Можете спокойно оставаться здесь, коллега Киппенберг. Понимаете, дело в том, что мы уже перед этим занеслись в немыслимые выси и спокойно болтали всякий вздор. А ты, — и он взял фрау Дегенхард под руку, — ты произвела на меня очень приятное впечатление своей самоиронией. Я думал, у тебя уже все это позади. Но очевидно, бывают люди, которые вдруг спохватываются, что они до самой смерти кому-то чего-то не простят. В общем, чтобы коротко и ясно: ты до сих пор не забыла, что доктор Киппенберг подсунул тебя доктору Шнайдеру, но на самом деле все обстояло не так. Я это объяснил коллеге Киппенбергу, поскольку я знал, что в противном случае ты так с собой и не справишься. Словом, не начинай теперь по новой. Возьми себя в руки. Не начинай любоваться собой в оскорбленных чувствах, для которых, кстати сказать, никогда не было оснований. Я говорю тебе, как все было на самом деле, и говорю при Киппенберге, потому что тебя необходимо лечить лошадиными дозами, чтобы раз и навсегда положить конец этим глупостям.

— Ты, наверно, воображаешь, что, раз ты партийный секретарь, тебе можно совать свой нос куда надо и куда не надо, — сердито огрызнулась фрау Дегенхард.

— Вот так-то оно лучше, — отозвался Босков. — Заведись как следует, от этого становится легче. Если есть на сердце еще что-нибудь, выкладывай. А когда мысли прояснятся, мы с тобой продолжим наш разговор, что делать с детьми, чтобы ты на сей раз по-настоящему была с нами.

Больше она ничего не сказала.

Вообще-то мне надо было теперь побывать в лаборатории у Хадриана и Шнайдера, а потом заглянуть в машинный зал. А после всего этого я бы еще охотно посидел часок в кафе-молочной, наслаждаясь тем ощущением безымянности, которое открыл для себя несколько дней назад. Но я обратился к фрау Дегенхард:

— Вы торопитесь, а мы здесь разводим канитель. Знаете что? Я вас отвезу домой.

— Вот это здорово! — воскликнул Босков. — Еще минуточку. Я не знаю, буду ли я здесь, если вы потом вернетесь в институт. Потому что с вами мне еще тоже надо поговорить. История с Вильде и с сетевыми планами, о которых я ровным счетом ничего не знаю… — Голова Боскова угрожающе побагровела. — В плане об этом нет ни слова. И если даже я сейчас промолчу, то потому лишь, что вы проявили предусмотрительность, но провести вы меня все равно не провели, дорогой, и, когда самое трудное с Папстом останется позади, вам придется кое-что объяснить.

Я выдержал взгляд Боскова, потому что вообще — и уже давно — хотел ему сказать всю правду. Но сперва надо распрямить свои кривые дорожки. Потому что Боскова не убедишь словами. Только сделанное заставит его поверить, что я стал другим, вернее, что я хочу стать другим. Все это было для меня очень серьезно.