Кодекс Магических Зверей I

Глава 21

Сознание вернулось волной огненной боли. Последний удар ребром сапога в бок не столько разбудил, сколько выдернул меня из чёрной пустоты. Воздух с хрипом ворвался в лёгкие, обжигая горло металлическим привкусом крови.

Я лежал на спине, уставившись в потолок. Казалось, что чувствовал боль каждой клеткой тела уже вечность, но тишина была обманчива. Её нарушало тяжёлое дыхание и глухие, методичные звуки разрушения.

С трудом, преодолевая спазмы в рёбрах и пульсацию в висках, я повернул голову. Картина, открывшаяся взгляду, была ужасна.

Лавка, которую с таким трудом приводил в порядок, была разгромлена. Полки у стен покосились, многие склянки валялись на полу, растёкшиеся лужицы разноцветных настоев и порошков смешивались друг с другом. Сено из клеток выдрано и разбросано повсюду, будто здесь бушевал ураган. Мой стол был сдвинут, табуретка опрокинута. В углу, прижавшись к стене, неподвижно лежал Люмин, его меховой бок слабо вздымался и опускался. Слава богу, он жив, просто оглушён.

Но центром этого маленького ада был угол у очага.

Коренастый детина с кривым носом стоял над ящиком Кроха, вернее, над тем, что от него осталось. Хлипкие доски были просто проломлены ударом сапога. В его руках до сих пор был Крох, что был одновременно жалок и величественен. Грязная шерсть стояла дыбом, спина напряглась. Глаза горели нечеловеческой, холодной ненавистью

— Смотри, алкаш, — прохрипел он, оборачиваясь ко мне. — Сейчас твоя тварь танцевать будет!

Кривоносый встряхнул зверя, который зарычал и забился в его руках. Крох царапался, кусался, вырывался, но силы были несоизмеримы.

— Держи его крепче! — бросил тощий с другого конца комнаты, не отрываясь от обыска моих запасов.

Коренастый прижал Кроха к полу, вдавив колено ему в грудь. Зверь захрипел, задыхаясь, его глаза метались в бешенстве, и вдруг остановились на мне.

— Не трогай его… — выдавил я, пытаясь приподняться на локтях.

— Лежать! — рыкнул большой, подойдя ко мне, и ткнул носком сапога в плечо. — Смотри и запоминай.

Коренастый ухмылялся. Одной рукой он зажал задние лапы Кроха, другой обхватил его переднюю, уже сломанную и криво сросшуюся лапу. Зверь забился ещё сильнее, выгнулся, пытаясь дотянуться зубами до руки мучителя. Звуки, что вырывались из его горла, были не рыком, а чем-то между визгом, воем и предсмертным хрипом.

— Видишь, Эйден? — он посмотрел прямо на меня, смакуя мгновение. — Сейчас будет самое интересное.

Он не просто дёрнул лапу, а сделал это медленно, с отвратительным, расчётливым усилием. Раздался приглушённый щелчок, после которого Крох взвыл. Это был не крик боли, а звук полного крушения.

Тело зверя обмякло. Взгляд, ещё мгновение назад пылавший яростью, погас. В сапфировых глазах не осталось ничего — ни ненависти, ни страха, лишь пустота.

Коренастый с отвращением отбросил его в сторону. Крох тяжело шлёпнулся на грязный пол рядом с разбитым ящиком и замер. Лишь бока слабо, прерывисто поднимались.

Закончив, троица собралась у двери. Тощий потряс передо мной моими же монетами.

— Спасибо за приём, — усмехнулся он. — Но это так, на мелкие расходы. Основной долг за тобой.

Он наклонился вперёд.

— Пять золотых марок, Эйден. Пять.

— У меня нет таких денег, — произнёс я, чувствуя, как от боли кружилась голова.

— Знаем, что нет, мы хорошо все проверили, — ухмыльнулся большой. — Поэтому будешь искать.

Он поднял палец.

— Даём тебе неделю, понял? Потом придём снова, и, если не получим оплату…

Его взгляд медленно прошёлся по лавке, задержался на неподвижном Люмине, скользнул по бесформенному комку шерсти у очага.

— Тогда закончим начатое. Сожжём твою лавку, поиграем со зверьми, да и с тобой повеселимся.

Он повернулся, толкнул дверь плечом и вышел. Остальные последовали за ним.

Дверь осталась распахнутой. Холодный вечерний воздух ворвался внутрь, но даже он не смог вытеснить ауру насилия, страха и разбитых надежд.

Я не знал, сколько пролежал, уставившись в открытую дверь и сгущающиеся сумерки. Минуту? Десять? Время потеряло всякий смысл. Каждая часть тела кричала о боли, голова гудела, будто внутри работал кузнечный молот. Ребра ныли при каждом вдохе, губа распухла и разбита, из носа сочилась кровь, но тишина была хуже боли.

Тишина и чувство сокрушительного поражения. Мысль о том, что они могут вернуться, заставила меня пошевелиться. Страх за тех, кто остался здесь, оказался сильнее собственных чувств.

Уперевшись ладонями в липкий от разлитых зелий пол, поднялся. Мир поплыл, в глазах потемнело. Я схватился за край стола, чтобы не рухнуть, и стоял так, дыша через силу, пока помещение не перестало вращаться.

Шатаясь, доплёлся до двери, ухватился за косяк и с трудом закрыл тяжёлую дубовую дверь. Щелчок засова прозвучал невероятно громко в тишине.

Опираясь на стены, двинулся к месту, где лежал Люмин. Сердце бешено колотилось от страха. Осторожно, превозмогая боль в согнутых пальцах, коснулся его дрожащего бока и перевернул зверя. Глаза Зайцелопа были закрыты, но, когда я провёл рукой по голове, он слабо дёрнул ухом и издал тихий, жалобный писк.

— Люмин… — голос сорвался. — Прости… прости меня.

Я осторожно ощупал его тельце, шею, лапы. Насколько мог судить, ничего не сломано. На боку, там, куда пришёлся удар, краснела начинающаяся гематома. Скорее всего, сильный ушиб и, возможно, лёгкое сотрясение. Он открыл глаза, и огромные янтарные зрачки, в которых читались боль и недоумение, сфокусировались на мне. Он ткнулся мордочкой в мою ладонь и снова пискнул, уже чуть громче.

Слёзы, горячие и солёные, подступили к глазам. Я сгрёб его в охапку, прижал к груди, игнорируя боль в рёбрах, и просто сидел на корточках, слушая его быстрое, испуганное дыхание. Он жив и цел — это маленькое, хрупкое чудо в море дерьма.

Осторожно положив Люмина на уцелевший табурет, повернулся к разбитому ящику, где лежал Крох. Он был на том же месте, куда его швырнули. Когда я приблизился и опустился на колени, то увидел, что его бок очень медленно, прерывисто поднимался.

Я осторожно протянул руку, чтобы не спугнуть, если в нём ещё оставалась хоть капля сознания.

— Крох… — прошептал я. — Держись. Держись, боец.

Взял зверя на руки. Он был на удивление лёгким, почти невесомым. Его тело, и без того истощённое, казалось, состояло лишь из костей и спутанной шерсти. Крох не сопротивлялся, не пытался укусить, а просто тяжело и прерывисто дышал. Его глаза были прикрыты, лишь веки мелко дрожали.

Перенёс его на стол, и масштаб повреждений предстал передо мной во всей своей жестокой ясности.

Шерсть на его боках и спине спутана в колтуны, склеена засохшей кровью, гноем и уличной грязью. Под ней проступали старые, плохо зажившие царапины и свежие, сочащиеся сукровицей ссадины, оставленные грубыми руками пьяниц, но главное — левая передняя лапа неестественно вывернута, с явным, уродливым углом посередине предплечья. Повторно сломанный перелом — это видно невооружённым глазом. Сустав вокруг сломанного места распух, стал багрово-синюшным, кожа натянулась и горела под моими пальцами.

Я сглотнул комок в горле. Гнев снова пронзил меня, но тут же подавил его. Сейчас нужны не эмоции, а навыки. Я — врач, и мой пациент умирал от боли, шока и истощения.

Тщательно вымыл руки, несмотря на то, что мои пальцы дрожали от боли и адреналина, затем приготовил всё необходимое: ведро с водой, мягкие, чистые тряпицы, «Экстракт Железнолиста», длинные щипцы, ножницы, узкие полоски ткани для шины и две относительно ровные и гладкие дощечки от разбитого ящика.

Сперва нужно очистить раны. Я взял мягкую тряпицу, смочил её в воде и начал с краёв, осторожно, миллиметр за миллиметром, отмачивать и счищать засохшую грязь и кровь. Крох вздрагивал при каждом прикосновении, предупреждающее рычание рождалось где-то в глубине его груди, но он не кусался. Казалось, в его взгляде смешались привычная ненависть, немыслимая боль и… капля усталого ожидания.

Я работал медленно, терпеливо, постоянно бормоча успокаивающие слова, хотя и не был уверен, что зверь их понимает.

— Всё хорошо… Сейчас будет чисто… Держись, боец… Почти…

Когда основные загрязнения были удалены, я взял новый тампон, пропитал его разведённым «Экстрактом Железнолиста» и начал аккуратно обрабатывать каждую ссадину, каждую царапину. Антисептик щипал, заставляя Кроха напрягаться, но он снова терпел. Его чёрный, влажный нос судорожно вздрагивал, улавливая резкий запах лекарства.

Перед моими глазами то и дело всплывали системные подсказки, подтверждая мои диагнозы:

[Состояние: Критическое. Множественные инфицированные ссадины и рваные раны. Перелом левой лучевой кости со смещением. Выраженный отёк, гематома, риск некроза. Тяжёлое истощение, обезвоживание, шок]

[Рекомендованные действия: Срочная хирургическая обработка ран. Репозиция перелома под минимальной седацией (при невозможности — мануальная репозиция с фиксацией). Наложение иммобилизующей шины. Инфузионная терапия, антибиотики, обезболивающее]

Седации у меня не было — только руки, знания и жгучее желание помочь.

Самое страшное впереди — лапа. Я вымыл руки ещё раз, мысленно повторяя порядок действий. Нужно сопоставить кости, поставить их в правильное положение и жёстко зафиксировать. Без рентгена, вслепую, ориентируясь только на тактильные ощущения и знание анатомии.

Я осторожно обхватил лапу выше и ниже перелома. Кожа зверя была обжигающе горячей. Крох зарычал, на этот раз громко, и попытался дёрнуть лапу.

— Нельзя, — твёрдо сказал я, усиливая хватку, но не причиняя дополнительной боли. — Сейчас будет больно, но потом станет легче. Доверься мне хоть на секунду.

Наши взгляды встретились. В сапфировых глазах зверя бушевала буря: страх, ярость, недоверие, но где-то в самой глубине, под всеми слоями боли, мелькнула искра осознания. Он видел, что я, которого били так же, как и его, пытался не сломать его, не добить, а помочь.

Рык стих, сменившись тяжёлым, прерывистым хрипом. Крох зажмурился.

Я сделал глубокий вдох. Медленно, с чётким, выверенным усилием, начал тянуть концы сломанной кости навстречу друг другу, одновременно пытаясь вернуть их в естественное анатомическое положение. Под пальцами что-то хрустнуло и сместилось с влажным, кошмарным скрежетом. Крох издал сдавленный, нечеловеческий вопль, его тело напряглось в одной последней, отчаянной судороге, и затем безвольно обмякло. Он потерял сознание от болевого шока.

Я не остановился. Теперь, когда мышцы зверя расслабились, работать проще. Пальцами, как слепой скульптор, нащупал положение костей. Вроде бы… вроде бы стало ровнее. Не могу быть уверен на сто процентов, но это лучше, чем оставлять лапу вывернутой под таким углом.

Быстро, пока зверь был без сознания, наложил на лапу мягкую прокладку из ткани, затем приложил две деревянные планочки с внутренней и внешней стороны предплечья. Плотно, но не туго, обмотал всё узкими полосками ткани, создав жёсткий, неподвижный кокон. Последним штрихом зафиксировал лапу в согнутом, физиологичном положении, примотав её к туловищу ещё одной широкой повязкой.

[Действие завершено: Временная иммобилизация перелома]

[Качество: Приемлемое]

[Рекомендация: Контроль через 12–24 часа. При признаках усиления отёка или посинения ослабить фиксацию]

Я отшатнулся от стола, прислонился к полке и закрыл глаза. Со лба градом катился пот, в висках стучало, а всё тело напоминало один сплошной синяк. Я сделал это. Самый ужасный этап позади.

Крох лежал неподвижно, его бока едва заметно вздымались. Я накрыл его чистой тканью, оставив голову снаружи, и осторожно погладил единственное неповреждённое место — макушку между маленькими ушками.

— Всё… — прошептал я охрипшим голосом. — Теперь спи и борись.

Ещё минуту постоял, глядя на своего пациента, а потом, кряхтя от боли, развернулся и поплёлся на кухню.

Оказавшись на месте, перетряхнул наш скудный запас. Почти пустой мешок ячневой крупы, глиняная банка с остатками застывшего животного жира, свёрток соли, пучок подвявшей зелени и несколько яиц — вот и всё, что у нас оставалось.

Дальше действовал на одном упрямстве, через боль. Развёл в очаге небольшой огонь, поставил котелок с водой. Пока она начала нагреваться, высыпал почти всю оставшуюся крупу, добавил щепотку соли и последний жир, соскобленный ножом со стенок банки. Получилась жидкая, мутноватая похлёбка.

Затем взял два яйца. Одно разбил прямо в кипящий котёл, быстро размешав, чтобы получились хлопья. Второе поставил вариться вкрутую в отдельном котелке.

Пока всё готовилось, вернулся в главный зал. Люмин уже пришёл в себя и сидел возле опрокинутого сена. Он дрожал, но, заметив меня, тихо пискнул и попытался подойти. Я опустился на корточки, и зайцелоп сразу прижался к моим ногам, зарывшись мордочкой в окровавленную ткань рубахи.

— Всё будет хорошо, путешественник, — пробормотал я, проводя ладонью по его шелковистой спине. — Сейчас покормлю.

Немного посидев со зверем, встал и вернулся на кухню. Для себя налил тарелку жидкой похлёбки с яичными хлопьями, в миску Люмина положил оставшуюся зелень, а для Кроха приготовил нечто особое.

Взял немного тёплой похлёбки и процедил её через тряпку, оставив почти чистый, питательный отвар без крупинок и растёр в него варёное яйцо. Зверю нужна энергия, но организм, измученный болью и шоком, не выдержал бы ничего грубее.

Закончив, взял миски и вернулся в главный зал. Свою похлёбку съел стоя, почти не ощущая вкуса. Люмин, уловив знакомый запах зелени, осторожно подошёл к миске и начал есть, тихонько похрустывая.

Доев, я взял миску Кроха и подошёл к столу. Он уже пришёл в себя. Его глаза, тусклые и замутнённые болью, следили за моими движениями. Дыхание стало чуть глубже, но каждый вдох всё ещё давался с усилием.

— Вот, — тихо сказал я, ставя миску рядом. — Попей, это даст силы.

Я не стал кормить его насильно и даже не смотрел прямо на него, просто развернулся и отошёл, делая вид, что занят уборкой.

Сначала была тишина, потом едва различимый шорох. Я замер и вскоре услышал тихий, влажный звук. Один. Потом второй. Он ел. Медленно, с трудом, но ел! Впервые с того момента, как оказался в лавке.

В груди что-то сжалось — странное, щемящее облегчение. Он выбрал жизнь, даже полную боли, даже после всего.

Когда звуки стихли, я обернулся — миска пуста почти наполовину, что для его состояния сродни победе.

Адреналин, что держал меня на ногах всё это время, начал иссякать с пугающей скоростью. Стоило убедиться, что оба зверя относительно спокойны, как расплата накрыла меня целиком.

Боль, до этого загнанная в самый тёмный угол сознания, вырвалась наружу. Рёбра ныли на каждом вдохе, голова раскалывалась, лицо горело, спина отзывалась на каждый удар сапогом. В глазах поплыли тёмные пятна, комната слегка накренилась.

«Дойти до кровати, — упрямо твердил я себе. — Только бы дойти».

Сделал шаг, и нога подкосилась. Пришлось ухватиться за косяк двери. Воздуха не хватало. Оттолкнувшись, я поплёлся через главный зал, цепляясь взглядом за знакомые очертания: стол, полки, клетку… Всё плыло в глазах.

Люмин что-то пищал у моих ног, звук доносился будто сквозь толщу воды. Крох смотрел на меня со стола, и его взгляд, полный боли, казался сейчас единственной чёткой точкой в плывущем мире.

Ещё несколько шагов. Дверь в спальню. Проём. Я ввалился внутрь, почти не чувствуя пола под ногами. Кровать. Мне нужно добраться до кровати.

Последние силы покинули меня, когда оставалось два шага. Ноги окончательно подломились, и я рухнул на грубые доски пола. Перевернуться уже не смог — лежал на боку, прижавшись щекой к холодному дереву, глядя в полумрак комнаты.

Мысли путались и сбивались в клубок. «Люмин… Крох… а если он упадёт?..дверь… закрыта ли дверь?». Паника, тупая и беспомощная, скреблась где-то внутри. Я должен встать. Должен… но тело больше не слушалось. Оно стало пустой, разбитой оболочкой, внутри которой тлели последние угли сознания. Тьма по краям зрения сгущалась, накатывала мягкими, тяжёлыми волнами. Дыхание выровнялось, стало редким и поверхностным.

Последним, что я увидел перед тем, как провалиться в небытие, был свет масляной лампы, пробившийся из главного зала. Он отражался в полу золотой пыльной полосой.

Потом и он погас.

Ребята, за каждую тысячу лайков доп глава! Спасибо за ваш актив!